Читать книгу "Унесённые ветром"

Складывалось впечатление, что он питает глубокое, холодное презрение ко всему южному – и в особенности к самой Конфедерации – и вовсе не намерен этого таить. Именно его дерзкие суждения о государстве заставили Атланту сначала онеметь от изумления, затем холодно выслушивать и, наконец, вспыхнуть праведным гневом. К концу 1862 года мужчины стали отвечать на его приветствия подчеркнуто сухими поклонами, а дамы спешили подозвать к себе дочерей, едва он переступал порог гостиной.

Похоже, ему доставляло особое удовольствие не только ранить искреннюю веру горожан в их Правое Дело, но и выставлять себя в самом дурном свете. Когда люди из лучших побуждений восхищались его отвагой как контрабандиста, он с невозмутимостью отвечал, что всегда дрожит от страха в минуты опасности – точно так же, как и наши доблестные мальчики на передовой. Всем было известно, что в армии Юга трусов нет, и именно поэтому такие слова задевали особенно больно. О солдатах он неизменно говорил: «наши храбрые юноши» или «наши герои в серых мундирах», – но произносил это с таким выражением, что в словах слышалось одно лишь издевательство. Когда восторженные барышни, надеясь на флирт, благодарили его как героя, сражающегося ради них, он кланялся и заявлял, что это заблуждение: за вознаграждение подобного размера он с тем же рвением готов был бы возить товары и для северянок.

С того самого вечера на базаре, когда Скарлетт впервые встретила его в Атланте, он беседовал с ней в подобном ключе; но теперь в его речах со всеми стала слышаться тонкая, едва прикрытая насмешка. Когда его хвалили за заслуги перед родиной, он неизменно отвечал, что прорыв блокады для него – просто доходное дело. А если бы на государственных поставках можно было заработать столько же, добавлял он, неторопливо оглядывая тех, кто как раз наживался на контрактах, – то он давно бы бросил рискованные плавания и принялся бы продавать Конфедерации негодное сукно, песок вместо сахара, испорченную муку и гнилую кожу.

Большинство его замечаний были такого рода, что на них невозможно было возразить, и оттого они становились еще нестерпимее. Уже случались мелкие скандалы вокруг правительственных подрядчиков. Письма с фронта постоянно содержали жалобы на сапоги, разваливающиеся через неделю, на порох, который не вспыхивает, на сбрую, рвущуюся от малейшего напряжения, на гнилое мясо и муку, полную долгоносиков. Жителям Атланты хотелось верить, что все эти дельцы – не из Джорджии, а из Алабамы или Теннесси. Ведь неужели среди местных поставщиков не было людей из самых лучших семейств? Разве не они первыми жертвовали на лазареты и сирот? Разве не они громче всех пели «Дикси» и пламеннее всех жаждали крови врага? Волна народного гнева против тех, кто наживался на военных нуждах, еще не поднялась в полную силу, и потому слова Ретта пока считались лишь доказательством его собственного дурного воспитания.

Но не только намеки на продажность высокопоставленных лиц и не только презрительные речи о храбрости солдат раздражали Атланту. Ретт, казалось, получал истинное наслаждение, вовлекая самых достойных граждан в неловкие ситуации. Он не мог сопротивляться искушению поубавить спесь и пышную риторику лицемеров – точно так же, как мальчишка не может удержаться, чтобы не ткнуть булавкой в воздушный шар. Он ловко разоблачал фанатиков и выставлял напоказ невежественность чванливых ханжей. Делал он это так тонко, с таким вежливым интересом располагая их к откровенности, что жертвы даже не понимали, что произошло, пока вдруг не оказывались на виду у всех – смешными, напыщенными и пустыми.

Пока город принимал его, Скарлетт не строила на его счет никаких иллюзий. Она прекрасно видела, что вся его изысканная галантность и цветистые фразы произносятся с внутренней усмешкой. Она знала, что он играет роль романтичного контрабандиста лишь потому, что эта роль его развлекает. Временами он напоминал ей давних соседей – диких близнецов Тарлтонов с их страстью к розыгрышам или насмешливых Фонтейнов. Но в Ретте было нечто иное: под этой кажущейся легкостью скрывалось что-то злое, почти зловещее, жестокое в своей спокойной утонченности.

Хотя она вполне осознавала его неискренность, всё же ей гораздо больше нравился Ретт в роли героя. Во-первых, тогда ей самой было куда легче объяснять, почему она вообще с ним общается. Поэтому, когда он сбросил маску и, казалось, нарочно задался целью лишиться расположения общества, это раздражало её до крайности. Такое поведение казалось ей глупым. К тому же часть осуждения, обрушивавшегося на него, неизбежно падала и на неё.

Окончательно он захлопнул перед собой двери приличных домов на благотворительном музыкальном вечере у миссис Элсинг. В тот день дом был переполнен: солдаты, находящиеся в отпуске, раненые, прибывшие из госпиталей, милиционеры, матроны, вдовы и юные барышни. Все места были заняты, даже на ступенях широкой лестницы теснились гости. Хрустальную чашу у дверей, куда дворецкий принимал серебряные пожертвования, пришлось опорожнять дважды. Это само по себе означало грандиозный успех: один серебряный доллар стоил теперь шестьдесят бумажек Конфедерации.

Каждая девушка, владевшая голосом или инструментом, успела выступить. Живые картины принимали с восторгом. Скарлетт была в упоении от собственного успеха: они с Мелани исполнили трогательный дуэт «Когда на луг падет роса», а на бис – шутливую песенку «Ах, боже, боже, дамы, это был не Стефан!». Но главным триумфом стало то, что именно её выбрали изображать Дух Конфедерации в финальной постановке.

Она и впрямь выглядела восхитительно: в белой кисее, скромно задрапированной под античность и стянутой красно-синим поясом; со знаменем в одной руке, другой она протягивала коленопреклоненному капитану саблю с золотой рукоятью, принадлежавшую Чарльзу.

Когда представление завершилось, она не удержалась и стала искать глазами Ретта, гадая, оценил ли он её прелесть. К её досаде, он был поглощен каким-то спором и, по-видимому, вовсе на неё не смотрел. По лицам людей, обступивших его, было ясно: его слова привели их в ярость.

Она начала пробираться к этой группе и в наступившей внезапно тишине услышала, как Уилли Гуинан отчетливо произнес:

– Правильно ли я вас понял, сэр? Вы хотите сказать, что Дело, за которое пали наши герои, не священно?

– Если бы вас переехал поезд, разве от этого железнодорожная компания превратилась бы в святыню? – осведомился Ретт тоном человека, смиренно ищущего разъяснений.

– Сэр, – проговорил Уилли с дрожью в голосе, – не находись мы сейчас под этим кровом…

– Боюсь даже вообразить, что бы тогда произошло, – парировал Ретт. – Ведь ваша храбрость известна всем и каждому.

Уилли побагровел, и весь зал смущенно замолчал. Всем стало неловко. Уилли был крепок, здоров и вполне годен к строевой службе, а между тем оставался дома. Конечно, он был единственным сыном у матери, и кто-то ведь должен был защищать штат в рядах милиции. Но среди офицеров, выздоравливающих после ранений, всё же послышались насмешливые смешки, когда Ретт упомянул о его «храбрости».

«Ах, ну почему он не может просто держать язык за зубами! – сердито подумала Скарлетт. – Он портит весь вечер!»

Брови доктора Мида грозно сошлись у переносицы.

– Быть может, для вас самого, молодой человек, нет ничего святого, – произнес он своим торжественным ораторским тоном. – Но для истинных патриотов Юга свято многое. И свобода нашей земли от захватчиков, и права штатов, и…

Ретт выглядел расслабленным, а его голос звучал вкрадчиво, почти равнодушно.

– Любая война священна, – сказал он, – для тех, кто обязан в ней сражаться. Если бы люди, начинающие войны, не называли их священными, какой дурак согласился бы идти на смерть? Но какими бы лозунгами ни воодушевляли ораторы тех идиотов, которых гонят на бойню, какие бы благородные цели ни приписывали конфликтам, корень у всякой войны всегда один и тот же. Деньги. Все войны, по сути, – лишь споры о наживе. Но лишь немногие это осознают. У людей уши слишком плотно забиты грохотом барабанов и пышными речами тех, кто отсиживается дома. Иногда кричат: «Спасем Гроб Господень от неверных!», иногда – «Долой папистов!», иногда – «Свобода!». А иногда – «Хлопок! Рабовладение! Права штатов!»

«При чем здесь вообще папа римский? – недоумевала Скарлетт. – И при чем здесь Гроб Господень?»

Но пока она пробиралась сквозь возмущенную толпу, Ретт с вызывающей легкостью поклонился и направился к выходу. Она хотела было последовать за ним, но миссис Элсинг цепко ухватила её за юбку и удержала.

– Пусть уходит, – заявила она так громко, что слова разнеслись по затихшему дому. – Пусть убирается. Он предатель. Спекулянт. Змея, которую мы пригрели на груди!

Ретт, уже стоявший в холле со шляпой в руке, прекрасно слышал эти слова. Обернувшись, он окинул комнату взглядом. Его взор выразительно задержался на плоском бюсте миссис Элсинг; он вдруг усмехнулся, отвесил поклон – и скрылся за дверью.

Миссис Мерривезер возвращалась к себе в экипаже тети Питти, и едва четыре дамы разместились внутри, как она разразилась негодованием:

– Что ж, Питтипэт Гамильтон! Полагаю, теперь вы вполне довольны!

– Чем именно? – в испуге воскликнула Питти.

– Поведением этого несносного Батлера, которому вы даровали приют в своем доме.

Питтипэт вся затрепетала, будучи слишком ошеломлена этим обвинением, чтобы припомнить: миссис Мерривезер и сама неоднократно принимала его у себя. Мелани и Скарлетт помнили об этом прекрасно, но обе, воспитанные в строгом почтении к старшим, предпочли промолчать. Они лишь потупили взоры, рассматривая свои руки в митенках.

– Он нанес оскорбление всем нам – и самой Конфедерации тоже, – продолжала бушевать миссис Мерривезер, и её пышная грудь ходуном ходила под блестящей отделкой платья. – Заявить, что мы проливаем кровь ради наживы! Утверждать, будто наши вожди коварно лгали нам! Таких людей следует бросать в темницу. Да-да, именно так. Я непременно переговорю об этом с доктором Мидом. Был бы мистер Мерривезер жив, он бы быстро нашел на него управу! А теперь послушаете меня, Питти Гамильтон. Вы не должны больше допускать этого мерзавца на свой порог!

– Ох… – только и смогла вымолвить Питти, глядя на собеседницу с такой мольбой, словно она мечтала провалиться сквозь землю. Она умоляюще взглянула сначала на девушек, которые по-прежнему не поднимали глаз, а после – на прямую спину дяди Питера на козлах. Она знала, что старик жадно ловит каждое слово, и втайне надеялась, что он обернется и вмешается, как порой случалось прежде. Ей хотелось услышать от него: «Полноте, мисс Долли, оставьте мисс Питти в покое», – но Питер оставался неподвижен. Он и сам всей душой не одобрял Ретта Батлера, и бедная Питти это осознала. Ей оставалось лишь вздохнуть и пролепетать:

– Что ж, Долли, ежели вы полагаете…

– Именно так я и полагаю, – отрезала миссис Мерривезер. – Ума не приложу, что вообще побудило вас принимать его у себя с самого начала. После нынешнего вечера в городе не найдется ни одного достойного дома, где ему окажут радушный прием. Проявите же хоть каплю твердости и запретите ему вход.

Она резко обернулась к молодым женщинам.

– Надеюсь, вы обе внимательно слушали меня, – продолжала она, – ибо на вас лежит не меньшая вина: вы слишком уж охотно расточали ему любезности. Просто объявите ему вежливо, но решительно, что его присутствие и его изменнические речи в вашем доме отныне крайне нежелательны.

К этому мигу Скарлетт уже едва сдерживала гнев, точно лошадь, которую грубо осадили на полном скаку. Но она не смела проронить ни слова. Нельзя было допустить, чтобы миссис Мерривезер написала еще одно письмо её матери.

«Старая буйволица!» – в ярости думала она, сжав губы до белизны, пока лицо её заливалось пунцовой краской. – «Каким наслаждением было бы высказать вам в лицо всё, что я думаю о вас и о вашем пристрастии всеми командовать!»

– Я и помыслить не могла, что доживу до того дня, когда услышу столь кощунственные речи о нашем Общем Деле, – продолжала распаляться миссис Мерривезер, всё глубже погружаясь в праведный гнев. – Любого мужчину, который не почитает наше Дело правым и священным, надлежит отправить на виселицу! И я не потерплю, чтобы вы, девочки, обменялись с ним хотя бы единым словом… Господи Боже, Мелли, что с тобой приключилось?

Мелани стала бледнее полотна, глаза её сделались огромными и лихорадочно блестели.

– Я не перестану с ним разговаривать, – произнесла она негромко. – Я не намерена проявлять к нему грубость. И я не закрою перед ним двери этого дома.

Миссис Мерривезер так резко перехватило дыхание, словно она получила ощутимый удар. Пухлый ротик Питтипэт невольно приоткрылся, а дядя Питер даже обернулся на козлах, в упор уставившись на девушку.

«О, если бы мне только достало отваги сказать это самой!» – подумала Скарлетт, и в её душе перемешались зависть и невольное восхищение. – «Как это хрупкое, робкое создание осмелилось восстать против самой миссис Мерривезер?»

Руки Мелани заметно дрожали, но она торопливо продолжала, точно опасаясь, что решимость покинет её, если она умолкнет хоть на миг:

– Я не стану оскорблять его из-за того, что он высказал. Да, было в высшей степени невежливо заявлять такое вслух, и это было крайне безрассудно, но… но ведь именно так размышляет и Эшли. И я не вправе отказывать от дома человеку, чьи мысли созвучны мыслям моего мужа. Это было бы верхом несправедливости.

Миссис Мерривезер с шумом втянула воздух.

– Мелли Гамильтон, за всю свою жизнь я не слыхала столь вопиющей лжи! Ни один Уилкс никогда не выказывал малодушия…

– Я вовсе не утверждала, что Эшли трус, – возразила Мелани, и в её глазах вспыхнул огонь. – Я сказала лишь то, что он думает так же, как капитан Батлер, – только облекает это в иные слова. И, надеюсь, он не станет говорить подобное на музыкальных вечерах. Но в письмах ко мне он был откровенен.

Совесть Скарлетт больно кольнула её: она тщетно пыталась воскресить в памяти, что именно мог написать Эшли, чтобы Мелани решилась на такие речи. Однако содержание многих писем улетучивалось из её головы едва ли не сразу после прочтения. Ей чудилось, что Мелани попросту лишилась рассудка.

– Эшли писал мне, что нам вовсе не следовало затевать войну с северянами. И что нас предали политики и трибуны, без конца повторяющие одни и те же лозунги и подогревающие предрассудки, – торопливо поясняла Мелани. – Он писал, что ни одно благо на свете не стоит той цены, которую эта война заставит нас заплатить. Что в ней нет ни капли величия – лишь грязь, тлен и бесконечное страдание.

«Ах! Так вот о чем было то письмо», – догадалась Скарлетт. – «Стало быть, вот что он пытался сказать?»

– Не верю ни единому слову, – жестко оборвала её миссис Мерривезер. – Вы попросту превратно истолковали его мысли.

– Я никогда не ошибаюсь в том, что касается Эшли, – спокойно парировала Мелани, хотя её губы всё еще мелко дрожали. – Я постигаю его помыслы во всей полноте. Он имел в виду ровно то же, о чем толковал капитан Батлер, только избегал столь грубых выражений.

– Вам должно быть несказанно стыдно сравнивать столь благородного джентльмена, как Эшли Уилкс, с таким проходимцем, как капитан Батлер! Полагаю, вы и сами теперь считаете, будто наше святое Дело не имеет значения?

– Я… я не в силах судить, что именно я чувствую, – начала Мелани уже с меньшей уверенностью, и её недавний пыл стал стремительно угасать, уступая место испугу перед собственной дерзостью. – Я… я готова была бы отдать жизнь за наше Дело – как готов и Эшли. Но… но, вероятно, в этих вопросах стоит полагаться на мужчин, поскольку они наделены большим умом.

– Подобного я еще никогда не слыхивала! – фыркнула миссис Мерривезер. – Придержите лошадей, дядя Питер, вы проскочили мой дом!

Дядя Питер, захваченный перепалкой за спиной, действительно проехал мимо нужного крыльца и теперь осадил лошадь, медленно подавая экипаж назад. Миссис Мерривезер величественно покинула карету, и ленты на её шляпке гневно трепетали.

– Вы еще горько об этом пожалеете, – бросила она напоследок.

Дядя Питер хлестнул вожжами, и экипаж покатил дальше.

– Молодые мисс совершенно позабыли о стыде, доводят мисс Питти до такого плачевного состояния, – укоризненно проворчал он себе под нос.

– Вовсе я не в таком уж и состоянии, – неожиданно возразила Питтипэт, хотя обычно куда меньшие треволнения доводили её до дурноты. – Мелли, дорогая, я сознаю, что ты решилась на это лишь ради меня, и, признаться откровенно, мне было даже лестно видеть, как кто-то осадил Долли. Она невыносимо любит всеми распоряжаться. Откуда в тебе только взялось столько смелости? Но всё же, как ты думаешь, стоило ли тебе так отзываться об Эшли?

– Но это ведь истинная правда, – промолвила Мелани и тихонько всхлипнула. – И мне вовсе не стыдно, что он придерживается таких взглядов. Он полагает эту войну великой ошибкой – и всё же готов сражаться и пасть на поле брани; а ведь это требует куда большего мужества, чем биться за то, во что веришь без тени сомнения.

– Пресвятая Дева, мисс Мелли, полно вам плакать на виду у всей Пичтри-стрит, – простонал дядя Питер, понукая лошадь. – Люди еще невесть что вообразят. Уж потерпите, пока не доберемся до дома.

Скарлетт не проронила ни слова. Она даже не сжала руку Мелани, которую та, ища опоры, доверчиво вложила в её ладонь. Она ведь читала послания Эшли лишь с одной целью – вновь и вновь находить подтверждения тому, что он предан ей одной. А теперь Мелани открыла совершенно иной смысл в тех строках, на которые Скарлетт прежде почти не обращала внимания. Само осознание того, что столь совершенный человек, как Эшли, может разделять убеждения такого неисправимого негодяя, как Ретт Батлер, повергло её в смятение. Она размышляла: «Оба они видят подлинную суть этой войны, но Эшли готов принять за неё смерть, а Ретт – нет. И, как мне кажется, это лишь доказывает, что Ретт попросту проницательнее».

На мгновение она даже устыдилась собственной мысли, сравнивающей Ретта и Эшли.

«Они оба прозревают одну и ту же неприглядную истину», – продолжала она свои раздумья, – «только Ретту доставляет удовольствие смотреть ей прямо в лицо и при этом злить окружающих своими речами, – а Эшли с трудом выносит эту правду».

Всё это невероятно сбивало с толку.

Под нажимом миссис Мерривезер доктор Мид всё же решился на ответные действия – он составил послание в газету. В тексте он не упоминал Ретта Батлера напрямую, но смысл написанного был ясен каждому горожанину. Редактор, который мгновенно уловил в письме дух общественного скандала, распорядился поместить его на второй полосе. Само по себе это стало сенсацией, так как первые две страницы издания обычно были до отказа забиты объявлениями о продаже рабов, мулов, плугов и гробов, предложениями о найме домов, а также рекламой средств от тайных недугов, снадобий для прерывания беременности и эликсиров для возвращения мужской силы.

Письмо доктора послужило лишь первым отчетливым сигналом в набиравшем силу хоре возмущения, который уже начинал звучать по всему Югу. Этот протест был направлен против спекулянтов, наживающихся на тяготах войны, и против тех, кто держал в своих руках правительственные контракты. В Уилмингтоне, ставшим теперь ключевым портом для контрабандистов после того, как гавань Чарлстона оказалась почти полностью заперта канонерками северян, положение дел достигло масштабов явного скандала. Спекулянты буквально наводнили Уилмингтон. Имея на руках огромные суммы наличных, они выкупали целиком все грузы с прибывающих кораблей и удерживали товары, ожидая очередного скачка цен. Такие скачки происходили неизменно: по мере того как нехватка самых необходимых вещей становилась всё острее, стоимость товаров росла от месяца к месяцу. Мирному населению приходилось либо вовсе обходиться без самого нужного, либо приобретать товары по грабительским ценам. Бедняки и люди среднего достатка с каждым днем терпели всё более суровые лишения. Вслед за ростом цен стремительно обесценивались деньги Конфедерации, и чем сильнее падал курс, тем более безумной и неистовой делалась жажда обладания предметами роскоши.

Контрабандистам вменялось в обязанность ввозить в страну предметы первой необходимости, а роскошь дозволялось брать лишь как попутный, второстепенный товар. Однако теперь именно дорогостоящие излишества заполняли трюмы, вытесняя вещи, в которых Конфедерация нуждалась для самого выживания. Люди лихорадочно тратили те деньги, что имели сегодня, на покупку этих роскошных товаров, в страхе, что завтра цены взлетят еще выше, а бумажки Конфедерации окончательно потеряют ценность.

Положение усугублялось тем, что из Уилмингтона в сторону Ричмонда вела всего одна железнодорожная ветка. В то время как тысячи бочек муки и ящиков с беконом портились и гнили на промежуточных станциях из-за нехватки вагонов, спекулянты, торговавшие винами, тафтой и кофе, каким-то загадочным образом всегда ухитрялись доставлять свой товар в Ричмонд уже через два дня после разгрузки в порту.

Слухи, которые прежде передавались шепотом, теперь обсуждались открыто. Люди поговаривали, что Ретт Батлер не только управляет своими четырьмя судами, продавая их содержимое по неслыханным ценам, но и скупает грузы на других кораблях, удерживая их в ожидании выгоды. Рассказывали, будто он возглавляет объединение с капиталом более миллиона долларов и штаб-квартирой в Уилмингтоне, созданное специально для выкупа блокадных товаров прямо на причалах. Утверждали, что у этого синдиката имеются десятки складов в Уилмингтоне и Ричмонде, и эти помещения ломятся от одежды и продовольствия, припрятанных до нового скачка цен. И солдаты, и мирные граждане уже начали ощущать на себе тиски нужды, и ропот против него и подобных ему дельцов становился всё более ожесточенным.

«В службе флота Конфедерации есть много храбрых и преданных родине людей, прерывающих блокаду, – гласили заключительные абзацы письма доктора Мида. – Есть бескорыстные души, которые рискуют жизнью и всем своим состоянием ради того, чтобы Конфедерация выжила. Их имена навсегда запечатлены в сердцах всех верных сынов Юга, и никто не станет завидовать тем скромным денежным выгодам, которые они получают за столь страшный риск. Это благородные джентльмены, и мы чтим их. Не о них веду я речь.

Но есть и другие – мерзавцы, которые прикрываются званием контрабандиста лишь ради собственной наживы. На этих стервятников, ввозящих атласы и кружева, когда наши солдаты умирают в муках из-за отсутствия хинина; нагружающих свои суда чаем и изысканными винами, когда наши герои корчатся от боли без морфия, – на них я призываю праведный гнев и месть народа, сражающегося за самое справедливое из Дел! Я проклинаю этих вампиров, высасывающих кровь из людей, идущих в бой под знаменами Роберта Ли. Эти люди сделали само имя контрабандиста зловонием для всякого истинного патриота. Как можем мы терпеть среди нас этих падальщиков в лакированных сапогах, когда наши мальчики идут в атаку босиком? Как можем мы сносить их шампанское и паштеты, когда наши воины дрожат у походных костров, пытаясь разгрызть заплесневелый бекон? Я призываю каждого верного конфедерата изгнать их из своей среды».

Атланта прочла эти строки. Атланта поняла: оракул высказал свое суждение. И как верные сторонники Конфедерации, жители города поспешили объявить Ретту Батлеру бойкот.

Из всех домов, где его радушно принимали осенью 1862 года, в 1863 году для него остались открыты только двери дома мисс Питтипэт. И если бы не заступничество Мелани, его, по всей вероятности, не приняли бы и там. Тетя Питти впадала в состояние настоящего смятения всякий раз, когда он появлялся в городе. Она прекрасно осознавала, что говорят о ней подруги из-за того, что она продолжает пускать его на порог, но ей по-прежнему не хватало твердости духа, чтобы отказать ему в приемах. Каждый раз, как только он возвращался в Атланту, она упрямо поджимала свои пухлые губы и объявляла девушкам, что на сей раз лично встретит его у дверей и не позволит войти. Но всякий раз, когда он являлся с небольшим свертком в руках и с изысканным комплиментом её красоте, она мгновенно таяла.

– Я просто не представляю, как мне поступить, – жаловалась она. – Он только посмотрит на меня, и я… я до смерти боюсь того, что он может предпринять, если я объявлю ему, что его присутствие нежелательно. У него такая пугающая репутация. Как вы полагаете, он способен меня ударить? Или еще что-то… Ах, Боже мой, если бы только Чарли был жив! Скарлетт, ты должна сама сказать ему, чтобы он больше не приходил, но постарайся сделать это как-нибудь помягче. Ах, какая беда! Я совершенно уверена, что ты его поощряешь, а весь город уже вовсю сплетничает. Если твоя мать когда-нибудь узнает об этом, что она скажет мне? Мелли, перестань быть с ним такой приветливой. Будь холодна и сдержанна, и тогда он сам всё поймет. Ах, Мелли, как ты думаешь, не стоит ли мне написать Генри и попросить его серьезно переговорить с капитаном Батлером?

– Нет, я так не думаю, – отвечала Мелани. – И я не намерена проявлять к нему грубость. Мне кажется, люди ведут себя с капитаном Батлером, словно куры с отрубленными головами. Я просто отказываюсь верить, что он может быть тем ужасным человеком, каким его рисуют доктор Мид и миссис Мерривезер. Он не стал бы утаивать пищу от голодающих. Подумать только, он ведь даже пожертвовал мне сто долларов для сирот. Я убеждена, что он предан нашему Делу и патриотичен не меньше любого из нас, просто он слишком горд, чтобы опускаться до оправданий. Вы же знаете, какими упрямыми становятся мужчины, когда их заденут за живое.

Тетя Питти ничего не смыслила в мужчинах – ни в том, что их задевает, ни в том, что им по нраву, – и ей оставалось лишь беспомощно всплескивать ручками. Что касается Скарлетт, то она давно уже смирилась с привычкой Мелани видеть в каждом человеке только хорошее. Мелани была наивной дурочкой, но поделать с этим было ничего нельзя.

Скарлетт отлично видела, что Ретт вовсе не руководствуется патриотизмом, и, хотя она скорее умерла бы, чем призналась в этом вслух, ей было по большому счету всё равно. Гораздо важнее для неё были те маленькие подношения, которые он доставлял ей из Нассау – приятные мелочи, которые леди могла принять без ущерба для чести. При нынешних ценах где еще можно было достать иголки, шпильки или сладости, если захлопнуть перед ним дверь? Нет, было куда удобнее переложить всё бремя ответственности на тетю Питти, которая оставалась полноправной хозяйкой дома, компаньонкой и официальной блюстительницей приличий. Скарлетт знала, что городские сплетни касаются и визитов Ретта, и её самой, но она также понимала: в глазах Атланты Мелани Уилкс не способна на дурной поступок, и пока Мелани защищает Ретта, его посещения еще сохраняют видимость благопристойности.

И всё же жизнь была бы куда спокойнее, если бы Ретт перестал высказывать свои еретические мысли. Тогда ей не приходилось бы терпеть неловкость в те моменты, когда с ним на Пичтри-стрит открыто переставали здороваться.

– Даже если вы и в самом деле придерживаетесь таких взглядов, зачем заявлять об этом во всеуслышание? – выговаривала она ему. – Думайте себе что угодно, но держите язык за зубами – тогда бы всё было куда приятнее.

– Это ведь ваш собственный жизненный принцип, не правда ли, моя зеленоглазая лицемерка? Скарлетт, Скарлетт! А я-то рассчитывал на большее мужество. Мне казалось, что ирландцы всегда говорят то, что думают, не заботясь о последствиях. Признайтесь честно: разве вас саму порой не распирает от необходимости молчать?

– Ну… да, – нехотя соглашалась Скарлетт. – Я и вправду смертельно скучаю, когда все кругом твердят о Деле с утра до ночи. Но, Боже милостивый, Ретт Батлер, если бы я хоть раз осмелилась произнести это вслух, со мной бы никто больше не заговорил и ни один мужчина не пригласил бы меня на танец!

– Ах да, танцы – это то, ради чего стоит идти на любые жертвы. Что ж, я восхищаюсь вашим умением владеть собой, но сам, боюсь, к такому не способен. Я не желаю маскироваться плащом романтики и патриотизма, каким бы удобным это ни казалось. Есть предостаточно глупых патриотов, которые ставят на кон всё во время блокады и в итоге выйдут из этой войны нищими. Мое присутствие в их рядах не требуется ни для того, чтобы украсить список героев, ни для того, чтобы увеличить число бедняков. Пусть нимбы остаются им. Они их заслужили – на сей раз я говорю это совершенно искренне. Кроме того, через год-другой этот самый нимб, вероятно, и останется их единственным достоянием.

– Я нахожу ваши слова о таких вещах просто чудовищными, ведь вы отлично знаете, что Англия и Франция со дня на день выступят на нашей стороне и…

– Ах, Скарлетт! Надо же, вы, оказывается, заглядывали в газету! Я поражен. Больше не делайте этого: чтение газет пагубно сказывается на женском разуме. К вашему сведению, я был в Англии меньше месяца назад и могу сообщить вам следующее: Англия никогда не станет помогать Конфедерации. Англия никогда не делает ставок на того, кто обречен на проигрыш. Именно поэтому она и остается великой державой. Более того, почтенная дама на троне весьма богобоязненна и не питает сочувствия к рабству. Пусть английские рабочие страдают от голода без нашего хлопка, но Англия никогда не возьмется за оружие ради сохранения рабовладельческого строя. А Франция? Тот бледный подражатель Наполеона слишком поглощен укреплением своих позиций в Мексике, чтобы заботиться о наших делах. Более того, эта война ему даже на руку: она держит нас в таком напряжении, что мы не можем выдворить его войска из Мексики… Нет, Скарлетт, все эти мечты об иностранной помощи – не более чем газетные вымыслы, призванные поддерживать дух на Юге. Конфедерация обречена на гибель. Сейчас она существует за счет накопленных ресурсов, подобно верблюду, живущему благодаря своему горбу, но даже самый внушительный запас не вечен. Я отвожу себе еще около полугода на занятия блокадой – и этого будет достаточно. Потом риск станет неоправданно велик. Тогда я продам свои корабли какому-нибудь недогадливому англичанину, который вообразит, что сможет прорваться сквозь кольцо окружения. Но как бы там ни сложилось, меня это не беспокоит. Я уже заработал достаточно, и мои средства хранятся в английских банках в золоте. Никаких этих ваших обесцененных бумажек я у себя не держу.

Он, как всегда, говорил удивительно убедительно. Другие могли бы назвать такие речи изменой, но для Скарлетт в них всякий раз звучал здравый смысл и правда. Она понимала, что это ужасно неправильно, знала, что должна была бы ужасаться и кипеть возмущением. На самом деле она не испытывала ни того, ни другого – но вполне могла притвориться. Это помогало ей чувствовать себя более приличной женщиной и настоящей леди.