Читать книгу "Рыжая помеха"
Девичник-девичник… Мужчина здесь…
– Я и не поняла сразу, – бубнит Сашка, все так же горя всеми щеками, ушами и даже, кажется, затылком.
Она – блондинка, потому кожа тонкая, прозрачная. Сразу ярко вспыхивает. Так же, как и у меня. Только я еще и грудью обычно полыхаю. Так сильно, что даже веснушек не видно. Сливаются.
– Не поняла?
Мне неожиданно становится интересно настолько, что отвлекаюсь от своих переживаний многомесячной давности, смотрю внимательно.
– Нет… – Она смотрит на сына, уже наевшегося и уснувшего, потом аккуратно кладет его в колыбельку и застегивает халатик.
Идет в кухонную зону, ставит чайник и кивает мне на барный стул.
– Долго он спать будет? – кошусь я на племянника, специально понижаю голос.
– Если повезет, часа два-три. Если нет, то и через пятнадцать минут может проснуться…
– А ночью как?
– Ночью спит. Встаю два раза, чтоб покормить, и все. Говорят, когда колики начнутся, то тяжелее будет, но пока что…
Она улыбается, так светло и чисто, что я невольно завидую. Смотрю опять на голубую колыбельку, где мирно спит Арсюша, и ловлю себя на том, что тоже так хочу. Чтоб вот такой маленький был. И чтоб так же грудь мою мял своими пальчиками, когда ест… А глаза чтоб темные, и ресницы длинные, как у…
Так, стоп, Света! Просто стоп.
– Давай чаю, – Сашка наливает себе чаю с молоком, а мне двигает зеленый с бергамотом. Мои вкусы она знает.
– Витька когда назад?
– Через два дня вроде должен, – вздыхает она, прикусывает губу.
Мой брат свалил в неожиданную командировку в столицу. И оставил жену с сыном одних тут. Ну, понятное дело, одни они не остались, это уж я так, для красного словца. Мама постоянно на подхвате, помогает, а еще тетя Валя, наша бессменная экономка, по первому зову приходит. Ну и я, конечно.
Папа уехал вместе с Витькой, а то бы и он тут сидел.
Вот удивительно, как один совсем маленький человечек повлиял на отношения в нашей семье!
Отец, в целом недовольный женитьбой сына на неподходящей ему девушке, хотя я вообще не понимаю, чем Сашка может не понравиться, она – ангел же, после появления внука настолько кардинально сменил гнев на милость, что у меня от скорости в глазах зарябило.
Мама переключилась со своих духовных практик на педагогику, и теперь пыталась командовать Сашкой.
Но тут надо знать мою новую родственницу.
Сашка, конечно, с виду цветочек и ангел, и большую часть времени именно такая и есть, но на своем стоять умеет. Прогибается, но не ломается.
Братишку вон как круто обвила, спутала по рукам и ногам. Ходит целыми днями с счастливым и глуповатым лицом. Умение. Мне бы так научиться.
Нет, я, конечно, тоже умею на нужные точки надавить, папа и Витька мне мало в чем отказать могут, но здесь уровень выше, однозначно.
И маминым педагогическим внедрениям пришлось все же… Развнедряться. Наблюдать такое было забавно и поучительно.
Мы с Сашкой ровесницы, но пример с нее брать очень даже полезно.
И учиться тоже.
Я пью чай, тяну паузу, решая, что уже достаточно переключилась, опять перевожу разговор на нужные мне рельсы.
– А как вы вообще умудрились? Только честно, Саш. Ну, вот как ты поняла, что это – твое?
– Да ничего я не поняла, – с досадой говорит она, – ты что, брата своего не знаешь? Он не спрашивает. Он просто берет.
– Погоди… – у меня от ее признания прямо мороз по коже, – он тебя что… Принуждал?
Ох ты ничего себе… Витька… И как мне жить с этой новостью?
– Да нет… – Сашка хмурится, прикусывает губу, смотрит на меня напряженно, – не принуждал. Но и чего-то такого, чтоб сразу «Ах, это мое», не было. Но у нас просто времени на это не… Понимаешь, быстро все случилось. Он захотел, а я была в том положении, что не отказалась… Ну а потом… Втянулась.
На последнем слове она неожиданно улыбается по-хулигански, сразу же становясь прежней легкой Сашкой, немного пацанистой и дерзкой.
Я задумчиво пью чай.
Втянулась, значит…
Никакой помощи. Никакого конструктива. У нас совсем разные ситуации.
– А теперь давай рассказывай.
– Чего? – я настолько задумываюсь, что не успеваю нормально среагировать и палюсь по полной.
Ну да, именно так: щеками, ушами и кожей на груди.
– Все.
Сашка улыбается, но смотрит твердо.
– И не вздумай что-то утаить. Ты опять куда-то влетела? Мне звонить Вите?
– Ты рехнулась? – злюсь я, – только попробуй! Никогда тебе ничего не скажу больше!
– Да ты и сейчас не говоришь. Говори.
Я делаю еще глоток, маскируясь, выстраивая в голове предложения в ряд. В конце концов, именно за тем я сюда и пришла, так ведь?
Будем честными, Светик, все так. Сашка не торопит, пьет чай.
– Да нечего говорить, – наконец, решаюсь я, – просто… Встретила кое-кого…
– Ого!
– Ничего не «Ого»! – злюсь я, – что тут удивительного?
– Ну, если не считать того, что ты ни разу ни про кого не говорила из своих парней, то ничего, да.
– Просто смысла не было…
– Вот и я про то же. Кто он?
– Ну… Помнишь того бармена, что зимой спас?
– Огооооо!
– Ничего не «Огоооо»! – еще больше досадую я, – просто так случилось. Он , оказывается, не уехал. Твой муж, засранец такой, наврал мне в больнице тогда, прикинь?
Она кивает, не комментируя. Ну правильно, ей получше многих известно, насколько Витька засранец.
– Он тебя нашел, что ли?
– Нет… – я вспыхиваю от злости, потому что… Ну черт, мне очень хотелось бы, чтоб он меня искал! Как я его!
Потому что я, после слов брата, естественно не остановилась. И наводила справки, выясняла.
А потом про это узнал Витька… И наложил свое жесткое вето на поиски. С вынесением последнего китайского предупреждения.
– А как вы тогда?..
– Он перевелся к нам в универ учиться, сразу на пятый, прикинь?
– Он не особо похож на студента, – щурится Сашка, как всегда, зря в корень.
– Да… Не особо. Но, говорит, что сестра у него сюда приехала, и он тоже решил обосноваться…
– Интересно… И как вы нашлись? Он увидел и сразу в оборот взял?
И вот тут я опять краснею. Хотя, куда больше-то?
– Не то чтобы взял… – отвожу взгляд, – и не то, чтобы он…
– Ого… – Сашка от неожиданности делает слишком большой глоток и кашляет.
– «Ого»… – уныло подтверждаю я, заметно стыдясь. Потому что… Ну вот такая я гребанная Татьяна Ларина двадцать первого века… Сама предложилась практически. – Понимаешь, я его увидела и прям растерялась сначала. Не поверила. А потом… Потом все думала, узнал – не узнал… Хотела подойти поговорить, а на него как стали с разбегу наши шмары запрыгивать! А он и не уворачивался! В тот же день по универу слухи пошли, какой у него длинный и крепкий член! Прикинь? Мне так стало… Злобно! Я начала какую-то фигню творить… Провоцировала его… А он не велся особенно, представь?
Я распаляюсь, говорю громче, но Сашка кивает на люльку, и я понижаю градус.
– Как не велся? Не реагировал на тебя? Не узнал, может?
– Все он узнал! И реагировал… Но просто… Да я сама дура, ладно. В итоге я хотела с ним поговорить, а он начал грубить… И вообще показывать, что меня ни во что не ставит… Ой…
– Ну а ты чего?
– Ну а я… Я его к себе приманила.
Сашка вскидывает брови, явно удивляясь моей распущенности, но я торопливо затыкаю уже готовый вырваться вопрос:
– Сама знаю, молчи. Просто… Понимаешь. Я его забыть не могу с зимы. Ну вот никак! Ну вот такая дура, да. Потому у тебя и спрашивала… Думала, может, ты… Может, у тебя что-то такое…
– Нет, Свет, тут, я думаю, у каждого свое, – качает головой Сашка. А потом уточняет осторожно, – и что? Все было?
– Да, – киваю я смущенно, вспоминая нашу жаркую ночь, и утро, и день тоже.
– И как?
– Сравнивать мне не с чем, но… – делаю паузу, Сашка тревожно смотрит на меня, выдыхаю с улыбкой, – отпад! Если бы я знала, что секс – это настолько круто, то не стала бы тянуть до двадцати!
– Ох, Свет… Я так рада! – улыбается Сашка с облегчением, но потом добавляет, – но , поверь мне, секс круто только с тем, кого… Ну… Понимаешь… Не со всяким секс крутой. Мой первый парень… Да и второй тоже… Короче говоря, просто поверь. Тебе очень, просто очень сильно повезло с ним.
– Да, – киваю я рассеянно, – повезло, да. Но вот знаешь… Я теперь не знаю, что делать. Он ничего не говорит, ничего не предлагает…
– А что он тебе предложить должен? – удивляется Сашка, – ты чего, Свет? В девятнадцатом веке живешь? Типа, переспали и теперь женитесь?
– Да нет… – тяну я неуверенно, хотя, если честно, в глубине души… Ну, наверно, именно так я и думаю.
– Эй, Света… – Сашка осторожно трогает меня за руку, гладит ладонь, – Свет… Ты чего?
– Да ничегоооооо… – я начинаю реветь совершенно неожиданно. И для себя в том числе. – Он… Он такой… Такой… Я про него столько месяцев, как дура… А он… Утром встал, сказал: «Встретимся в универе», и ушеооооол… А там на него опять наши девки… Как-будто ничего не былооооо… И я сама, понимаешь, сама сказала, что давай не афишировать… Или он? Не важно… Но просто посмотрела… И невыносимо… Понимаю, что он ничего не должен, что еще рано, но, Саш…
Она торопливо спрыгивает с табурета, обнимает меня, тоскливо шмыгающую ей в плечо, гладит.
– Я понимаю, понимаю…
– Он просто такой… И так смотрит, я прямо… Ноги дрожат, Саш… Вот бесила его, выводила, а сама… Все внутри горело! А когда поцеловал опять… Думала, с ума сойду… Как так, Саш? Как так происходит? Почему это со мной? Зачем? И, самое главное, сделать ничего не могу! Вот все понимаю, а сделать ничего не могу! Вижу его – и умираю просто… И мне кажется, что он это понимает, и просто… Просто берет… Если это так, я же… Я же реально свихнусь, мне так страшно, Саш…
– Моя ты бедная, – шепчет она, вытирает мои слезы, – ну как так? Ну ты же такая всегда была…
– Вот так, – хлюпаю я, – сама в шоке.
Беру салфетку, сморкаюсь, уже успокаиваясь, приходя в себя. И опять удивляясь всплеску дикому, неконтролируемому.
Черт, Макс, кого ты из меня сделал?
И задаю главный вопрос, ради которого я, собственно, сюда и заявилась сегодня:
– Чего мне теперь делать-то, Саш?
Нежданчик
Крас – тот еще пиздливый говнюк, оказывается. После вполне невинного разговора, как высказался по поводу вечерней стрелы Ворон, студентик тупо спрятался у папки под жопой и носа не показывает в универ.
Откуда знаю, что именно у папки?
Ну так у его дружбанов нет такой родни. И боятся они куда сильней меня и страшного до жути Ворона, чем своего приятеля, втянувшего их в дерьмо.
На следующий день после стрелы Гошик и Фарид, прикрывая битые рожи брендовыми солнечными очками, встречают меня прямо возле универа.
А я, надо сказать, вообще не в настроении, потому что вместо классного секса с моим сладким Светиком этой ночью получил только извращенный секс в мозг от недовольного всем Васильича.
Я вообще не понимаю, зачем начальнику наркоконтроля самому прослушивать записи, делать жесткий разбор моих косяков и старательно вчесывать в течение часа про то, какой я долболоб и насколько доверие ко мне утеряно.
Сука, знал бы при знакомстве, что он такой гугнивый старпер, ни за что бы не стал с ним пить!
Глядишь, и отбодало бы меня от службы государевой… Взял бы у Люськи бабки в долг на развитие бизнеса, открыл автосервис, как и хотел… Впахивал бы на себя. И никто не ебал бы мне мозг…
Но тут уже ничего не исправишь.
Конечно, я могу уйти, торжественно хлопнув дверью и с огромным удовольствием послав Васильича туда, куда он меня обычно шлет, но…
Во-первых, просто так отсюда не уходят. Особенно такие дураки, как я. Вперся же. Кучу бумаг о неразглашении, невыезде и прочей хрени подписал. Ну и Васильич – та еще памятливая тварь.
И, во-вторых… Не хочется мне, если честно. Конечно, в такие моменты, как вчера, прямо еле держусь, чтоб глупостей не наделать, но в обычные дни все по-другому. И интересно мне до жути. Можно сказать, кайфую от того, что делаю.
Потому что это практически то же, что и раньше, адреналин, кайф, опасность. Но теперь со знаком плюс. И от этого на душе спокойно и вокруг все лайтово.
Есть свои минусы, но где их нет?
Я вот, пока Васильич разорялся о полном проебе контроля над операцией и по минутам разбирал мои ошибки, прикинул, что бы я сейчас в своей мастерской делал… И такая тоска взяла, прям печаль-печаль.
Так что фиг с ним, с Васильичем, бессонной ночью и недоебом.
Вот раскручу этих дерьмозакладчиков на полную катушку, кайф словлю дополнительный. «Удовлетворение от работы» называется.
А потом возьму отпуск и свалю с моей рыжей помехой в глубокие ебеня, где только море, солнце и мы. За границу мне нельзя, но и в пределах страны можно такое найти.
Светка моя будет шикарно смотреться голенькая в волнах…
Вчера она мне писала и звонила, но увидел я это дело только утром, не стал уже звонить, написал только, что после универа встретимся у нее дома. Ну и еще, чтоб трусы не надевала.
Говнюк я или где?
Иногда это так прикольно.
Поспал я два часа всего, выжрал с утра энергетик и по дороге пару раз чуть не положил свою красную малышку на бок.
Короче, Фарид и Гошик попали не вовремя.
Я фиксирую их на стоянке, глушу «Дукати» и молча иду мимо к универу.
– Эй, Макс! Макс!
Они топают за мной, удивленные, что я не здороваюсь и не собираюсь с ними базарить. А мне они по барабану, мне Крас нужен. А раз его нет, а они – есть, значит ситуация понятна.
Называется : «Мы обосрались и тянем время».
Да и, после вчерашнего, мне с ними западло разговаривать. И надо это дать прочувствовать по-полной. Чтоб ценили и уважали, сучата.
– Макс, стой! Крас просил передать…
Я торможу, разворачиваюсь, смотрю поверх очков жутким похмельным взглядом так, что парни немного в сторону сносятся.
Ну да, ребят, я уже не буду прикидываться тем славным Максиком, душой компании и улыбакой.
Нихрена.
Васильич дал еще три дня, чтоб найти лабораторию и того, кто прикрывает. Потому что вчера была явная и очень тупая самодеятельность, и вывод только один – дебилы приперлись по своей инициативе, не предупредив старших.
А вот теперь, вполне возможно, могут напугаться и подключить…
И, если до сих пор этого нет, то надо додавливать, чтоб стало страшно! Еще страшнее!
Васильичу дико интересна эта тема, он своей старой прошаренной жопой чует, что все не так просто тут. Потому что веселые студентики не могут без серьезного прикрытия.
И, скорее всего, это прикрытие носит не криминальный характер, раз такой внезапный наезд от бандитов выбил из колеи.
Чистенькие мальчики обосрались. Неправильно и плохо подумали. И совершили ошибку, приперевшись на стрелку с Вороном одни. Неужели реально думали. Что с ними разговаривать будут?
Хотя, почему бы и нет?
До этого же разговаривали.
Вот только не учли они, что разговаривали-то с ними равные. И по возрасту и по опыту. Не знают они, что такое беспредельщики, способные за одно только слово неверное сделать такую жуть, про которую даже шепотом не говорят.
Не сталкивались они в своей счастливом и безбедном существовании с подобным дерьмом.
Дети сытых времен.
К такому их жизнь явно не готовила.
Теперь им надо срок на осознание и принятие правильного решения. То есть, подключение тех, кто хоть что-то в их шарашке решает.
Потому я смотрю злобно, хмурюсь. Додавливаю, как велел Васильич.
И больная башка этому прям очень помогает.
– Где сам?
Голос у меня получается под стать морде. Хриплый и злобный.
– Он болеет…
– Слабак такой?
– Ну… Он просил передать…
– Сам пусть набирает и передает. А вы, мальчики-передасты, пошли нахуй. Мне с вами стоять западло.
Блатная феня действует безошибочно, студентов относит в сторону, а я, все с той же мрачной рожей, топаю дальше.
И тут же, в вестибюле ловлю нежданчик. Удар под дых прямо-таки!
Рыжую мою помеху в лапах какого-то мальчика!
Они обнимаются, улыбаются, мальчик треплет ее по щеке тонкими цыплячьими лапками…
Дальше я уже мало что вижу, потому что у меня, как у быка из старого мульта «Ну погоди», белки глаз заливает красным.
Наказание
Самое интересное, что мне нельзя подходить к ней…
Ну…
Типа нельзя.
Типа подходить.
Типа к ней.
Но мимо-то можно? По делам, скажем… У меня же море дел в том углу вестибюля, где одна рыжая помеха обжимается с каким-то хлюпарем!
К тому же, я вообще плохо вижу. С яркой улицы зашел в полутемное помещение, чего вы хотите?
А потому не замечаю препятствие перед собой.
Тем более, ну что там за препятствие? Мелкое, худое, на ногах держится херово…
Еще и пищит, когда костями о мраморную плитку вестибюля гремит. За грохотом не особо заметно, что я пару раз дополнительно о него спотыкаюсь. Цепляюсь за ребра носком так удачно сегодня напяленных байкерских ботинок.
Непонятный мальчик пищит еще громче, верещит, можно сказать, на пределе слышимости.
Ой, как неудобно получилось!
Под ботинком хрустит выроненный из дрожащих лапок смартфон.
Да чего ж я какой неуклюжий? Прям беда-беда!
На грязь под ногами не смотрю, только на злющую рыжую. Она красиво кусает губки. И краснеет тоже красиво. Очень.
– Что ты себе позволяешь, хамло? – шипит она по-змеиному, а я снимаю темные очки, удачно прикрывающие круги от недосыпа под глазами, усмехаюсь в лучших традиция бедбоев.
– А что такое, рыжулька? Что-то случилось?
– Ты… Ты…
Она не может подобрать слов и указывает негодующе себе под ноги.
Смотрю следом, картинно поднимаю брови:
– Ого! А чего это он тут лежит? У твоих ног? Предложение делает?
– Не твое дело! – злится она и начинает поднимать пищащего, как девка, парня. Тот не может встать, картинно заваливается то на бок, то на жопу, стонет.
Вокруг нас собирается толпа, кто-то достает телефон, не иначе, чтоб запись сделать.
Я пару секунд наблюдаю за происходящим бредом, наслаждаясь картиной, а затем наклоняюсь и за шкирку поднимаю худое недоразумение над полом.
Устанавливаю на ноги, заботливо поправляю ворот курточки, заглядываю в перепуганные глаза:
– Ты чего, мальчик, разлегся тут?
– Да ты… Ты же… – парнишка, похоже, от Светочки заражается, потому что двух слов связать не может, реально недоразумение какое-то.
– Я, – соглашаюсь с ним, – а вот ты чего? Не дороге стоишь, мне пройти надо… – тут я с полсекунды обдумываю, куда мне надо пройти, ничего не придумываю и завершаю неопределенно, – туда, короче. Ты зачем в ноги девушке падаешь? Пугаешь ее…
Смотрю на Светика, выглядящую вообще не испуганной и по-прежнему злой. Ох, сейчас чего-нибудь скажет же! Надо предупредить!
– А вообще, рыжая, – я оглядываю стоящих вокруг студентов, усмехаюсь лениво, в толпе начинают сдавленно ахать девчонки. Это мне прямо-таки удовлетворение моральное приносит. Значит, я вполне себе ничего, несмотря на бессонную ночь и мозговую измену Светочке с Васильичем. А то как-то совсем я приуныл… Не каждый раз видишь, как твоя женщина с непонятным чмошником обнимается, явно предпочитая его тебе… Попробуй тут не приуныть… – Если это твой парень, то херовый у тебя вкус, вот что.
– Да пошел ты! – фырчит Светочка, делает движение, чтоб обнять хлюпика, но под моим тяжелым взглядом только поправляет на нем пиджачок и , быстро развернувшись, топает прочь, невероятно завлекательно повиливая попкой.
Я на краткий миг восторга зависаю на этой охренительной амплитуде, отслеживая, куда сворачивает моя рыжая зараза, потом еще пару минут отмахиваюсь от превосходящих сил противника в лице атаковавших меня девчонок, выразительно смотрю на бледно-зеленого хлюпаря, но побеседовать по душам с ним не успеваю. Очень уж он резво для недавно контуженного сваливает в закат.
После выполнения этих необходимых для конспирации процедур, топаю в том же направлении, что и Светик.
Главное, чтоб не ушла далеко, коза гордая.
И нашлось место для приватного разговора. Про всяких там тощих придурков с чересчур наглыми лапками.
Но Светик, судя по всему, далеко уходить и не планировала.
Моя девочка хорошая.
За поворотом оказывается неприметная дверь, неожиданно открывающаяся.
Повинуясь тонкой ручке, затаскивающей меня в пахнущее пылью и тряпками помещение, я успеваю подумать только о том, откуда , интересно, эта коза знает о таком укромном местечке?
Вот сейчас и поинтересуюсь… И этим тоже. Заодно.
– Что это было такое?
Голос рыжей настолько тихий и настолько злобный, что у меня встает моментально. Интересная реакция, надо будет обдумать… Но позже.
Проверяю запор на двери, но его, естественно, не имеется. А, значит, нам могут помешать.
Ну ничего. Это решаемый вопрос.
Беру злющую рыжульку за плечи, мягко перемещаю ее спиной к двери. И прижимаю.
– Ты… Ты что себе позволяешь? – она от моих действий буквально дар речи теряет.
А вот этого не надо. Пока.
– Вопрос тот же к тебе, малыш, – хриплю я, немного наваливаясь на Светика всем телом и прихватывая за подбородок, чтоб не увернулась.
В подсобке темень, но глаза ее я вижу. Блестящие и злые.
– Что ты себе позволяешь? Это чего за хрен такой с горы? С лапами у тебя на лице?
– Да ты.. Да это… Мой друг! Вот!
– Интересно как… – наклоняюсь к ее ушку, вдыхаю нежный аромат духов и возбуждения, и так хорошо и правильно торкает меня, словно не было ночи бессонной и выговора начальства.
Легкость невероятная, в башке дурман и настроение сразу на миллион.
Вот что перспектива целебных потрахушек делает!
И , если до этого я еще сомневался… Ну так, слегка. То сейчас вообще ни одной доли не остается.
Темнота, теснота и Светик-семисветик – идеальное комбо для неминуемого кайфа.
– Да, друг! – рыжулька сглатывает, а я скольжу пальцами с подбородка ниже, плотно обхватываю горло, чуть сжимаю.
Света замирает, дышит только так быстро и трудно, словно сдерживается изо всех сил.
Ну так и я сдерживаюсь.
Мы с ней оба здесь создаем видимость разговора. Разборок. Приличий. Не смешно? Вот и мне смешно.
– А может, и мне подруг завести? А?
Мягко глажу большим пальцем нежную кожу горла, кайфуя от бьющегося прямо под подушечкой пульса.
Вторая рука не бездельничает тоже, и Светик ощутимо вздрагивает, ощущая мою ладонь внизу. Под юбкой.
Насчет юбки, кстати, тоже разговор будет. Вернее, насчет ее длины. И чулок, за каким-то хером напяленных в универ.
Но это все позже, гораздо позже.
Пока что мне невинный Светочкин разврат только на пользу.
– Да ты и так не теряешься, – шипит она разъяренной кошечкой, дергаясь и пытаясь уйти от моей ладони в сторону, – всю ночь где-то лазил! Думаешь, прислал пошлую смс, и все? И сразу я тебя должна…
– Должна, – киваю и, больше не считая нужным сдерживаться, наваливаюсь на рыжульку всем телом, раздвигаю ноги, которые она все пытается сомкнуть, проталкиваю сразу два пальца в горячую влажность. Ох, ё-моё!
Меня накрывает моментально, особенно, когда Светочка перестает сопротивляться и выгибается, прикусывая губу. И охает. Громко.
Мне срочно нужна еще одна рука, чтоб расстегнуть джинсы, но конфигурацией, бля, не предусмотрено! Значит, пока справляемся так.
Мягко двигаю пальцами, кайфуя от ответной дрожи, от ее отдачи сладкой, и смотрю в темные блестящие глаза.
– Должна, все должна, – впечатываю с каждым словом в нее пальцы, ритмично и настойчиво, – ты – моя. Говорил, никаких парней? Я его чудом не прибил.
– Ты… Не имеешь права…
– Имею. И право. И тебя. Имею.
Она дуреет, глаза закатываются от моих слов и моих движений. Никогда эту игру в подчинение не любил, но с ней по-другому не хочется. Сейчас, по крайней мере.
Я не могу ничего объяснить, не могу ничего сказать в свое оправдание.
Значит, пока так.
– Ты… Неандерталец… Это… Друг… Валя…
– Какой, нахер, друг еще? – рывком вынимаю из нее пальцы и тут же провожу ими по распахнутым губам. В глазах Светы – шок. И темнота. Завораживающая.
Все, больше нереально ждать.
Рывком дергаю молнию на ширинке, обхватываю свою рыжую помеху за задницу и подбрасываю вверх. От трусов – одно название, вообще не мешают!
– Аххх!..
Она не может сдержаться, громко стонет от проникновения.
Я бы тоже с нее пример взял, но не могу. Слишком место у нас ненадежное. А дела надо завершить.
– Тихо, – хриплю ей в висок, упираясь лбом в полотно двери рядом, прижимаю сильнее к себе, увеличивая глубину кайфа, – тихо себя веди!
Света сдается, обхватывает меня за шею, прижимается, обнимает ногами и кусает губы, чтоб не кричать. Быть тихой, как я велел.
Сексом на весу заниматься не особо удобно, учитывая длину ног моей девочки, но все равно сладко.
Света сдержанно ахает в ответ на каждое мое движение, выгибается, позволяя брать себя все грубее и жестче, потому что сдерживаться не выходит совершенно у меня.
Только не с ней.
Наши запахи смешиваются, заполняя темную подсобку, дурманя еще больше, дверь, в которую я вколачиваю свою рыжую принцессу, ходит ходуном, и, наверняка, снаружи очень даже понятно, к чем тут занимаются, но в этот конкретный момент мне глубоко плевать на похеренную конспирацию и прочий бред.
Напряг этой тупой ночи, нервный и душный, выходит бешеным сексом, выливается из меня, отпуская наконец-то больную голову и заменяясь невероятным кайфом просто от ощущения тонкого гибкого тела в руках, от запахов, возбуждающих еще сильнее, от слов сбивчивых, которых я не понимаю, хоть и слышу:
– Это друг, друг, Валя, он гей… Ты – дурак, как ты мог подумать? Как ты мог поверить? Я ненавижу тебя, ненавижу… Скотина… Ни на один звонок… Смс… Скотина…
Мне плевать, как она меня называет, про друга – гея не особо верю, но обязательно разъясню потом, насчет скотины – полностью согласен.
Но ведь я же умею извиняться. Качественно.
Светочка меня простит за несдержанность. Обязательно. А, если нет, то еще разок извинюсь. И еще. И до тех пор буду извиняться, пока… Пока сил хватит.
А у меня их много. Она это после нашей ночи совместной должна помнить.
По мокрому виску течет прозрачная капля пота, и я жадно слизываю ее, умирая от удовольствия. А затем ускоряюсь, прихватываю Свету за волосы на затылке и отгибаю чуть в сторону, получая доступ к шее.
Впиваюсь губами в пульсирующую венку, прикусываю до боли. До кайфа.
Света вскрикивает и бешено сжимается на мне, даря секунды настолько ослепительного удовольствия, что остановиться не могу. Не способен просто.
Еще пару минут держу ее на руках, не спеша выходить, не желая отпускать ее, настолько хорошо, настолько правильно все.
– Макс… Макс… – Света шепчет мне в шею слабо и глухо, – что ты делаешь со мной, Макс? Ну так же нельзя… Ну что подумают…
– Плевать, Светик, – я с огромной неохотой отпускаю ее, ставлю на ноги.
Шарю по карманам, выискивая пачку влажных салфеток. В моих джинсовых карго какой только херни нет, на самом деле. Даже презервативы, которыми надо было бы пользоваться.
Но чего уж теперь?
Сажусь на корточки, вытираю ее, прохожусь по резинке чулок, по влажной коже между ног. Не вижу, ощущаю, насколько там все чувствительное и нежное.
Ну я и скот, конечно, тут без вариантов.
– Макс, мы не предохранялись…
Да я в курсе, бляха.
– А что, если…
Встаю, поправляю на Свете блузку, трогаю опять шею, губы, отвожу от виска волосы.
– Если так будет… То будем папой и мамой. Да?
Она всхлипывает, утыкается мне в плечо лбом:
– Господи, Макс… Все слишком… Слишком. И ты бешеный такой, и я тоже… Дура.
– Все не слишком. Все так, как надо. Все правильно.
Обнимаю ее, успокаиваю и реально думаю в этот момент, что все правильно.
Что говорю правду.
Я решу вопрос с работой. С Васильичем. Потом с ее семьей.
И мы будем вместе.
Я так думаю, на полном серьезе.
Наверно тот, кто все всегда слышит, в этот момент дико ржет надо мной.
А потом поворачивает тумблер на точечную раздачу дерьма.
Для одного, особо самонадеянного придурка.
