Читать книгу "Рыжая помеха"

Падать…

Я, в принципе, парень наглый. И всегда такой был. Наглый, упертый и умеющий не замечать то, чего не хочу.

И делать все, чтоб добиться своей цели.

Светочка меня послала днем конкретно, конечно. И я даже сначала пошел. Правда, пошел.

Не то, чтоб обиженно задрав морду, но все равно шустро. И не оглядываясь.

Доехал до дома, с психа пару раз чуть не положив байк на бок по дороге, прихватил в магазе у дома успокоительного, и, отрубив, к хренам, все телефоны, тупо отключился от реальности.

Было мне на редкость херово, болело все, что могло болеть и даже то, что , вроде как, никогда не тревожило.

И , наверно, впервые за все время , что я пашу на благо Родине, остро пожалел о том, что сдался Васильичу.

До этого все было больше в шутку, и жалость тоже.

Ну, потому что я же не дурак малахольный, и прекрасно понимаю, насколько мне повезло, на самом деле. Выгрести с моей биографией в перспективу нормального и даже интересного будущего…

Это дорогого стоит.

Мне, чисто по-мужски, ужасно нравилось то, чем я занимаюсь. Со всеми минусами, проебами, тягомотиной отчетов, многочасовыми сидениями в жопе мира на прослушке, опасностью, начальством придурковатым… Все равно это была та деятельность, та работа, о которой, наверно, каждый мальчишка в детстве мечтал.

И я мечтал, не исключение.

И вот теперь, уже когда потерял всякую надежду на нормальное будущее, и не прыгал выше головы, приземленно мечтая о своем небольшом тихом деле, судьба повернулась лицом и показала свой дружелюбный оскал.

И мне, и сестренке моей.

Хотя, честно говоря, женщине всегда легче устроиться в этой жизни, даже с таким неоднозначным прошлым, как у Люськи.

Достаточно встретить мужика, способного ради нее на многое.

Каменный полкан, при всех его ебучих недостатках, был способен ради Люськи на все. Вообще на все. Так же, как и я, впрочем.

Так что сестренке проще было вырулить в нормальную жизнь.

Да я бы и сам ее туда выпнул, если б нашла мужика хорошего. Не стал бы за собой тянуть.

Потому что для меня ситуация была вообще херовая.

Судимость, она как клеймо. Нужны либо большие бабки, либо большие связи, чтоб все это дело нивелировать.

А уж о том, чтоб устроиться на нормальную работу, или получить кредит в банке на развитие своего дела… Тут только мечты.

И потому то, что в итоге, после наших длительных пьяных бесед, предложил Васильич, поначалу показалось бредом, потом сказкой… Потом я протрезвел, прикинул хрен к носу… И обрадовался.

И уцепился за эту возможность.

Потом я, конечно, не раз эту минуту принятия решения проклинал, но всегда как-то… Не всерьез.

Ну как можно всерьез отказаться от работы тайного агента? Негласника, постоянно находящегося на острие, на пике?

Да это же кайф! Это же адреналин, это – жизнь самая!

И вот теперь, эта жизнь самая открылась мне с другой стороны.

Я прихлебывал из горла бутылки, машинально потирал щеку, по которой нехило так прилетело от Светочки… И понимал, что никак не повернуть мне ситуацию в свою сторону.

Сказать я ей честно ничего не смогу, а молчать…

Она не тот человек, с которой можно что-то умолчать.

Неожиданно мое легкое приключение с рыжей генеральской дочкой оказалось совсем не легким. Затронуло и душу мою, до этого считавшуюся железобетонной, и вообще до нутра пробрало.

Света, со всеми ее недостатками, которые я прекрасно видел, была самым сладким, самым необходимым для меня элементом полноценной жизни.

Без нее почему-то все остальное не торкало.

И работа, интересная и опасная.

И перспективы.

Оказывается, нихрена не радовали меня эти перспективы.

И вот странность: мозгом я прекрасно понимал, что, по сути, ничего не изменилось.

Света у нас – по-прежнему генеральская дочка. Я – по-прежнему не-пойми-кто с улицы. Не ровня ей ни в каком месте.

Но она меня пустила в свою жизнь, доверилась мне. Позволила быть первым в постели. Во многом, похоже, я первый у нее был.

Это доверие, эта искренность оказались самым важным, самым нужным для меня.

Первой жизненной необходимостью.

И вот теперь, когда все закончилось… А оно точно закончилось, я ее глаза помнил, ее слова в ушах до сих пор звучали.

Теперь мне стало паршиво. Больно. Пусто.

Как-то успел я за такой короткий срок влететь в Светочку-конфеточку по самые гланды. И что теперь делать, не представлял вообще.

Потому тупо нажирался и страдал.

А вечером, проснувшись с дикой головной болью и такой же дикой злобой на весь мир, я отчего-то решил, что так просто этого не оставлю.

Света мне, конечно, не поверит и  к себе не пустит, чтоб услышать оправдания.

Которых не будет.

А вот разговор у нас – будет. Обязательно.

В конце концов, работа моя когда-нибудь завершится, и, судя по активности Васильича, скоро.

Тут же начнется другая, конечно же, но в любом случае я смогу ей хотя бы намекнуть…

Потом, между заданиями.

Ну женятся же как-то другие!

И жены их наверняка знают!

А Света – это не просто девочка с улицы. Она – дочь генерала. И должна все понять.

Какого хера я сдаюсь? Где, в конце концов, мои яйца?

Короче говоря, накрутить себя удалось очень даже неплохо, и потому у дверей Светочкиной квартиры я стоял вполне злой.

Вот только у нее опять было пусто.

Но ничего, я же говорил, что парень упорный?

Она сегодня была в универе. Значит, точно в городе. Надо просто выяснить, где.

Я врубаю телефон, и, игнорируя звонки Васильича, лезу в ее инсту.

О как! Мы в караоке! Тут же по хэштегам заведения нахожу ролик на ютуб. Слушаю вполне трагичный вой о женской суровой доле.

Светочка на видео не одна, а со знакомой Снежинкой, беленькой малышкой, с которой в прошлый раз вперлась в проблемы.

Малышка смотрит на нее с упреком и выглядит совершенно трезвой. Это радует, хотя, если белянка сейчас опять провернет фокус вызова джинна, то есть старшего братишки Светочки, то я ее, пожалуй, могу и не дождаться…

В инсте появляется сториз из такси. Девчонки едут по домам.

Ну и отлично. Ждем, значит.

Хорошая вещь – соцсети…

Светочка выходит из такси, теряя по пути сумку, ключи, телефон, все это последовательно подбирая.

Я стою и любуюсь на круглую попку в позе наклона.

Надо поговорить сначала… Надо.

Тут Света в очередной раз роняет ключи, поднимает и пытается открыть дверь. Матерится тихо сквозь зубы. Пьяненькая такая…

Ну…  Или не надо говорить… Потом.

Вынимаю ключи из ее пальчиков, Света огладывается на меня, и я застываю. В глазах ее – боль. Такая сильная, что передается мне, усиливает мою.

Я уже не хочу говорить.

А Света, похоже, не хочет на меня смотреть. Потому что молча идет впереди, не думая останавливаться и не оборачивается больше.

Так мы и поднимаемся по лестнице.

Молча, в напряжении.

Возле квартиры я опять применяю навык открытия чужих дверей ключом, Света проходит в прихожую, я иду следом и закрываю замок.

Мы стоим в полной темноте, я вижу только овал ее лица, бледный и словно измученный.

И ее глаза – темными провалами.

Она смотрит на меня, словно ищет что-то в моем лице, ждет чего-то.

А я теряюсь. Весь мой запал, вся наглость куда-то теряются, уходят.

И сейчас, наверно, самое время говорить. Что-то объяснить, что-то пообещать… Просто потому, что надо. Успокоить, уговорить.

Нельзя, чтоб ей было так больно.

Нельзя.

Но, прежде чем я набираюсь храбрости, Света тянется ко мне, кладет холодную ладошку на щеку:

– Это в последний раз, – шепчет она настолько тихо, что я ее не слышу даже. Ощущаю. – В последний. Сейчас мы… И ты потом уйдешь. Пожалуйста. Пожалуйста.

А я , дурак такой, буквально немею от боли в ее голосе. Отчаяния и потери.

Она считает, что я преступник. Что я – наркоман или связан с наркотиками. Она никогда со мной не будет. Но просто так отпустить… Не может. И я не могу.

И не отпущу.

– Свет…

– Не надо. Пожалуйста. – Прохладные пальцы перемещаются на мои губы, накрывают. – Все, что ты скажешь… Я не хочу думать, правда это, или ложь, понимаешь? Не хочу опять думать… Не хочу переживать… Мне… Мне так больно… Я такая слабая. С тобой.

Я мягко прикусываю подушечки пальцев, и Свету пробивает дрожью.

– Вот видишь… – горько стонет она, – видишь…

Я молча беру ее руку за запястье, аккуратно отвожу от губ пальцы, привлекаю к себе. Приподнимаю за подбородок , внимательно смотрю в глаза, полные слез.

Черт… Не надо плакать, Конфеточка. Не стою я того.

Мягко целую в полураскрытые губы, и первое прикосновение отдается стоном. Словно струну тронули. Зазвенело всеми нервными окончаниями.

Света цепляется за мои плечи, словно тонет.

Или падает.

В пропасть.

Ничего, Светик, вместе упадем.

Вместе не страшно.

Вместе упадем

Макс мягко подхватывает меня, словно со дна пропасти подбрасывает вверх, к своим губам.

Смотрю в его черные в полутьме коридора глаза. Серьезные. Такие серьезные.

Макс, скажи, что все неправда.

Я ведь поверю.

Но он молчит, сжимает меня за талию, крепко-крепко. И целует опять. Уже не так, как до этого. Грубее, грязнее. Он словно хочет запретить мне разговаривать, словно хочет заменить наши разговоры… Поцелуем.

Я только всхлипываю обреченно сквозь слезы. Он не скажет. Не опровергнет. А , значит, подтвердит…

Мы целуемся, слезы текут по моим щекам, но остановиться невозможно. Внутри что-то расцветает, настолько большое, настолько объемное, что буквально затмевает собой все. Я его хочу. Сильно-сильно. Не могу осознать, насколько сильно.

Но это еще не все.

Не все.

Я его люблю.

Так глупо, так по-детски хочется, чтоб по моему одному слову все переменилось. И Макс стал тем, кем был в самом начале. Защитником моим. Ангелом-хранителем. Героем. Он им и остается, но… Но это – лишь одно из его лиц. Далеко не главное, как я теперь понимаю.

Светик-семицветик, называет он меня.

Семицветик из детской сказки, про девочку, бездарно потратившую шесть лепестков волшебного, исполняющего желания цветка.

И только седьмой она использовала для того, чтоб вылечить больного мальчика.

Я потратила весь свой ресурс. И не могу исправить своего мальчика. Не могу. Или…

Макс целует меня в шею, грубовато трется щетиной о кожу, оставляя красные следы, а я, пользуясь тем, что могу говорить, торопливо шепчу:

– Макс… Я помогу, я правда могу помочь, понимаешь? Могу! Ты только… Пожалуйста… Ты сам… Прекрати…

Он выдыхает мне в шею, медлит… И в этот момент становится настолько тихо, что я слышу стук его сердца. И считаю удары. И загадываю, по-детски, что, если будет пауза в десять ударов… То, значит, мое желание сбудется. И последний лепесток сработает.

Один, два, три, четыре…

А затем Макс крепче стискивает мою талию и шагает в комнату.

Я утыкаюсь лицом ему в плечо и плачу.

Не сработал мой седьмой лепесток. Бракованный оказался.

Макс опускает меня на кровать, нависает, отжавшись на руках, смотрит в зареванное, наверняка, ужасно некрасивое лицо.

– Свет… Я не могу тебе ничего сказать сейчас… Но все не так, как ты думаешь.

– А как? Скажи, пожалуйста… Я никому…

– Я знаю. Но не могу. Свет, ты просто поверь мне, пожалуйста. Все будет хорошо.

Он ждет от меня ответа, какого-то движения навстречу. И я глажу его по щетинистой щеке.

– Да. Все будет хорошо…

И закрываю глаза, подставляя ему шею. Пусть поцелует, пусть возьмет. В последний раз. А для этого не надо в глаза смотреть. Даже наоборот, противопоказано это.

Макс целует, облизывает, и жар от шеи спускается ниже, затапливает, душит. Мне нужно освобождение, которое способен только он дать.

И потому я послушно позволяю ему раздеть себя, вздрагиваю от жадных поцелуев, уже давно утративших осторожность. Он никогда не был нежным, уже-не-мой Макс. Но мне и не требуется. Особенно сейчас.

Пусть будет грубее.

Он раздвигает ноги, скользит горячим телом вверх, рывком заполняя меня. И это больно. Опять больно, словно в первый раз. Только не внизу. Выше, гораздо выше.

Я всхлипываю, но тут же кусаю его в плечо, побуждая двигаться, забить эту боль физикой.

– Светик мой, Свет… – бормочет он, двигаясь медленно и длинно, так, что чувствую все острее и сильнее, гладит меня губами по скулам, по шее, придерживает за затылок, обхватывая так по-собственнически, так сладко, что хочется раствориться, хочется, чтоб не прекращалось это.

Мы с ним падаем вместе в пропасть, летим, летим, летим… И это ощущение полета, безвременья, когда нет ни «до» , ни «после» – самое лучшее, что было в моей жизни. Самое запоминающееся, самое полноценное. Это и есть счастье. Я не думаю ни о чем больше, полностью отдаюсь древнему, как сам мир, ритму, раскрываюсь, не желая ни одного мгновения упустить из нашего совместного сладкого падения.

Макс не торопится, ощущая наше единение, длит его, даже притормаживает, кажется, чтоб растянуть удовольствие.

И все время что-то шепчет, все время бормочет на ухо мне непонятные сейчас слова. Мне не нужны его уверения, потому что они лживы.

А вот его движения – правдивы.

Мы падаем, Макс, давай сейчас только правду? Пожалуйста…

– Пожалуйста, – шепчу я в забытьи, – пожалуйста, пожалуйста…

Макс воспринимает это по-своему, ускоряется, затем садится на колени на кровати, подхватывает меня под коленки, углубляя проникновение еще больше, начинает резко и жестко натягивать на себя.

Я выгибаюсь, раскидываю руки по бокам, словно крылья, смотрю на него, такого жестокого сейчас, такого напряженного… Красивого до боли.

Смотрю, облизываю губы, ужасно хочется, чтоб поцеловал, но он только увеличивает ритм, вбиваясь в меня все сильнее и сильнее, смотрит то мне в глаза, то вниз, туда, где жестко и влажно соединяются наши тела. Взгляд у него безумный. Горячий, словно пекло.

И я горю все сильнее. Меня даже не его движения заводят, а сам он. Сильный, напряженный, с перевитыми мускулами руками, с твердым животом и жестоким жадным взглядом.

Пожалуйста, Макс, скажи, что ты… Пожалуйста…

– Пожалуйста, – опять шепчу я, – пожалуйста…

– Свет мой… Люблю… – хрипит он, и я выгибаюсь от невыносимой боли, которая в этот раз заменила мне оргазм. Она разбила меня на тысячу осколков, заставила содрогаться в мучительной агонии удовольствия.

Макс кончает следом, выйдя на последних секундах. Обессиленно падает на меня, утыкается губами в разметавшиеся по покрывалу волосы.

– Люблю, – шепчет опять.

Я отворачиваюсь. Больно. Так больно.

Мой сотовый звонит совершенно некстати, причем, несмотря на игнор, не успокаивается.

Я дышу, стараясь вообще никак не реагировать, мне не важно, кто решил внезапно вспомнить про Свету. Не до них. Я и руку не смогу поднять, так больно.

– Выключи его, нахер, – бормочет Макс, подхватывая , наконец, орущий телефон.

Я смотрю на незнакомый номер, и сердце болит опять.

Что-то не так. Тревожно. Надо ответить.

– Светлана? – мужской голос вежлив и официален настолько, что меня начинает тошнить от страха, – Максим Курагин рядом с вами?

– Да…

– Передайте ему трубку, будьте добры.

Молча отдаю Максу телефон:

– Тебя…

Он меняется в лице, подхватывает трубку:

– Да?

Мужчина на той стороне вызова начинает что-то негромко и настойчиво бубнить, Макс молча встает и отходит к окну.

– Нет. Нет. Просто мне надо. Нет, не могу. Нет. Не сегодня. Нет. Да чего хотите, делайте! Нет!

Я смотрю на его разрисованную красивую спину, на подтянутые ягодицы, крепкие бедра. Господи, он идеален.

Света, за что тебе это? За что?

Я не дура, я понимаю, кто ему может звонить, кто может найти его даже здесь, несмотря на то, что мы не афишировали наши отношения. Мой телефон есть у Краса. Крас в курсе, или догадывается…

И сейчас Макс им нужен. По делам. Их делам.

– Да. Нет. Черт… Ладно. Я понял. Ладно! Сейчас буду. Да.

Я даже не плачу, просто смотрю, как мой мужчина, с которым мы только что летели вместе, отпускает мою руку.

Дальше я лечу одна.

– Свет, – оборачивается ко мне Макс. Он порядком обескуражен, видно, тоже не ожидал, что его найдут у меня, – мне надо срочно… Но я вернусь, и мы поговорим.

– Да, хорошо.

– Свет, – он садится на кровати, тянется ко мне, – не думай ничего. Я пока не могу тебе ничего сказать, но скоро все изменится… И ты все поймешь.

– Да, конечно.

– Все будет хорошо.

– Да, обязательно.

Он быстро собирается, наклоняется поцеловать меня, глубоко и жадно, шепчет:

– Я скоро.

Я киваю.

Слушаю, как хлопает входная дверь.

Подхожу к окну, наблюдаю, как выруливает со двора его красный красивый байк.

И нет. Не плачу.

Смысл в слезах, если уже разбилась?

Одеваюсь, прихватываю сумку и документы, вынимаю симку из телефона и бросаю на тумбочку.

Разбиваться, так на самые мелкие осколки. Чтоб потом не трудиться.

Не склеивать.

Когда работа имеет тебя

– Так, премии за двойные, что тебе насчитали уже в бухгалтерии, я снимаю, – скрипит Васильич, а я не выдерживаю, кривлюсь презрительно.

– И не надо мне тут морды свои демонстрировать! Девочку свою пугай, – все на той же ноте продолжает начальник, – за дело получаешь. Не будешь больше с радаров пропадать. Протокола не помнишь? Пока ты на внедрении, постоянно на связи должен быть.

– Я и так был…

– Все, щенок, завершили, некогда мне тебя воспитывать, – круглит нравоучения Васильич и приступает к основной части представления, – по планируемой операции…

– Васильич, а как вы меня вычислили? – не удерживаюсь я, прикидывая, где прокололся со Светочкой и вспоминая свое охренение, когда она передала мне трубку сегодня  вечером.

– А ты думаешь, самый умный, что ли? – сбивается с настроек Васильич, оглядывая меня так, словно я не человек, а , например, таракан необычной расцветки. Вроде и прикольно, но гадливо.

Я молчу, уже понимая, что зря спросил. Ничего, кроме очередной порции пиздюлей, не словлю, похоже.

– Хотя… Судя по тому, что ты умудрился дочку Старицкого поиметь… Ты точно редкий дурак, – продолжает Васильич, добивая меня и одновременно вызывая протест, потому что сам я знаю, насколько дебил в этой ситуации. Но куда деваться, если никак без нее? Если без нее – вообще все серое и пустое? О  как, Макс, а ты романтиком заделался…

– Вся контора в курсе, что он с нее пылинки сдувает, – продолжает Васильич, – насмотреться не может. Зовет принцессой, прям не стесняясь никого. А тут ты со своей рожей уголовной вперся в святая святых…

– Мое дело, обсуждать не собираюсь, – бурчу я. Тоже мне, Америку открыл…

– Ну да… Только, когда тебя Старицкий будет тонким слоем по асфальту размазывать, мне придется что-то решать… Зря я, что ли, столько усилий с тобой, кобелем шелудивым, трачу…

– Не придется. У нас все серьезно, я на ней женюсь.

Васильич смотрит на меня целую минуту поверх очков с непроницаемым лицом, а потом роняет:

– Дурак.

Выдыхает и прежним скрипучим тоном продолжает, словно не было этого лирического отступления:

– Итак, по ситуации. Фигурант должен поверить, что у тебя свои планы насчет бизнеса, что ты хочешь уйти от Ворона. Причины?

– Ворон ущемляет меня в доле, – с готовностью отвечаю я, тоже переключаясь в работу, – все делаю, новые варианты  сбыта ищу, а он вообще не собирается поднимать мне процент.

– Еще почему?

– Ворон живет по понятиям, застрял в девяностых, сейчас все по-другому, у меня есть наметки на развитие бизнеса, а Ворон не хочет ничего менять.

– Сколько ты хочешь?

– Пятьдесят процентов от всех новых источников в течение полугода, и повышение процента до шестидесяти с каждой новой точки, в дальнейшем.

– Жирно, щенок.

– Так я гарантирую прирост в четыре раза сейчас и в десять раз в дальнейшем.

– Слова. Где доказательства?

– У меня есть подвязки во всех высших учебных нашего города и парочка в области. Там уже практически налажена сеть сбыта. Нужен только товар. И гарантии того, что этот товар качественный, чтоб не было всякой фигни с передозом и смертями.

– У нас нет.

– Есть. Тот парень, что из Питера приехал на каникулы…

– Так у него свое было, умер он уже в Питере, мог там что-то прихватить.

– В любом случае… Ему же продавали? Крас продавал.

– Так… Тут тонко, – прерывается Васильич, – не надо про него. Нам надо, чтоб тебя вывели на лабораторию, и чтоб организовали встречу с хозяином. На встрече с хозяином необходимо как можно точнее его вывести на подтверждающие факты. Берем второй вариант, с нашим товаром.

– Тогда только импровизировать… Выяснили, кстати, кто хозяин?

– С вероятностью девяноста процентов – отец Красцова, Геннадий Владимирович Красцов, руководитель отделения «ОР» в нашей Думе.

– Черт… У него же неприкосновенность…

– Да, все непросто, но для того ты и работал столько времени. Не проеби финал, щенок, и тогда, быть может, я смогу спасти твою жопу от генеральского пинка в сторону Заполярья.

– Да чего я там не видел…

– Ну смотри. Он – человек с военной выдумкой, запросто тебе что-то интересное приготовит. А дочку свою – замуж, от греха подальше…

– Хрен ему, а не Светик!

– Ну-ну… Герой… Много с Северного Ледовитого нагеройствуешь…

– А вы меня не пугайте!

– Я не пугаю, я пытаюсь в твою пустую башку хоть немного осторожности вложить… Давай так, щенок, – Васильич задумчиво смотрит на меня, прикидывая, наверно, мою рыночную стоимость и настолько можно сторговаться, – дело завершишь без крупных косяков , специально подчеркиваю, крупных, потому что по мелочи-то ты все равно налажаешь, я проведу тебя в конторе, как гласника. И лейтенанта дам. Выйдешь из подполья – и вали, завоевывай свою генеральскую дочку.

– Да? – я не верю своей удаче, спрашиваю на всякий случай еще раз.

– Да. Конечно, хотел тебя еще попользовать, как негласника, ты успехи делаешь в этом, но раз так…

Я бы и сам не против еще поработать тайным, мать его, агентом, но прекрасно понимаю, что это, по сути, путь в одну сторону. А вот гласник, с возможностью подниматься по служебной лестнице… Ну и хрен с ними, с отчетами и прочей херней! Главное, буду в системе, а еще буду при погонах!

Не  не-пойми-что с улицы, а нормальный парень с перспективами!

И пусть только папа-генерал попробует мне отказать!

– Но для того, чтоб качественно все завершить, – продолжает Васильич, опуская меня с небес на землю, – ты должен на это время забыть про Старицкую и свою личную жизнь. Она не в курсе происходящего, я так понимаю, надеюсь, ты не до такой степени дурак, что трепанул ей?

– Нет конечно, – обижаюсь я.

– Значит, пока что в универе ты работаешь  по прежней схеме. Завтра приносишь в универ образец, отдаешь его Красу. Говоришь про лабораторию. И про то, что у тебя есть выход на людей в других универах и в других регионах. И продавливаешь встречу с главным. Тебе нужна их лаба, чтоб оценить уровень и возможности сбыта. И тебе нужна договоренность с главным. Ты понимаешь, что за ними крыша, власть, и что Ворон – это прошлое. Ты обижен на Ворона, что он тебя не вытащил, и что ущемляет в проценте…

– Да говорили уже про это, – нетерпеливо цежу я.

– Ничего, лишним для твоей пустой башки не будет, – отрезает Васильич, – а то опять импровизировать примешься.

– Понял…

– Раз понял, вали. До утра как раз пара часов есть, успеешь все переварить.

Я киваю, поднимаясь. Последнее распоряжение Васильича догоняет меня в дверях:

– Про Старицкую забудь пока. Мне ее папаша, неожиданно решивший тебя прессануть, не нужен.

Скриплю зубами, киваю.

Выхожу и первым делом набираю Свете. Но номер недоступен. Обиделась, конфетка моя? Черт!

Надо к ней ехать, прямо сейчас, но она наверняка спит уже, на часах четыре утра.

Мне в универ к первой паре желательно…

Стою, прикидывая, как лучше поступить, опять набираю и набираю ей.

Безрезультатно.

Ладно.

Завтра в универе подойду и поговорю все же. Так, чтоб никто не видел.

На следующий день, с диким недосыпом и головной болью, подгоняю на своем дукати к универу, без какого-либо азарта рычу мотором, машинально подмигиваю студенточкам.

Никакого удовольствия. Чет меня это все слегка подзадолбало…

Светочка стоит на крыльце, но в мою сторону не смотрит, увлечена разговором с какой-то девчонкой.

При всех подходить я не хочу, даже с учетом слухов о нас в универе, но смотрю, не отрываясь.

Она в голубых джинсах, туго облепляющих крепкую попку, в строгой блузке, волосы забраны в хвост. Красивая нереально!

При мысли, что я бы прямо сейчас мог ее запросто взять,  увезти домой и там сладко потрахать, в низу живота все становится тяжело.

Не о том думаешь, Макс! Это все будет, конечно будет!

Надо потерпеть, надо работу отработать…

Вот ведь засада! Хочу иметь Светочку, а пока что все наоборот. Меня имеет работа.

И никак такой гнилой расклад не поменять.