Читать книгу "Унесённые ветром"

– Ну же, рассказывай скорее!

– Милая, неужто до тебя и слуха не дошло? Каро поведала мне эту тайну, и её матушка скончалась бы на месте, узнай она, что дочь в курсе таких дел. Так вот, этот мистер Батлер пригласил одну чарлстонскую барышню на прогулку в экипаже. Я так и не выведала её имени, но имею свои догадки. Верно, она и сама была не слишком строгих правил, раз согласилась ехать с ним вечером без компаньонки. И представь себе – они отсутствовали почти всю ночь! Домой воротились лишь под утро, и притом пешком, уверяя всех, будто лошадь понесла, экипаж разбился в щепки, а сами они заплутали в лесу. И угадай, что последовало за тем?

– Не томи, Кэтлин, говори же! – Скарлетт подалась вперед, втайне надеясь на самое скандальное продолжение.

– На следующее утро он наотрез отказался на ней жениться!

– Ах… – разочарованно выдохнула Скарлетт.

– Он заявил во всеуслышание, что пальцем её не коснулся и не видит ни единой причины связывать себя узами брака. Разумеется, брат несчастной тотчас вызвал его на дуэль, но мистер Батлер ответил, что скорее даст себя пристрелить, чем возьмет в жены подобную дурочку. Дрались на пистолетах, и Батлеру пришлось навсегда покинуть Чарлстон, потому что он убил брата этой девицы. С тех пор его нигде не принимают, – торжествующе закончила Кэтлин как раз в тот миг, когда в комнату вернулась Дилси, готовая заняться туалетом хозяйки.

– И что же… у неё родился ребенок? – едва слышно шепнула Скарлетт на ухо подруге.

Кэтлин яростно замотала головой.

– Но всё равно репутация её была погублена безвозвратно, – зашипела она в ответ.

«Ах, если бы только мне удалось заставить Эшли скомпрометировать меня, – внезапно пронеслась шальная мысль в голове Скарлетт. – Он слишком истинный джентльмен, чтобы после этого не предложить мне руку и сердце». И всё же в глубине души она невольно ощутила некое подобие уважения к Ретту Батлеру – за ту дерзость, с которой он отказался жениться на дурочке.

Скарлетт сидела на высоком палисандровом пуфе в густой тени исполинского дуба за домом. Вокруг неё пышным облаком пенились воланы и оборки, из-под которых лукаво выглядывали кончики зеленых сафьяновых туфелек – ровно столько, сколько приличная дама могла себе позволить выставить напоказ, не рискуя уронить достоинство. В руках она держала тарелку, к которой почти не притронулась, а вокруг теснились семеро кавалеров. Пикник был в самом разгаре: прогретый воздух дрожал от смеха и говора, звенело серебро о фарфор, а над поляной плыл тяжелый, пряный аромат жареного мяса и густых соусов. Временами, когда легкий ветерок менял направление, на гостей наплывали сизые клубы дыма от жаровен; тогда дамы взвизгивали в притворном ужасе и принимались яростно обмахиваться веерами из пальмовых листьев.

Большинство молодых барышень расположилось с партнерами на длинных скамьях у столов, но Скарлетт рассудила иначе. Решив, что у девушки всего две стороны и усадить подле себя более двух мужчин всё равно не получится, она предпочла занять отдельное место, дабы собрать вокруг как можно больше поклонников.

В беседке укрылись замужние женщины; их темные наряды казались строгими пятнами на фоне общего ликования и пестроты. Матроны – вне зависимости от возраста – всегда держались особняком, подальше от блеска глаз, кавалеров и веселья: на Юге признанных красавиц среди замужних дам не существовало. От бабушки Фонтейн, которая в силу почтенных лет позволяла себе громкую отрыжку совершенно открыто, до семнадцатилетней Элис Манро, страдавшей от приступов тошноты из-за первой беременности, – все они сбились в тесный кружок. Их объединяли бесконечные толки о родословных и подробностях деторождения, которые и делали подобные собрания столь увлекательными и поучительными для них.

Бросая на них презрительные взгляды, Скарлетт думала, что они напоминают стаю жирных ворон. Замужним женщинам веселье не положено. Ей даже не приходило в голову, что, стань она женой Эшли, её саму немедля спровадят в беседку или в гостиную к этим чинным дамам в скучных темных шелках – такой же степенной и скучной, как они, навсегда отрезанной от мира шалостей и забав. Подобно большинству девиц, её воображение доходило лишь до ступеней алтаря и не далее. Вдобавок сейчас на душе у неё было слишком горько для отвлеченных раздумий.

Она потупила взор и принялась изящно, почти без аппетита откусывать крошечные кусочки бисквита – с такой утонченностью и полным отсутствием голода, что это наверняка заслужило бы похвалу Мамушки. Несмотря на обилие обожателей, она еще никогда не чувствовала себя столь несчастной. Каким-то непостижимым образом её ночные планы пошли прахом там, где дело касалось Эшли. Она привлекла к себе дюжину поклонников, но только не его. Все страхи, терзавшие её вчерашним днем, нахлынули с новой силой: сердце то заходилось в бешеном ритме, то замирало, а щеки то пылали жаром, то мертвенно бледнели.

Эшли не предпринял ни единой попытки войти в её круг; более того, с момента приезда им не удалось обмолвиться ни словом наедине – их общение ограничилось сухим приветствием. Он подошел к ней в саду, когда она только прибыла, но Мелани тогда висела у него на руке – Мелани, которая едва доставала ему до плеча.

То была маленькая, хрупкая девушка, напоминавшая ребенка, который в шутку нацепил громадные материнские кринолины. Это впечатление лишь усиливалось её робким, почти испуганным взглядом чересчур больших карих глаз. Надо лбом её темнели кудри, столь строго убранные под сетку, что ни один завиток не смел выбиться наружу, и эта густая масса волос с острым мыском на лбу лишь подчеркивала сердцевидную форму лица. Слишком широкое в скулах и заостренное к подбородку, оно было милым, застенчивым – и притом некрасивым. У Мелани не было тех женских уловок, что заставили бы забыть об этом изъяне. Она казалась – и в самом деле была – простой, как земля, доброй, как хлеб, прозрачной, как весенняя вода. Но при всей невзрачности черт и малом росте в её движениях сквозила спокойная важность, странно трогательная и не по годам взрослая для её семнадцати лет.

Серое платье из органди с вишневым атласным поясом скрывало под каскадом воланов и рюш детскую неразвитость её фигуры, а желтая шляпка с длинными лентами заставляла сливочную кожу светиться. Тяжелые серьги с золотой бахромой мерно покачивались у самых глаз, выглядывая из прядей аккуратно уложенных волос. Сами же глаза блестели неподвижно, точно лесной омут зимой, когда сквозь неподвижную воду просвечивают палые бурые листья.

Она встретила Скарлетт кроткой, радушной улыбкой и заметила, как прелестно её зеленое платье. Скарлетт с трудом выдавила из себя вежливый ответ: так ей нетерпелось остаться с Эшли вдвоем. С тех пор Эшли сидел на табурете у ног Мелани, в стороне от прочих гостей, и тихо беседовал с ней, улыбаясь той своей медленной, сонной улыбкой, которую Скарлетт так любила. Хуже всего было то, что при этой улыбке в глазах Мелани вспыхивала искорка, и даже Скарлетт была вынуждена признать: та становится почти хорошенькой. Когда Мелани глядела на Эшли, её некрасивое лицо будто освещалось изнутри. Если когда-либо любящее сердце и отражалось на лице человека, то именно сейчас оно проступало в облике Мелани Гамильтон.

Скарлетт старалась не смотреть на них, но взгляд волей-неволей возвращался к этой паре. После каждого такого взгляда она с удвоенным пылом принималась за своих кавалеров: смеялась, говорила дерзости, дразнила, кокетливо вскидывала голову, отчего её серьги весело плясали. Она то и дело восклицала: «Фу-ты ну-ты!», уверяла, что в мужчинах нет ни капли правды, и клялась, что никогда не поверит ни единому их слову. Но Эшли, казалось, вовсе её не замечал. Он лишь поднимал взор на Мелани и продолжал беседу, а та смотрела на него с таким выражением, будто всему миру должно быть ясно: она принадлежит ему. И оттого Скарлетт изнывала от горя.

Со стороны могло показаться, что у неё нет ни малейшего повода для печали. Она, несомненно, была королевой этого пикника, средоточием всеобщего внимания. Тот фурор, который она произвела среди мужчин, вкупе со жгучей завистью остальных девиц в иное время доставил бы ей величайшее наслаждение.

Чарльз Гамильтон, осмелевший после её знаков внимания, прочно засел по правую руку от неё и решительно не давал близнецам Тарлтонам потеснить себя. Одной рукой он сжимал её веер, другой – свою почти нетронутую тарелку и упрямо избегал взгляда Хани, которая, казалось, вот-вот разрыдается. Кейд с непринужденной грацией расположился слева, теребя край её юбки, стараясь привлечь взгляд и метая яростные взгляды на Стюарта. Между ним и близнецами воздух уже был наэлектризован, успели прозвучать и колкие слова. Фрэнк Кеннеди суетился вокруг неё, точно наседка подле единственного цыпленка, бегая от стола в тень дуба и обратно с очередными угощениями, которыми тщетно пытался прельстить Скарлетт, будто на то не было дюжины слуг. В итоге Сьюлин перестала скрывать свое недовольство даже ради приличия и мрачно глядела на сестру. Маленькая Карин едва сдерживала слезы: несмотря на утренние посулы Скарлетт, Брент ограничился лишь тем, что крикнул: «Привет, Сис!», дернул её за ленту в косе и тут же переключил всё внимание на старшую О’Хара. Обычно он был столь добр и непринужденно учтив, что Карин чувствовала себя взрослой и втайне грезила о дне, когда она поднимет волосы, наденет длинные юбки и Брент станет ухаживать за ней как за настоящей дамой. Теперь же казалось, что Скарлетт отняла у неё и эту мечту. Девицы Манро пытались скрыть досаду на смуглолицых Фонтейнов, оставивших их без внимания; их выводило из себя, как Тони и Алекс толкались рядом, спеша занять место подле Скарлетт, едва кто-то освобождал стул.

Все они выражали свое крайнее неодобрение Хетти Тарлтон одними лишь изящно приподнятыми бровями. Поведению Скарлетт, по их общему мнению, нашлось бы лишь одно слово – «бесстыдное». И трое юных дам одновременно раскрыли кружевные зонтики, объявили, что сыты по горло, и, положив тонкие пальцы на руки ближайших кавалеров, сладко защебетали о желании непременно осмотреть розарий, источник и летнюю беседку. Этот тактический отход не укрылся ни от одной женщины и был замечен каждым мужчиной.

Скарлетт нарочито громко рассмеялась, глядя, как троих её обожателей уводят прочь любоваться достопримечательностями, которые те знали чуть ли не с пеленок. Она украдкой покосилась на Эшли: заметил ли он её триумф? Но тот был полностью поглощен Мелани – он перебирал концы её шелкового пояса и, не сводя глаз с её лица, мягко улыбался. Острая боль вновь полоснула Скарлетт по сердцу. В этот миг она готова была вцепиться ногтями в бледную кожу Мелани, разодрать её в кровь – и насладиться этим зрелищем.

Отвернувшись, она наткнулась на взгляд Ретта Батлера. Он не смешивался с гостями, а стоял чуть поодаль, ведя беседу с Джоном Уилксом. Он не спускал с неё глаз, и когда их взгляды встретились, он рассмеялся – открыто и дерзко. Скарлетт пронзило неприятное чувство: этот человек, которого не принимали в порядочных домах, единственный во всей толпе видел её насквозь. Он понимал, какая буря скрывается за её напускным весельем, и это доставляло ему злорадное удовольствие. О, как бы ей хотелось расцарапать и его лицо тоже!

«Только бы продержаться до вечера, – твердила она себе. – Скоро барышни поднимутся наверх вздремнуть перед балом, а я останусь здесь и выкрою минуту для разговора с Эшли. Неужто он и впрямь не видит, как я сегодня блистаю?» Пытаясь унять тревогу, она прибегла к новому утешению: «Разумеется, ему приходится быть внимательным к Мелани. Она ведь его кузина, да и сама по себе совершенно не интересна мужчинам. Если бы он не развлекал её, бедняжке пришлось бы весь день подпирать стенку».

Эта мысль вернула ей капельку мужества, и она с удвоенным рвением принялась очаровывать Чарльза, чьи карие глаза уже светились неприкрытым обожанием. Для Чарльза Гамильтона этот день стал ожившей мечтой: он влюбился в Скарлетт мгновенно и бесповоротно. Прежние чувства к Хани Уилкс развеялись как дым. Хани была лишь сереньким воробьем, Скарлетт же – ослепительной тропической птицей. Она поддразнивала его, баловала вниманием, задавала вопросы и тут же сама на них отвечала, отчего Чарльз, почти не открывая рта, казался себе и окружающим на редкость остроумным собеседником. Прочие юноши, видя её явное предпочтение, изнывали от досады и раздражения. Они отлично знали, что Чарльз слишком застенчив, чтобы связать два слова, и их вежливость уже едва сдерживала нарастающее негодование. Атмосфера накалялась, и для Скарлетт это стало бы полным триумфом, если бы только среди них был Эшли.

Когда с праздничной трапезой было покончено, Скарлетт с надеждой ждала, что Индия вот-вот подаст дамам знак удалиться в дом. Пробило два часа, солнце припекало всё нещаднее, но Индия, измотанная приготовлениями к празднику, была только рада возможности передохнуть в тени беседки, ведя ленивую беседу с глуховатым джентльменом из Фейетвилла.

На общество навалилась сонная истома. Слуги неспешно убирали длинные столы. Гомон голосов затих, лишь изредка прерываемый ленивым смехом. Все ждали сигнала к завершению утренней части торжества. Пальмовые веера двигались всё медленнее, а многие мужчины и вовсе начали клевать носом, разморенные жарой и обильной едой. Пикник подошел к концу, и гости с наслаждением предавались полуденному покою.

В это затишье между пиром и грядущим балом всё вокруг казалось мирным и безмятежным. Лишь молодые люди сохраняли ту избыточную энергию, что еще недавно била ключом. Переходя от одной группы гостей к другой, они – статные, точно породистые скакуны, и столь же непредсказуемые – наполняли воздух своими мягкими голосами. Но под этой полуденной негой таились нравы, способные в мгновение ока вспыхнуть смертоносной яростью и так же быстро угаснуть. Все эти люди были прекрасны, но в глубине души оставались дикими и лишь слегка прирученными цивилизацией.

Прошло еще немного времени, зной стал почти невыносимым, и Скарлетт, как и прочие девицы, начала бросать нетерпеливые взгляды на Индию. Разговоры почти угасли, когда в наступившей тишине до гостей долетел полный ярости голос Джеральда. Он стоял чуть поодаль и как раз достиг пика в споре с Джоном Уилксом.

– Проклятье, Джон! Молиться о мире с этими янки? После того как мы всыпали им в Форт-Самтере? О каком мире может идти речь? Юг обязан делом доказать, что его нельзя безнаказанно оскорблять! Мы выходим из Союза не по их милости, а по праву сильного!

«О, Пресвятая Дева! – простонала про себя Скарлетт. – Опять! Теперь мы отсюда и до полуночи не выберемся».

В один миг сонливость как рукой сняло, воздух словно наэлектризовался. Мужчины повскакивали с мест, яростно жестикулируя, и их голоса слились в нестройном гуле. Всё утро они избегали политики лишь из уважения к просьбе хозяина не докучать дамам, но стоило Джеральду рявкнуть «Форт-Самтер», как приличия были забыты.

– Разумеется, мы будем сражаться!

– Эти янки – сущие воры!

– Да мы их в один присест одолеем!

– Один южанин стоит десятка этих торгашей!

– Мы им такой урок преподадим – вовек не забудут!

– Мир? Они нас и миром-то не отпустят!

– Взгляните, как Линкольн обошелся с нашими послами!

– Держал их в Вашингтоне неделями, кормя баснями про Самтер!

– Жаждут войны? Что ж, мы их этой войной по горло накормим!

Над этим хаосом неоспоримо гремел бас Джеральда. Скарлетт слышала лишь одно, бесконечно повторяемое: «Права штатов, черт бы их побрал!» Джеральд был в полном восторге, чего никак нельзя было сказать о его дочери.

Слова «выход их Союза» и «война» давно набили ей оскомину, но теперь она возненавидела их всей душой. Они означали, что мужчины будут часами сотрясать воздух, и у неё не останется ни малейшей надежды увести Эшли в сторону. Она была уверена: никакой войны не будет, все они просто любят слушать самих себя.

Чарльз Гамильтон, единственный из юношей, не вскочил со своего места. Поняв, что остался со Скарлетт почти наедине, он придвинулся ближе и с отвагой, которую дарует лишь первая любовь, прошептал:

– Мисс О’Хара… я… я твердо решил: если дело дойдет до битвы, я тотчас отправлюсь в Южную Каролину и вступлю в полк. Говорят, мистер Уэйд Хэмптон собирает кавалерию, и я бы почел за честь служить под его началом. Он был лучшим другом моего отца.

«И что я должна на это ответить – прокричать "ура"?» – подумала Скарлетт. Лицо Чарльза сияло таким восторгом, будто он открывал ей величайшую тайну мироздания. Она молча глядела на него, удивляясь, отчего мужчины столь наивны и полагают, будто женщин всерьез занимают подобные бредни. Он же принял её молчание за немое восхищение и продолжал – пылко и смело:

– Если я уеду… вы… вы станете тосковать по мне, мисс О’Хара?

– Я каждую ночь буду орошать слезами подушку, – ответила Скарлетт, желая лишь отшутиться, но Чарльз принял её слова за чистую монету и просиял от счастья. Её рука покоилась в складках юбки; он осторожно накрыл её своей ладонью и сжал, ошеломленный собственным дерзновением и тем, что она не отстранилась.

– Вы станете молиться за меня?

«Боже, какой зануда!» – с горечью подумала Скарлетт, затравленно оглядываясь по сторонам в поисках спасения.

– Будете?

– Ах… разумеется, мистер Гамильтон. Трижды каждую ночь – не меньше!

Чарльз быстро огляделся вокруг. Они были почти одни, и другого такого случая могло не представиться. А если и представится, то храбрость может ему изменить. Он набрал в грудь побольше воздуха и выпалил:

– Мисс О’Хара… я обязан вам признаться. Я… я люблю вас!

– Что? – рассеянно отозвалась Скарлетт, тщетно пытаясь разглядеть в толпе спорящих мужчин Эшли, всё еще сидевшего подле Мелани.

– Да! – выдохнул Чарльз, ликуя оттого, что она не рассмеялась и не лишилась чувств. – Я люблю вас! Вы самая… самая… – И в этот миг к нему впервые в жизни пришло истинное красноречие. – Вы самая прекрасная девушка из всех, кого я знал, самая добрая и милая, и у вас такие чарующие манеры… Я люблю вас всем сердцем. Я и мечтать не смею о взаимности, но, дорогая мисс О’Хара, дайте мне хоть тень надежды, и я сделаю всё, чтобы вы полюбили меня. Я…

Чарльз запнулся, не в силах вообразить подвиг, достойный его чувств, и потому закончил просто:

– Я хочу на вас жениться.

Слово «жениться» рывком вернуло Скарлетт на землю. Она и впрямь грезила о браке, но только с Эшли, и потому теперь уставилась на Чарльза с плохо скрываемым раздражением. Отчего именно сегодня, когда она едва не лишилась рассудка от тревоги, этот телячий болван вздумал совать ей под нос свои излияния? Она посмотрела в его молящие карие глаза и не нашла в них и тени той возвышенной красоты первой робкой любви, того беззаветного поклонения идеалу или той безумной нежности, что, подобно пламени, пожирали его сейчас изнутри. К предложениям руки и сердца она привыкла; ей доводилось слышать их от мужчин куда более статных и привлекательных, нежели Чарльз Гамильтон, – от тех, кому хватало такта не затевать подобных объяснений в самый разгар пикника, когда в голове у неё роились куда более важные заботы. Она видела перед собой лишь двадцатилетнего мальчишку, багрового, точно свекла, и выглядевшего на редкость глупо. Ей даже нестерпимо захотелось выпалить ему прямо в лицо, как нелепо он сейчас смотрится. Однако в ней заговорила привычка, и на язык сами собой пришли слова, коим Эллен обучала её для подобных случаев. Потупив взор, Скарлетт пробормотала:

– Мистер Гамильтон, я в полной мере сознаю ту честь, которую вы мне оказываете, предлагая стать вашей женой, но всё это столь внезапно, что я право не знаю, что и ответить.

То был искусный прием, позволявший одновременно польстить мужскому тщеславию и в то же время держать человека на коротком поводке. Чарльз заглотил наживку так жадно, будто прежде не слыхивал ничего подобного и был первым в мире, кому посчастливилось на неё попасться.

– Я готов дожидаться ответа вечно! Я бы и сам не желал вашей руки, не будь вы совершенно уверены в своем решении. Молю вас, мисс О’Хара, скажите, что у меня есть хоть тень надежды!

– Хм, – неопределенно отозвалась Скарлетт, не сводя прищуренных глаз с Эшли. Тот и не думал ввязываться в спор о войне, продолжая сидеть у ног Мелани и улыбаться ей. Если бы этот болван, вцепившийся в её ладонь, хоть на мгновение замолчал, она, быть может, сумела бы разобрать их беседу. А ей было жизненно необходимо это слышать! Что такого могла изречь Мелани, раз на лице Эшли появилось столь живое, заинтересованное выражение?

Пылкие речи Чарльза заглушали те голоса, к которым она так тщетно прислушивалась.

– Ах, тише вы! – прошипела она, чувствительно ущипнув его за руку и даже не удостоив взглядом.

Пораженный и сперва смущенный, Чарльз вспыхнул от такого отпора, но вскоре, заметив, как жадно её взор прикован к его сестре, понимающе улыбнулся. Скарлетт явно страшилась, что их разговор может быть подслушан; разумеется, ей, как всякой благонравной барышне, было неловко и мучительно страшно, что их тайну узнает кто-то посторонний. В душе Чарльза от этой мысли поднялась такая волна мужского самодовольства, какой он еще никогда не знал: ведь это был первый случай в его жизни, когда он по-настоящему привел девушку в смущение. Это было упоительно! Он поспешно придал своему лицу выражение непринужденного равнодушия, коим, по его разумению, обязаны обладать светские львы, и осторожно ущипнул её в ответ, давая понять, что он достаточно проницателен, чтобы принять её укор.

Скарлетт даже не почувствовала его прикосновения, ибо наконец-то отчетливо услышала голос Мелани – тот самый голос, что составлял её главное очарование:

– Боюсь, я не нахожу в себе сил согласиться с вами касательно творений мистера Теккерея. Он несносный циник. Опасаюсь, в нем нет той стати джентльмена, коей наделен мистер Диккенс.

«Какая же нелепость – толковать с мужчиной о подобных вещах!» – подумала Скарлетт, едва не прыснув от облегчения. Ведь Мелани – настоящая ученая зануда, а всякий знает, какого мнения мужчины о «синих чулках». Чтобы по-настоящему увлечь мужчину и не давать его интересу угаснуть, надобно вести речь о нем самом, а после исподволь перевести разговор на себя – и более не выпускать инициативу. Скарлетт было бы куда тревожнее, услышь она от соперницы нечто вроде: «Ах, до чего же вы удивительный человек!» или: «Как вам только удается постичь такие глубины? Мой бедный разум бы не выдержал, попытайся я хоть раз задуматься о подобном!» Но вместо этого Мелани сидела подле человека, который буквально лежал у её ног, и рассуждала с таким серьезным видом, будто пребывала на церковной скамье.

Перспектива мгновенно представилась Скарлетт в куда более радужном свете – настолько, что она с сияющими глазами обернулась к Чарльзу и улыбнулась ему просто от полноты чувств. Тот, окрыленный этим знаком расположения, схватил её веер и принялся обмахивать её столь усердно, что локоны на её висках затрепетали.

– Эшли, вы так и не открыли нам своего мнения, – проговорил Джим Тарлтон, обращаясь к нему от группы спорящих, и Эшли с виноватой улыбкой поднялся на ноги. «Нет в мире человека прекраснее», – подумала Скарлетт, любуясь его грациозной осанкой и тем, как лучи солнца играют на его золотистых волосах. Даже почтенные старцы притихли, желая услышать его слово.

– Что ж, господа, если Джорджии суждено вступить в войну, я пойду за своим штатом. Иначе к чему бы я числился в нашем Отряде? – произнес он.

Серые глаза его распахнулись, сонная истома бесследно исчезла, уступив место той решимости, какой Скарлетт прежде у него не замечала.

– Однако, как и отец, я всё же надеюсь, что янки дозволят нам уйти с миром и до сражений дело не дойдет… – Он примиряюще поднял руку, гася возмущенный гул, уже готовый сорваться с уст Фонтейнов и Тарлтонов. – Да-да, я знаю: нас презирали, нам лгали. Но представьте на миг, что мы сами оказались бы на месте северян, а они вознамерились бы выйти из Союза – как бы мы поступили? Полагаю, точно так же. Нам бы это вряд ли пришлось по вкусу.

«Вот опять! – мелькнуло в голове у Скарлетт. – Вечно он силится встать на место другого». Для неё же правда всегда была лишь на одной стороне. Порой понять Эшли было выше её сил.

– Давайте не будем распалять страсти. И не станем призывать войну. Большинство людских горестей рождается именно в пламени сражений. А когда пушки смолкают, никто уже и не помнит, ради чего всё это затевалось.

Скарлетт презрительно фыркнула. Повезло Эшли, что он слыл человеком безупречно храбрым, – в противном случае подобных речей ему бы не простили. Едва эта мысль коснулась её сознания, как вокруг него поднялся гневный ропот возражений.

В тени беседки глухой старец из Фейетвилла нетерпеливо дернул Индию за рукав.

– О чем это они там шумят? Что за речи?

– Война! – выкрикнула Индия, приложив ладонь к его уху. – Они жаждут войны с северянами!

– Война, говоришь? – вскричал мистер Макрэй, нащупывая трость и поднимаясь с такой прытью, какой не выказывал уже много лет. – Ну, я им поведаю о войне. Я-то её на своем веку повидал.

Старику нечасто выпадал случай поговорить о ратных подвигах – женщины в его доме тотчас заставляли его умолкнуть. Теперь же он, грозно размахивая тростью, заковылял к мужчинам, и так как сам решительно не слышал ответных слов, вскоре полностью завладел вниманием толпы.

– Вы, молодые задиры, послушайте-ка меня! Не знаете вы, чего просите. Я воевал и знаю правду. Прошел войну с семинолами, да еще хватило глупости податься в мексиканскую. Вы и понятия не имеете, что такое война на самом деле. Вам грезится, будто это скачки на добром коне, цветы от девиц да возвращение домой в ореоле героя. Как бы не так, сэр! Война – это чертов голод, корь и воспаление легких от вечной сырости. А если не лихорадка, так кишки подведут. Да, сэр, кишки! Знали бы вы, что война творит с человеческим нутром – дизентерия и прочая скверна…

Дамы вспыхнули до корней волос. Мистер Макрэй был живым осколком иной, куда более грубой эпохи – точь-в-точь как бабушка Фонтейн с её громогласной отрыжкой, – поры, о которой все предпочли бы поскорее забыть.

– Живо беги за дедушкой, – прошипела одна из дочерей старика стоявшей рядом девушке. – Честное слово, – зашептала она обмахивающимся веерами матронам, – с каждым днем он становится всё несноснее. Поверите ли, нынче утром он заявил Мэри – а ей ведь всего шестнадцать: «Ну, мисс…» – и тут её шепот сошел на нет, пока внучка торопливо уводила мистера Макрэя обратно в тень.

Из всей пестрой толпы, собравшейся под дубами – среди сияющих улыбками девиц и разгоряченных спором мужчин – лишь один человек сохранял ледяное спокойствие. Взор Скарлетт обратился к Ретту Батлеру: он замер, прислонившись к стволу дерева и глубоко засунув руки в карманы. Он стоял особняком, ибо Джон Уилкс уже оставил его, и за всё время перепалки не проронил ни слова. Алые губы под черными усами чуть кривились, а в темных глазах горело насмешливое презрение – такое презрение, с каким слушают бахвальство малых детей. «Улыбка у него на редкость отвратительная», – подумала Скарлетт.

Он безмолвствовал до той поры, пока Стюарт Тарлтон, взлохмаченный и с горящим взором, не повторил вновь:

– Да мы их в один месяц на колени поставим! Джентльмены всегда бьются лучше всякого отребья. Да что там месяц! Одного сражения хватит…

– Джентльмены, – подал голос Ретт Батлер своим ровным, тягучим выговором, в котором безошибочно угадывался уроженец Чарлстона. Он не шелохнулся и даже не соизволил вынуть руки из карманов. – Позвольте мне вставить лишь слово?

В его тоне, как и в самом взгляде, сквозило неприкрытое пренебрежение, задрапированное в такую подчеркнутую вежливость, которая казалась откровенной издевкой над их собственным благородным обхождением.

Все присутствующие обернулись к нему и, как того требовал долг гостеприимства по отношению к чужаку, замерли в ожидании.

– Приходило ли кому-либо из вас в голову, джентльмены, что к югу от линии Мейсона – Диксона не сыскать ни единого пушечного завода? – осведомился он. – Задумывались ли вы, как ничтожно мало на Юге литейных цехов? Или ткацких мануфактур, хлопчатобумажных фабрик, кожевенных мастерских? Взвесили ли вы тот факт, что у нас нет ни единого военного корабля, и флот северян в считанные дни заблокирует наши порты, отрезав нас от заграничных рынков сбыта хлопка? Впрочем, я ничуть не сомневаюсь, джентльмены, что вы всё это самым тщательным образом продумали.

«Да он же в открытую называет их набитыми дураками!» – возмутилась про себя Скарлетт, чувствуя, как к её лицу приливает жар негодования.

Судя по всему, не она одна пришла к подобному выводу: несколько юношей воинственно вскинули головы, готовые к отпору. Джон Уилкс поспешил вернуться к своему гостю, стараясь самим своим присутствием напомнить разгоряченной молодежи, что этот человек находится под защитой его крова и что здесь, помимо прочего, присутствуют дамы.

– Беда большинства из нас, южан, – неумолимо продолжал Ретт Батлер, – заключается в том, что мы либо слишком мало странствуем по миру, либо не умеем извлекать из своих поездок должной пользы. Разумеется, все вы, джентльмены, превосходно изучили свет. Но что именно вы там видели? Столичные отели Нью-Йорка и Филадельфии, музеи Европы, бальные залы и игорные притоны, а дамы, само собой, еще и прелести Саратоги, – при этих словах он отвесил едва заметный поклон в сторону беседки. – Вы вернулись в родные края с непоколебимым убеждением, что краше Юга нет места на земле. Что же до меня, то я, хоть и рожден в Чарлстоне, последние годы провел на Севере.

Он усмехнулся, обнажив зубы, – в этой гримасе читалось полное осознание того, что всем присутствующим известна причина его изгнания из Чарлстона, и ему до этого не было ровным счетом никакого дела.

– Я видел то, чего не довелось видеть вам. Легионы иммигрантов, которые с радостью пойдут в бой за северян ради корки хлеба и пары долларов. Я видел заводы, верфи, железные рудники и угольные шахты – всё то, чего мы напрочь лишены. У нас же за душой нет ничего, кроме хлопка, невольников да неуемной спеси. Они сокрушат нас меньше чем за месяц.

На миг повисла тяжелая, гнетущая тишина. Ретт Батлер невозмутимо извлек из кармана тонкий льняной платок и лениво смахнул невидимую пылинку с рукава. Затем в толпе мужчин послышался глухой, угрожающий ропот, а из беседки донесся встревоженный шум, точно кто-то разворошил осиное гнездо. И хотя щеки Скарлетт еще пылали от обиды за своих кавалеров, её природная практичность внезапно подсказала ей: в словах этого человека кроется горькая правда, слишком уж они отдают здравым смыслом. Ведь если вдуматься, она и сама никогда не видела ни одной фабрики и не знала никого, кто мог бы похвастаться подобным зрелищем. И всё же, будь он трижды прав, он не джентльмен, раз позволяет себе подобные речи на празднике, когда люди собрались ради веселья.