Читать книгу "Унесённые ветром"

В тот вечер за ужином Скарлетт, заменяя мать, исполняла обязанности хозяйки стола, но мысли её пребывали в полнейшем смятении из-за удручающего известия об Эшли и Мелани. Она с нетерпением поджидала возвращения матери от Слэттери: без неё она чувствовала себя беззащитной и покинутой. По какому праву эти Слэттери со своими бесконечными хворями отнимали Эллен у семьи именно сейчас, когда она, Скарлетт, так остро в ней нуждалась?

На протяжении всего томительного ужина громовой голос Джеральда не умолкал, и Скарлетт казалось, что еще немного – и она не выдержит этого напора. Отец совершенно позабыл об их дневном разговоре и вел нескончаемый монолог о последних вестях из Форт-Самтера, сопровождая свои речи ударами кулака по столу и размашистыми жестами. Джеральд привык верховодить за столом, и обычно Скарлетт, погруженная в свои девичьи думы, почти не слышала его; но сегодня она не могла отгородиться от этого рокота, как ни старалась, напряженно вслушиваясь в темноту за окном: не скрипнут ли колеса повозки, возвещая о приезде матери.

Разумеется, она не помышляла открыться матери в том, что так тяжко лежало у неё на душе: Эллен пришла бы в ужас и глубоко огорчилась бы, узнав, что её дочь вздыхает по человеку, обрученному с другой. И всё же в этой первой подлинной трагедии своей жизни Скарлетт жаждала хотя бы простого утешения материнским присутствием. Когда рядом была Эллен, она всегда ощущала себя в безопасности: не было такой напасти, которую мать не сумела бы смягчить одним своим появлением.

Она внезапно вскочила со стула, уловив скрежет колес по гравию аллеи, но тут же поникла и села обратно, когда звук покатился дальше, огибая дом к заднему двору. То была не Эллен: мать непременно велела бы остановиться у парадного входа. Вскоре из ночной тьмы долетел оживленный говор слуг и пронзительный, заливистый смех. Подойдя к окну, Скарлетт увидела Порка, который только что покинул столовую: он высоко держал пылающую смолистую лучину, а некие смутные фигуры спускались с повозки. Смех и обрывки фраз то взмывали, то затихали в прохладном ночном воздухе – привычные, домашние, беззаботные звуки, гортанно-мягкие и музыкально-певучие. Затем по заднему крыльцу застучали шаги, прошли по крытому переходу к главному зданию и замерли в холле за дверью столовой. На миг воцарилась тишина, прерываемая лишь шепотом, а затем вошел Порк; его привычное величие куда-то испарилось, глаза возбужденно вращались, а зубы сверкали в широкой улыбке.

– Мистер Джеральд, – провозгласил он, тяжело дыша, и на его лоснящемся лице сияла гордость новобрачного, – ваша новая женщина прибыла.

– Новая женщина? Я никакой новой женщины не покупал, – возразил Джеральд, напуская на себя суровость.

– Никак нет, сэр, купили, мистер Джеральд! Истинно так! И она здесь, желает выразить вам свое почтение, – отозвался Порк, хихикая и в волнении ломая руки.

– Что ж, вводи свою суженую, – милостиво разрешил Джеральд.

Порк обернулся и поманил из холла свою жену, только что приехавшую из поместья Уилксов, чтобы отныне принадлежать дому Тары. Она вошла, а за ней, почти теряясь в складках её широких ситцевых юбок, проскользнула двенадцатилетняя девчушка, испуганно прижимаясь к материнским ногам.

Дилси была высока и держалась с поразительной прямотой. Ей можно было дать и тридцать, и шестьдесят лет – настолько неподвижным и лишенным морщин казалось её бронзовое лицо. В её чертах отчетливо читалась индейская кровь, возобладавшая над негритянскими приметами. Медный оттенок кожи, высокий узкий лоб, резко очерченные скулы и орлиный нос с горбинкой, чуть расплющенный над тяжелыми губами, – всё выдавало смешение двух рас. Она обладала редким самообладанием и двигалась с достоинством, превосходившим даже величие Мамушки, ибо если Мамушка свою важность приобрела годами службы, то у Дилси она была врожденной.

Когда она заговорила, её речь не была столь невнятной, как у прочих негров, а слова она подбирала с заметной осторожностью.

– Добрый вечер вам, мисс, и вам, мисс. Мистер Джеральд, прошу простить, что тревожу вас, но я не могла не прийти и не поблагодарить за то, что вы выкупили и меня, и мою дочурку Присси. Многие джентльмены, верно, купили бы меня одну, но не стали бы тратиться еще и на ребенка лишь ради моего спокойствия. И я вам бесконечно признательна. Я стану трудиться не покладая рук, чтобы доказать: я не забываю доброту.

– Гм… кхм, – замялся Джеральд, прочищая горло; его всегда смущало, когда его уличали в милосердии.

Дилси перевела взгляд на Скарлетт, и тень подобия улыбки скользнула в уголках её глаз.

– Мисс Скарлетт, Порк поведал мне, что именно вы упросили мистера Джеральда выкупить меня. В знак моей благодарности я отдаю вам свою Присси в личные горничные.

Она вытолкнула девочку вперед. Та была смуглокожая, худосочная, с тонкими, точно у птицы, ножками, а из головы её торчал целый частокол косичек, туго перетянутых бечевкой. Глаза её были острыми, всеведущими, они ловили каждое движение, хотя на лице застыло нарочито глупое выражение.

– Благодарю тебя, Дилси, – отозвалась Скарлетт, – но боюсь, Мамушка воспримет это в штыки. Она нянчит меня с самой колыбели.

– Мамушка стареет, – невозмутимо произнесла Дилси, и в этой её спокойной уверенности было нечто такое, что привело бы Мамушку в неистовство. – Она нянька отменная, спору нет, но вы теперь барышня на выданье, и вам надобно иметь ловкую горничную. Моя Присси уже год прислуживает мисс Индии. Она и шьет искусно, и волосы уложит не хуже взрослой мастерицы.

Подталкиваемая матерью, Присси внезапно присела в глубоком реверансе и оскалилась в улыбке; Скарлетт невольно улыбнулась ей в ответ.

«Ах, шустрая девчонка», – мелькнуло у неё в голове, но вслух она произнесла:

– Спасибо, Дилси. Мы обсудим это, когда мама вернется.

– Покорно благодарю, мэм. Доброй вам ночи, – проговорила Дилси и удалилась вместе с дочерью, сопровождаемая сияющим Порком.

Когда ужин был окончен, Джеральд вновь принялся за свои речи, но теперь они не доставляли удовольствия даже ему самому, не говоря уже о слушателях. Его грозные пророчества о неизбежности войны и патетические вопросы о том, долго ли Юг будет сносить издевательства северян, натыкались на вялые: «Да, папа» и «Нет, папа». Карин, примостившаяся на низкой подушке под большой лампой, с головой ушла в чтение романа о девице, принявшей монашеский постриг после гибели возлюбленного; она тихо роняла слезы наслаждения, воображая себя в белоснежном чепце. Сьюлин, склонившаяся над вышивкой для своего «приданого», прикидывала, не удастся ли ей завтра на пикнике переманить Стюарта Тарлтона и пленить его своей кротостью и женственностью – теми качествами, коих Скарлетт была лишена. Сама же Скарлетт изнывала от мыслей об Эшли.

Как мог отец без конца разглагольствовать о Форт-Самтере и янки, когда он видел, что сердце её разрывается? Свойственная юности эгоистичность заставляла её дивиться тому, как люди могут оставаться столь слепы к её страданию и как мир продолжает свой привычный бег, невзирая на её несчастье.

В её голове точно бушевал вихрь, и оттого мирный покой столовой казался ей странным и даже пугающим. Тяжелый стол из красного дерева, массивные буфеты, серебро, пестрые коврики на натертом до блеска полу – всё стояло на своих местах, будто ничего не переменилось. Обычно Скарлетт любила этот уют и тихие вечерние часы в кругу семьи, но сегодня само это зрелище было ей ненавистно. Если бы она не опасалась, что отец окликнет её и начнет расспросы, она давно бы ускользнула прочь, в маленький кабинет матери, и выплакалась бы там на старом диване.

Эту комнату Скарлетт любила больше прочих. Там Эллен каждое утро склонялась над высоким бюро, ведя счета и выслушивая отчеты надсмотрщика Джонаса Уилкерсона. Там семья часто коротала время, слушая скрип пера матери: Джеральд в своем кресле-качалке, девочки – на продавленных подушках дивана, слишком поношенного, чтобы стоять в парадных залах. Скарлетт неистово желала оказаться там сейчас – наедине с Эллен, прижаться головой к её коленям и дать волю слезам. Неужели мама никогда не вернется?

И в этот миг колеса резко проскрежетали по гравию аллеи, и до столовой долетел мягкий голос Эллен, отпускавшей кучера. Сидящие в комнате разом встрепенулись. Эллен вошла стремительно, её кринолин едва заметно покачивался, лицо казалось бледным и измученным. Вместе с ней в комнату вплыл едва уловимый аромат лимонной вербены, неизменно исходивший от её нарядов; для Скарлетт этот запах был неотделим от образа матери. Следом, в нескольких шагах позади, шествовала Мамушка с кожаной сумкой в руках; губа её была обиженно выпячена, на лбу залегли хмурые складки. Мамушка что-то недовольно ворчала себе под нос – достаточно тихо, чтобы нельзя было разобрать слова, но вполне отчетливо, дабы каждый понял: её возмущению нет предела.

– Простите, что я так задержалась, – промолвила Эллен, снимая с поникших плеч клетчатую шаль и передавая её Скарлетт; по пути она ласково погладила дочь по щеке.

Лицо Джеральда при её появлении преобразилось, точно по волшебству.

– Младенца окрестили? – поинтересовался он.

– Да. Но он умер, бедняжка, – ответила Эллен. – Я всерьез опасалась, что и Эмми не доживет до утра, но теперь, полагаю, она поправится.

Девочки уставились на неё с испугом и немым вопросом, а Джеральд лишь философски качнул головой.

– Что ж, пожалуй, оно и к лучшему, что малютка преставился, бедное безотцовское…

– Уже поздно. Нам следует немедля приступить к молитве, – так мягко перебила его Эллен, что не знай Скарлетт мать столь хорошо, это вмешательство осталось бы вовсе незамеченным.

Скарлетт сгорала от любопытства: кто же отец ребенка Эмми Слэттери? Но она прекрасно понимала, что от матери правды не добьешься. Сама Скарлетт подозревала Джонаса Уилкерсона, поскольку не раз видела, как тот в сумерках прогуливался по дороге под руку с Эмми. Джонас был северянином и холостяком, а одно то, что он служил надсмотрщиком, навсегда отсекало его от приличного общества округа. Не нашлось бы ни одной достойной семьи, которая приняла бы его в качестве зятя, и не было людей, с кем он мог бы водить знакомство, кроме Слэттери и им подобных. А так как по своему образованию он стоял на несколько ступеней выше этого семейства, было вполне очевидно, что связывать себя узами брака с Эмми он не желал, сколько бы ни любезничал с ней в тишине вечеров.

Скарлетт вздохнула: жажда разгадки мучила её. На глазах у матери постоянно вершились дела, которых та словно бы и не замечала вовсе. Эллен просто-напросто игнорировала всё, что шло вразрез с её представлениями о благопристойности, и тщетно пыталась приучить Скарлетт к тому же.

Эллен направилась к камину, чтобы достать четки из маленькой инкрустированной шкатулки, где они неизменно покоились, и тут Мамушка властно подала голос:

– Мисс Эллен, сперва вы отведаете ужина, а уж после станете молиться.

– Благодарю, Мамушка, но я совсем не голодна.

– Я сама подам вам на стол, и вы всё съедите, – отрезала Мамушка, и лоб её прорезали гневные складки; она решительно зашагала по коридору в сторону кухни. – Порк! – зычно крикнула она. – Вели Куки развести огонь. Мисс Эллен вернулась.

Пока половицы содрогались под её тяжелой поступью, ворчание, начатое еще в прихожей, становилось всё громче, пока не зазвучало вполне отчетливо для всех присутствующих.

– Я сотню раз твердила: не жди добра от этой белой швали – всё без толку. Нет на свете существ ленивее и неблагодарнее этого беспутного отребья. И мисс Эллен ни к чему так надрываться, ходя к людям, которые, стоило бы им хоть грош, имели бы собственных негров, чтобы за ними приглядывать. А я говорила…

Голос её постепенно затих вдали: она свернула в длинный крытый переход, ведший к кухне. У Мамушки был свой излюбленный способ давать хозяевам понять, что именно она думает по любому поводу. Она отлично сознавала, что людям высокого положения не подобает обращать внимания на речи служанки, когда та просто бормочет себе под нос. И знала, что ради сохранения собственного достоинства они обязаны пропускать мимо ушей каждое её слово, даже если она стоит в соседней комнате и едва не кричит. Это избавляло её от выговоров и одновременно не оставляло ни у кого сомнений в её суждениях.

В комнату вошел Порк с тарелкой, приборами и салфеткой. За ним по пятам следовал десятилетний негритенок Джек, на ходу застегивавший одной рукой белую льняную курточку, а в другой сжимавший мухобойку из газетных полосок, прикрепленных к длинной тростинке. У Эллен было изящное опахало из павлиньих перьев, но его извлекали на свет лишь в особо торжественных случаях, да и то после домашних препирательств, поскольку Порк, Куки и Мамушка свято верили, что павлиньи перья навлекают беду.

Эллен опустилась в кресло, которое заботливо отодвинул Джеральд, и на неё тотчас обрушился многоголосый хор.

– Мама, кружево на моем новом бальном платье совсем оборвалось, а я так хочу надеть его завтра в «Двенадцать дубов». Пожалуйста, почините его!

– Мама, новое платье Скарлетт куда наряднее моего, а я в розовом выгляжу сущим пугалом. Отчего она не может надеть моё розовое, а мне отдать свое зеленое? Ведь ей розовый цвет тоже к лицу.

– Мама, неужели мне нельзя остаться завтра на бал? Мне ведь уже тринадцать…

– Миссис О’Хара, вы только представьте… Тише вы, девчонки, не то я вас хлыстом угощу! Кейд Калверт был нынче в Атланте и сказывает… да замолчите вы, дайте мне хоть слово вставить! Сказывает, что там всё вверх дном, только и слышно, что о войне, о маневрах да о сборах ополчения. А из Чарлстона вести такие, что они более не намерены сносить оскорбления от янки.

Усталые губы Эллен тронула улыбка при этом шуме, и первым делом, как и полагается доброй супруге, она обратилась к мужу.

– Если почтенные жители Чарлстона чувствуют именно так, то я не сомневаюсь, что вскоре и мы все преисполнимся тех же чувств, – проговорила она, ибо глубоко верила, что за вычетом Саванны почти вся благородная кровь этого края сосредоточена именно в портовом Чарлстоне – убеждение, которое в полной мере разделяли и сами чарлстонцы.

– Нет, Карин, только в будущем году, милая. Тогда ты сможешь засиживаться на балах и носить взрослые наряды, и как же я буду рада видеть мои маленькие розовые щечки такими нарядными! Не хмурься, дорогая. На пикник ты поедешь, помни об этом, и можешь оставаться до самого ужина, но на бал – только с четырнадцати лет.

– Дай мне свое платье, Скарлетт. Я прихвачу кружево после молитвы.

– Сьюлин, мне не нравится твой тон, дитя мое. Твое розовое платье прелестно и удивительно подходит к твоему цвету кожи, точно так же как зеленое – Скарлетт. Но завтра вечером ты можешь надеть мое гранатовое ожерелье.

Сьюлин, стоявшая за спиной матери, торжествующе сморщила нос, глядя на Скарлетт: та сама намеревалась выпросить украшение. Скарлетт в ответ показала ей кончик языка. Сьюлин была невыносимой сестрой со своим вечным нытьем и себялюбием, и не будь сдерживающего влияния Эллен, Скарлетт не раз бы просто-напросто оттаскала её за уши.

– Ну же, мистер О’Хара, расскажите поподробнее, что мистер Калверт слышал о Чарлстоне, – попросила Эллен.

Скарлетт знала: мать вовсе не питает интереса ни к войне, ни к политике, полагая их делами сугубо мужскими, в которых ни одна истинная леди не может смыслить глубоко. Но Джеральду доставляло истинное удовольствие делиться своими воззрениями, а Эллен неизменно заботилась о его душевном довольстве.

Пока Джеральд вновь пустился в рассуждения, Мамушка поставила перед госпожой тарелку: золотистые бисквиты, сочный кусок жареной куриной грудки и желтый батат, дышащий паром и истекающий растопленным маслом. Мамушка чувствительно ущипнула маленького Джека, и тот немедля принялся за дело: мерно водить газетной мухобойкой взад и вперед за спиной Эллен. Мамушка стояла подле стола и ревностно следила за каждым куском, отправлявшимся в рот госпожи, точно готовая в случае малейшего промедления сама кормить её с ложки. Эллен ела прилежно, но Скарлетт видела: она слишком измождена, чтобы чувствовать вкус пищи. Лишь неумолимый взгляд Мамушки заставлял её продолжать трапезу.

Когда тарелка опустела, а Джеральд добрался лишь до середины своих обличений в адрес вороватых янки, кои спят и видят, как бы освободить негров, не заплатив при этом ни цента выкупа, Эллен поднялась.

– Начнем молиться? – неохотно осведомился он.

– Да. Уже так поздно… право же, часы пробили десять, – ответила она под мерное жестяное тиканье, отмечавшее час. – Карин давно пора быть в постели. Лампу, пожалуйста, Порк. И мой молитвенник, Мамушка.

Подстегнутый хриплым шепотом Мамушки, Джек отставил мухобойку в угол и унес посуду, а Мамушка принялась шарить в ящике буфета в поисках затрепанной книги Эллен. Порк на цыпочках подошел к цепочке, потянул за кольцо и медленно опустил лампу так, чтобы яркий свет залил стол, оставив потолок в глубокой тени. Эллен расправила юбки и опустилась на колени, положив перед собой раскрытый молитвенник и сложив на нем руки. Подле неё встал на колени Джеральд, а Скарлетт и Сьюлин заняли привычные места по другую сторону стола, предусмотрительно подстелив под колени слои широких нижних юбок, дабы не так чувствовать жесткость пола. Карин, невысокая для своих лет, у стола помещалась неудобно, а потому обычно молилась перед стулом, опершись локтями о сиденье. Эта поза ей полюбилась, ибо она почти неизменно засыпала во время службы, а в таком положении мать этого не замечала.

Домашние слуги, шурша одеждами и шаркая босыми ногами, потянулись в холл и опустились на колени у дверного проема: Мамушка – с тяжким стоном, Порк – прямой и застывший, точно шомпол, горничные Роза и Тина, чьи яркие ситцевые платья пышными волнами легли на пол, долговязая желтокожая Куки в белоснежном тюрбане и засыпающий на ходу Джек, старавшийся держаться подальше от тяжелой руки Мамушки. Их темные глаза мерцали в ожидании: общая молитва с белыми господами была для них одним из главных событий дня. Древние, торжественные слова литании с их причудливыми восточными образами значили для негров немного, но пробуждали в душах неясный и важный отклик; они мерно раскачивались всем телом, когда хором пели ответы: «Господи, помилуй нас», «Христе, помилуй нас».

Эллен закрыла глаза и начала молитву; её голос то возвышался, то затихал, баюкая и даруя покой. Головы склонились в круге теплого желтого света, пока она благодарила Создателя за здравие и благополучие дома, семьи и слуг.

Завершив молитвы обо всех, кто жил под кровом Тары, помянув своего отца, мать, сестер, троих угасших младенцев и «все бедные души в Чистилище», Эллен взяла в свои тонкие пальцы белые четки и начала Розарий. И тогда, подобно вздоху мягкого ветра, воедино слились голоса белых и черных:

– Святая Мария, Матерь Божия, молись о нас, грешных, ныне и в час смерти нашей.

Невзирая на сердечную муку и горечь сдерживаемых слез, на Скарлетт, как и всегда в этот час, снизошло глубокое чувство умиротворения. Утренняя боль и страх перед завтрашним днем отступили, уступив место робкой надежде. И не религиозный порыв принес ей это исцеление – вера её не заходила дальше слов. Всё заключалось в безмятежном лице её матери, обращенном к престолу Всевышнего, святых и ангелов с мольбой о благословении для тех, кого она любила. Скарлетт не сомневалась: когда Эллен обращается за помощью к Небесам, Небеса не могут оставаться глухи к ее мольбам.

Эллен закончила, и Джеральд, который к началу молитвы никогда не мог отыскать свои четки, принялся украдкой отсчитывать десяток на пальцах. Пока его голос монотонно гудел под сводами столовой, мысли Скарлетт, вопреки её воле, снова умчались вдаль. Она знала, что должна бы приступить к испытанию совести – Эллен неустанно твердила дочерям, что в конце каждого дня долг христианина – тщательно разобрать свои прегрешения, покаяться в них и просить сил более их не повторять. Но Скарлетт испытывала не совесть, а свое израненное сердце.

Она уронила голову на сложенные руки, чтобы мать не разглядела её лица, и мысли её вновь горестно обратились к Эшли. Как может он взять в жены Мелани, если в действительности любит её, Скарлетт? Как может он знать, как сильно она предана ему, и всё же сознательно разбивать ей сердце?

И вдруг догадка, ослепительная и дерзкая, пронеслась в её мозгу, точно комета.

«Да ведь Эшли и не подозревает, что я влюблена в него!»

Она едва не ахнула вслух от неожиданности этого открытия. На долгий, бездыханный миг разум её замер в оцепенении, а после лихорадочно заработал.

«В самом деле, откуда ему знать? Я всегда держалась с ним так чопорно, так по-дамски, была такой недотрогой, что он, должно быть, уверен: я не питаю к нему ничего, кроме дружеских чувств. Вот отчего он хранил молчание! Он считает свою любовь безнадежной. Вот отчего он смотрел на меня так…»

Её воображение мгновенно воскресило те редкие минуты, когда она ловила на себе его странный взгляд: серые глаза, обычно служившие непроницаемым занавесом для его чувств, становились тогда беззащитными, и в них читались мучение и глубокое отчаяние.

«У него просто разрывалось сердце! Он уверен, что я увлечена Брентом, или Стюартом, или Кейдом. И, верно, он рассудил так: раз уж я для него потеряна, то лучше уступить воле семьи и жениться на Мелани. Но если бы он только знал, что я люблю его…»

Её переменчивый нрав одним махом взмыл из бездны отчаяния к вершинам восторженного счастья. Вот оно – истинное объяснение молчаливости Эшли, разгадка его непонятного поведения. Он просто пребывает в неведении! Тщеславие тотчас пришло на подмогу её страстному желанию верить и превратило робкую догадку в непоколебимую уверенность. Знай он о её чувствах, он тотчас бы прибежал к ней. Ей нужно лишь…

«О! – ликующе думала она, впиваясь пальцами в лоб. – Какая же я была глупая, что не поняла этого раньше! Нужно во что бы то ни стало дать ему понять. Если он узнает, что я люблю его, он ни за что не свяжет свою жизнь с Мелани! Да и разве смог бы он?»

Вздрогнув, она осознала, что отец уже закончил свой десяток и Эллен смотрит на неё. Скарлетт поспешно принялась за свой черед, механически перебирая бусины четок, но в её голосе звучало такое упоение, что Мамушка приоткрыла один глаз и бросила на воспитанницу быстрый, испытующий взгляд. Пока она завершала молитву, а следом за ней принимались за свои доли Сьюлин и Карин, мысли Скарлетт всё так же стремительно неслись навстречу новой, пленительной мечте.

Даже теперь еще не всё потеряно! Сколько раз округу потрясали вести о тайных побегах влюбленных, когда один из них был уже чуть ли не у алтаря с другим человеком! А помолвка Эшли еще даже не объявлена официально. Времени предостаточно! Раз между Эшли и Мелани нет настоящей любви, а лишь старое семейное обязательство, то отчего бы ему не расторгнуть этот уговор и не обвенчаться с ней? Разумеется, он так и поступит, едва узнает правду. Ей нужно только найти способ открыть ему свое сердце. Она его найдет! А после…

Скарлетт внезапно очнулась от своих грез: она забыла ответить, и мать взглянула на неё с мягким укором. Снова включившись в молитвенный обряд, она на мгновение приоткрыла глаза и обвела взглядом столовую. Склоненные в молитве фигуры, тихое сияние лампы, зыбкие тени, в которых раскачивались слуги, даже привычные предметы обстановки, еще час назад казавшиеся ей столь постылыми, – всё в один миг преобразилось, расцвеченное её новыми надеждами. Комната вновь стала прекрасной. Никогда, никогда она не забудет этого мига!

– Дева вернейшая, – запела мать.

Началась Литания Пресвятой Деве, и Скарлетт послушно вторила:

– Молись о нас…

В то время как Эллен своим звучным контральто славила добродетели Матери Божией. Как и всегда с ранних лет, для Скарлетт это был час поклонения скорее самой Эллен, нежели Царице Небесной. Сколь бы кощунственным это ни было, за сомкнутыми веками она неизменно видела одухотворенное лицо матери, а не лик Пресвятой Девы. «Здравие болящих», «Престол премудрости», «Прибежище грешных», «Мистическая роза» – эти титулы казались ей прекрасными лишь потому, что воплощали в себе черты Эллен. Но сегодня, в порыве душевного подъема, Скарлетт открыла во всем обряде – в негромко произносимых словах, в шелесте ответных возгласов – такую красоту, какой не чувствовала прежде. И душа её искренне вознеслась к Творцу с благодарностью за то, что перед ней, наконец, открылась тропа, ведущая из несчастья прямо в объятия Эшли.

Когда прозвучало последнее «Аминь», все поднялись, чувствуя некоторую тяжесть в коленях после долгого стояния; Мамушку горничным пришлось поднимать за руки общими усилиями. Порк взял с каминной полки длинную лучину, зажег её от лампы и вышел в холл. Напротив винтовой лестницы высился ореховый буфет, слишком громоздкий для столовой; на его широкой столешнице стояло несколько ламп и длинный ряд свечей в подсвечниках. Порк затеплил одну лампу и три свечи и с торжественной важностью главного распорядителя, освещающего путь королю и королеве в опочивальню, повел процессию наверх, высоко неся светильник над головой. Эллен, опираясь на руку Джеральда, последовала за ним, а дочери, разобрав свои свечи, двинулись следом.

Скарлетт вошла к себе, поставила свечу на высокий комод и в полутьме гардеробной отыскала бальное платье, нуждавшееся в починке. Перекинув его через руку, она бесшумно пересекла холл. Дверь родительской спальни была неплотно притворена, и прежде чем Скарлетт успела постучать, до неё донесся голос Эллен – негромкий, но преисполненный суровости:

– Мистер О’Хара, вы обязаны уволить Джонаса Уилкерсона.

Джеральд тотчас взорвался:

– А где же я, позвольте узнать, сыщу другого надсмотрщика, который не станет оббирать меня до нитки?

– Его необходимо уволить. Немедля, завтра же утром. Большой Сэм – толковый малый, он справится с его обязанностями, пока вы не наймете другого человека.

– Ага! – воскликнул Джеральд. – Теперь-то мне всё ясно! Стало быть, наш почтенный Джонас и есть отец…

– Он должен быть уволен.

«Значит, это Уилкерсон отец ребенка Эмми Слэттери, – подумала Скарлетт. – Впрочем, чего еще ждать от этого янки и такой девки».

Выждав пристойную паузу, пока Джеральд немного поостынет, она постучала в дверь и передала матери платье.

К тому времени, когда Скарлетт разделась и задула свечу, план на завтрашний день уже созрел в её голове до мельчайших подробностей. План был простым и ясным, ибо Скарлетт унаследовала от отца ту решительность, с которой он шел к цели, не взирая на препятствия. Мысли её были заняты теперь лишь самыми короткими шагами, ведущими её к счастью.

Прежде всего она станет «гордой», как и наставлял Джеральд. С той самой минуты, как её нога коснется земли «Двенадцати Дубов», она будет само веселье, сама живость, само блистательное очарование. Никто и не заподозрит, что она хоть на миг пала духом из-за Эшли и Мелани. Она примется кокетничать с каждым мужчиной, который попадется ей на глаза. Это будет жестоко по отношению к Эшли, но тем сильнее он будет её желать.

Она не обделит вниманием ни единого мужчину брачного возраста: от рыжебородого старика Фрэнка Кеннеди, воздыхателя Сьюлин, до тихого, робкого и вечно краснеющего Чарльза Гамильтона, брата Мелани. Они станут роиться вокруг неё, точно пчелы у улья, и Эшли, конечно, не выдержит и тоже оставит Мелани, чтобы примкнуть к свите её обожателей. И тогда она непременно выгадает миг, чтобы остаться с ним с глазу на глаз, вдали от посторонних. Она уповала на то, что всё сложится именно так, иначе её затея оказалась бы куда сложнее. Но если Эшли не решится на первый шаг, ей придется взять дело в свои руки.

Когда они, наконец, останутся одни, перед его взором всё еще будет стоять толпа окружавших её мужчин; он вновь осознает, что каждый из них жаждет её внимания, и в его глазах вновь промелькнет та знакомая печаль и отчаяние. И тут она вновь одарит его счастьем, дав понять, что, сколь бы ни была она окружена поклонниками, его одного она ценит превыше всех прочих. И когда она признается ему в своих чувствах – кротко и нежно, – её взгляд скажет еще о тысяче вещей. Разумеется, она поведет себя как истинная леди. Ей и в мыслях не придет прямо заявить о своей любви – это было бы верхом неприличия. Но вопрос о том, как именно дать ему это почувствовать, нисколько её не заботил. Ей не впервой было выпутываться из подобных ситуаций, и она знала, что справится вновь.

Лежа в постели в неверном лунном свете, сочившемся сквозь окно, она в мельчайших деталях рисовала себе эту сцену. Она видела изумление и восторг, что озарят его лицо, когда он осознает, что она и впрямь его любит; она уже слышала те самые слова, которыми он предложит ей руку и сердце. Само собой, ей придется возразить, что она и помыслить не может о союзе с человеком, обрученным с другой, но он примется настаивать, и, в конце концов, она уступит его мольбам. После они решат в тот же вечер бежать в Джонсборо и…

Как знать, быть может, уже завтра к вечеру она станет миссис Эшли Уилкс! Она села на кровати, обхватив колени руками, и целую бесконечную, упоительную минуту в самом деле чувствовала себя миссис Уилкс – женой Эшли! Вдруг сердце её кольнул ледяной страх. А что, если всё пойдет наперекосяк? Что, если Эшли не станет умолять её о побеге? Она решительно отогнала эти сомнения.

– Я не стану думать об этом сейчас, – твердо произнесла она. – Стоит мне только начать, и я совсем расстроюсь. Нет ни единой причины, почему бы всё не сложилось так, как я желаю, – лишь бы он любил меня. А я знаю, знаю, что он любит!

Она гордо вскинула подбородок, и её светлые глаза, осененные черными ресницами, сверкнули в лунном сиянии. Эллен не открыла ей простой истины, что желать и получать – вовсе не одно и то же; жизнь еще не успела преподать ей урок, что победа не всегда сопутствует тем, кто идет напролом. Она лежала в серебристом полумраке, ощущая прилив небывалой отваги, и строила те самые планы, которые только и может строить шестнадцатилетняя девчонка, когда мир вокруг так прекрасен, что поражение кажется немыслимым, а нарядное платье и нежный цвет лица – оружием, способным сокрушить саму судьбу.