Читать книгу "Рыжая помеха"

Никакой личной жизни

– Мааааксик…

Девчонка ведет ладошкой по груди, мимоходом ощупывая мышцы, закатывает глазки.

Я по привычке подаюсь вперед, но затем на всякий случай смотрю по сторонам и наблюдаю  на другом конце коридора  мою рыжую помеху в кругу таких же, как она, звезд универа.

Натыкаюсь на острый взгляд ведьмовских глаз, криво усмехаюсь и мягко уворачиваюсь от девичьей липкой лапки.

Черт, чуть не вперся же!

Не иначе , чуйка сработала правильно.

Но вообще, это, конечно, жопа. Такое напряжение!

Ну вот как тут  работать? Они же постоянно виснут!

А Светик мой, семисветик, все сечет на раз!

Что-то бурчу, подмигиваю своей рыжуле нахально и топаю мимо с независимой мордой.

Вижу боковым зрением надутые губки и закатившиеся глаза, но не реагирую.

Мы с ней так договорились.

В универе друг на друга не реагируем. Спросите, как это получилось?

А вот хрен его знает, как! Хрен его знает!

После нашего феерически глупого ( из-за финала, естественно) траха на кухонной стойке, я получил пиздюлей от Светика по поводу несдержанности и неумения себя контролировать, а затем  мы… Опять занялись сексом.

Правда, в этот раз защищенным.

Потом опять болтали, выясняли отношения. Кто кого первый увидел, кто кого неправильно понял.

И узнал я страшную вещь.

Оказывается, моя Конфеточка жутко ревнивая.

Меня увидела когда в первый раз возле универа, ошалела от неожиданности, а потом… Потом она мою похабную рожу лицезрела только рядом с бабами. И, естественно, придумала себе всего, чего только способна придумать двадцатилетняя эгоистичная  красотка.

То есть, полный бред.

Я приложил очень много усилий, чтоб ее разубедить! Реально, мозоли на языке! И не от слов! Вообще не от слов!

После дурацкой вписки, где я опять-таки отличился с бабами и нахальством, Светик все же, поразмыслив, решила сменить гнев на милость,  поговорить со мной, но натолкнулась на мой похабный взгляд и такой же ответ, разозлилась и…

И решила меня поймать.

Парадоксально? Вы просто не знаете Светика!

Я сам херею, если честно.

Она , оказывается, явилась на гонку исключительно для того, чтоб мне на глаза попасться. Ну и попалась.

И не только на глаза.

А потом, во время душевного нашего разговора, выяснилось, что я – не принц на белом коне, и после секса совсем не настроен на долго и счастливо.

По крайней мере, конкретно сейчас не настроен.

Не знаю, что за тараканы в голове у моей Конфетки, но точно знаю, что они зажрались.

Я ей попытался это донести, разъяснить, что конечно, любовь с первого взгляда и все такое, но будем реалистами?

Правда, при этом не мог глаз оторвать от ямочки между ключицами и нежных подрагивающих губ… И в итоге опять набросился на нее с поцелуями, поэтому финал получился слегка смазанным и неубедительным даже для меня самого.

Вообще, удивительно, насколько в Светике сочеталась такая няша-наивняша,  розовая и пушистая, и жесткая дочь своего отца, умеющая мыслить прагматично и принимать моментальные решения.

Я уже интуитивно чувствовал, что влетел, причем по самые гланды, что не выбраться. Но пока что только интуитивно. Осознание было впереди.

Когда мой Светик, только что дувшая губы на  отказ остаться с ней на еще одну ночь, понятливо и серьезно кивнула на, на мой взгляд, абсолютно нахальное   предложение пока что не афишировать нас.

Я-то ждал пиздеца, а она… Она  вздохнула, пробормотала что-то вроде: « Да, и папу не помешает подготовить…», и сама потянулась ко мне за поцелуем.

И, пока я был в диком афиге от происходящего, ловко оседлала и поскакала, не иначе, вообразив себя ковбойшей.

Вообще, с ней было на редкость интересно и прикольно. И не только трахаться.

Мне казалось, что она, став моей, словно что-то открыла в себе новое.

Веселая, раскованная, нежная, обидчивая, дующаяся на какой-нибудь пустяк и в то же время очень даже здраво рассуждающая о серьезных вещах… Да в нее невозможно было не…

Потому сейчас я топаю на пару, радуюсь, что сумел увернуться от липких лапок очередной своей почитательницы,  а по пути вспоминаю про работу и удачненько вылавливаю Краса.

– Ну чего? – улыбаюсь, смотрю по сторонам, но девкам уже не подмигиваю, авансов не раздаю. Светик четко сказала, что не потерпит.

Эх, Макс… Как тебе под каблуком?

– Тебя вчера не было. Так дела не делаются. – Крас хмурится, злится даже.

Ну да… Проебал я день вчерашний, в прямом смысле этого слова… Это еще Васильич не знает.

– По существу вопроса. – Я не комментирую и не оправдываюсь.  Облезет, сучара.

– Сегодня у Мехзавода.

– Завтра.

– Сегодня.

– Ладно, – даю заднюю, – уточню у Ворона. Не пропадай, найдемся.

– Ага…

Крас уходит, а я стою, размышляю. Надо бы Васильичу сказать… Потому что Ворон – это его территория, я этого отморозка в глаза не видел.

Интересно, на кой хер он решил помогать следствию? Неужели хитрая шкура Васильич его за гланды взял? Он в этом деле спец, конечно…

Сегодня после универа мы договорились со Светиком… Она будет ждать… Черт.

Пишу сначала Васильичу, надеясь, что тот отменит стрелу. Подготовиться же надо!

Но Васильич перезванивает, долго материт меня за неорганизованность, тупость и безалаберность, после чего встречу подтверждает.

Сразу после пар мне необходимо сгонять домой, туда приедут уже к тому времени нужные люди с аппаратурой, подготовят меня.

И потом вперед. Служить родной стране.

Матерю старого маразматика, естественно, уже после того, как связь вырубается, пишу Светику.

Она отвечает одной смс, в которой поднятый средний палец. И ледяным молчанием на все мои остальные стопятьсот смс.

Черт, никакой личной жизни с этой работой проклятой!!!

Особенности работы под прикрытием

– Мехзавод – это не потому что завод, – глубокомысленно скрипит Ворон, по-блатному прикуривая сигаретку прямо на ветру. Это особое умение, такому в обычном мире не научат. А вот в зоне – запросто.

Я стою, опираясь задницей на его потрепанный гелик, скучающе разглядываю остов здоровенной бетонной конструкции, бывшего корпуса завода.

Когда-то тут была жизнь. Предки, жившие при развитом социализме, строили с размахом. На века.

И теперь не оставляет ощущение, что в игре компьютерной нахожусь: старая заброшка, бетон и ржавчина, бурьян и собаки бродячие.

Как-то даже неуютно без ствола серьезного. Как в игрухе, хочется нарастить мощность на свою пукалку, которую Васильич, сука, от сердца оторвал.

У Ворона явно есть  что-то посерьезнее. Но , даже если и нет, у него есть шесть серьезных мужиков с собой.

Двое в его гелике,   и четверо еще в одном – чуть поодаль.

Девяностые, сука, вернулись.

Я, хоть и не застал, а отец хлебнул по полной. Рассказывал.

У нас как раз передел был крутой, никелевый комбинат, да шахты делили с кровью.

Он успел урвать. Правда, ничем хорошим это дерьмо не кончилось, но тут уже издержки. Никто не виноват.

Он – уж точно.

Морщусь от остро кольнувшей в сердце боли, каждый раз приходящей, когда появляются мысли об отце, могилу которого уже не навестить, матери, еще живой, но уже давно переставшей узнавать нас с Люськой, да и о Люське моей, мелкой бешеной сестренке, пострадавшей больше всех…

Отгоняю негатив, усмехаюсь независимо, слушаю Ворона, ударившегося в ностальгию.

– Здесь поселок был, городского типа, – скрипит мирно Ворон, покуривая    и разглядывая окружающий мерзкий пейзаж чуть ли не со слезами умиления на глазах, – строился спецом, чтоб людям нормально добираться до завода… Эх, какие тут стрелы были в девяностых… Крутые! Я тогда не старше тебя был, но уже в авторитете. Мы сюда приезжали с Васей Наставником. Слышал про такого?

Мотаю головой. Я не местный, и кровавую историю здешнего края не знаю.

– Щенок… Наставник был… Ладно, земля ему пухом…

Я не собираюсь вникать, зачем голову засорять? Другое интересует.

Может, спросить, пока время есть? Мы приехали раньше на пятнадцать минут. Ворон ворчал,  что это западло, что нормальные люди приезжают минута в минуту, и если опоздаешь, то неуважение и стрела решается в пользу того, кто приехал вовремя…

Но мне плевать на бандитские обычаи замшелых девяностых, тем более, что сам Ворон, сотрудничая с Васильичем, плотненько зашкварился, или, если говорить нормальным языком, испачкался так, что кто бы про порядки теперь пел.

– А зачем это тебе вообще?

Спрашиваю осторожно, прикрыв микрофон. Уже понятно, что связь так себе, и тем более ветер… Если что, спишу на это.

Ворон понимает сразу, о чем я, режет взглядом по закрытым окнам своего гелика, отходит на пару шагов, типа прогуляться.

Я иду следом.

– Я шмаль разного рода терпеть не могу, – неожиданно откровенничает Ворон, поглядывая на мой палец на микрофоне.

Я молчу, ожидая продолжения, хотя удивлен, если честно. И сильно.

Я особо про сферу деятельности Ворона не в курсе, но думал, что по его территории как раз трафик. Оказывается, нет.

– У меня братишка… – продолжает Ворон, – на синтетику присел, еле откачали. Я с тех пор по своей территории все это дерьмо вычищаю, полностью. Только натуралочка остается, и только для личного пользования. За то и воюю. А этих тварей чистеньких, которые других сажают на синтетику, удавить готов.

В наушнике прорывается голос Васильича:

– Щенок, я не понял, что со звуком?

Киваю Ворону, типа, понял все, торопливо топаю обратно, убираю палец с микрофона:

– Да все нормально… Может, яма какая?

– Яма-хуяма… Смотрите в оба. Машинка едет. Одна.

Ловлю взгляд Ворона, так и оставшегося стоять на прежнем месте, киваю.

Он возвращается к гелику, откидывает сигарету.

И в этот момент на территорию заброшки заезжает машина. Приметная, я ее на гонках видел.

И тут вопрос: либо Крас полный дебил, либо абсолютно бесстрашный дегенерат.

И то, и другое – херово.

Смотрю, как он выходит из-за руля, одновременно открываются двери и появляются еще трое парней. Все суровые, как насморк осенью.

Так и тянет ржать.

– Привет, – начинает первым Крас.

– Привет, – я говорю, как и договаривались, Ворон только смотрит. Он тут для внушительности. Предполагаю, что его братва не в курсе вообще происходящего, думают, что обычная стрелка. – Не вижу твоей крыши.

– Сам говорить буду.

– А ты кто такой вообще? – неожиданно вступает Ворон, – чтоб с тобой базарили?

Тон у него настолько откровенно наездной, причем видно, что границ нет, что Крас теряется.

Оно и понятно. Мальчик всегда жил сытно и спал сладко, таких людей не видел. А мне прям музыкой по ушам. Зоновская тема. Там умеют брать на горло, нахрапом.

– Я предлагаю… Предлагаю решить вопрос спокойно.

– Я с тобой ничего решать не буду, ты – сявка. С тобой даже разговаривать западло.

Ворон сплевывает презрительно, делает знак, и за нашей спиной распахиваются двери гелика.

Я философски наблюдаю картину избиения младенцев и думаю о том, на что вообще Крас надеялся, приехав сюда?

На то, что я не приеду? Буду один? Что Ворон – это мой бред?

Скорее всего, последнее.

Ворон не лезет в центр, это все знают.

Но не все знают, что Ворону не надо просто лезть в центр. Потому что в центре – власть государственная. И эта власть тупо не пускает кого бы то ни было лишнего. Так исторически сложилось, с тех самых веселых девяностых.

В центральных районах нет трафика, по крайней мере, масштабного, с этим серьезно борются. Естественно, никто не застрахован от точечных появлений закладчиков, крокодильщиков и прочей грязи, но это выметается быстро. Я знаю. Я сам участвовал в ликвидации. Васильич сразу в гущу событий кинул, крещение, блять, огнем у меня было этим летом.

И потому появление новой синтетики, отличающейся от обычного грязного дерьма, насторожило.

Особенно насторожило, что распространялось оно в учебных заведениях города. И никак наружкой не удавалось вычислить того, кто толкал. Мелких дилеров брали, но они ничего не знали. Сейчас же век интернета, мать его! Все можно сделать чисто.

И, судя по почерку, ребятки неплохо владели современными технологиями. Это вам не просто сторчавшиеся утырки, это нечто гораздо интереснее.

Понятно, что была лаборатория, понятно, что кто-то пересмотрел «Во все тяжкие», но нам от этого совершенно не легче. Васильича основательно придавили из столицы, потому что кто-то там из высокопоставленных детишек врезал дуба, и пришлось работать быстрее.

Он как раз прикидывал, кого из своих негласников отдать на растерзание, а они все, как на подбор, с мусорской печатью на роже…

И тут я, такой красивый… Попал по самое не балуйся.

Сегодня мы должны были выяснить, кто да ребятками стоит, потому что не могло быть такого, чтоб они сами! Ну не могло такого быть в современном мире! Или могло?

Особенности ведения переговоров по-русски

К тому времени, когда я докуриваю, ребятки лежат на земле, хрипя и матерясь. А один, по-моему, в штаны наложил, судя по запаху…

Васильич нудит в наушнике:

– Главного не особо там. Он должен дать информацию по крыше и лаборатории, помни!

Вот только его ценных указаний мне для полноты картины не хватает сейчас.

Ворон, естественно, участия в избиении младенцев не принимающий, мирно щурится на одиноко и совершенно по-сюрреалистически мерцающий фонарь, а затем поворачивается ко мне и подмигивает.

Я расслабляюсь и готовлюсь смотреть вторую часть представления.

Немного напрягает, что я тут – не главный солист, и за утерю контроля и активности Васильич меня еще поимеет, это точно, но, с другой стороны, Ворону , судя по всему, ужасно хочется развлечься.

Вспомнить молодость, неизвестного мне Наставника, терки и базары, опасность и драйв.

Это как вернуться на чуть-чуть в те времена, когда был счастлив. Просто потому, что молод.

Отец тоже частенько вздыхал о своем армейском прошлом, хотя, судя по его рассказам, там треш трешовый был, особенно в Афгане. Но, тем не менее, каждый раз разговор чуть ли не со слезами умиления на глазах.

Я попристальней гляжу на Ворона, ностальгических нот не опознаю, ну и фиг с ним.

Пусть играет.

Мне не особо хочется, учитывая, что парни уже деморализованы.

Это не удивительно, наезд прям профессиональный и жесткий. Дети, привыкшие мелко пакостить, царапая чужие байки, к такому повороту явно не готовы.

Куда ж вы полезли, щенята тупые?

Мне их не то, чтоб жаль, как-то не имею склонности жалеть торговцев быстрой и мучительной смертью, но просто… Странно.

Все есть, детки богатых родителей… Нахера???

Ворон , между тем, продолжает разговор.

– Подними этого шустрого, – командует он мужику, который стоит рядом с Красом.

Тот хватает Краса за шиворот, ставит на ноги.

Парень стонет, рожа разбитая, вся в крови, но говорить может, судя по всему.

Ворон подходит поближе, разглядывает кровавую физиономию без малейшего участия.

Внимательно и спокойно.

– Ну чего, сявка обоссанная, ты чего-то хотел сказать? Поговорить со мной хотел? Говори.

– Я хотел… У меня предложение к вам…

Крас задыхается и хрипит, сопли, слюни, окрашенные в красный, по всей роже, модный наряд уже не впечатляет. И взгляд загнанный.

Как-то даже не особо интересно.

– Какое у тебя, шестерки, может быть предложение?

Ворон подходит еще ближе и неожиданно рявкает прямо в перепуганную физиономию:

– Под кем ты, сука? Ну? Быстро!

– Ни под кееем… – хрипит Крас и пытается упасть в обморок, мужик, держащий его, тут же реагирует и приводит  в чувство пощечиной, – ни под кееееем… Сами…

– Это как так, «сами»? – удивляется Ворон, поворачивается ко мне, – слышь, мелкий, «сами»… Так разве может быть?

– Неа, пиздит, – тут же отвечаю я, скалясь. Додавливая.

– Пиздит? Это плохо. Значит моя сыворотка правды не подействовала… Концентрация не та, что ли? – задумывается Ворон, а потом командует своему человеку, – добавь градус!

Тот прихватывает Краса за горло, и недавний крутой чел переходит на визг:

– Нет! Нет! Я сам! Все сам! Честно! Мы сами! Мы хотели на вас выходить! Просто не знали, как! Честно! Мы хотим, чтоб вы были нашей! Крышей!

Последнее слово подхватывает ветер и эхом долго и тоскливо носит по мрачным помещениям завода.

Мы изумленно молчим, переваривая этот цирк, а затем Ворон начинает ржать.

Выглядит это жутко, учитывая, что у всех остальных морды по-прежнему каменные. И у меня в том числе.

Ворон ржет  долго, утирая слезы. Я скучающе смотрю на небо, полное звезд, на остов прежде вполне себе успешного завода, куда угодно, короче, только не на избитых придурков и не на обоссавшегося от страха Краса.

Че, все так просто, что ли?

И вот вопрос: нахера я столько времени провел в этом универе гребанном?

– Врет,  – хрипит в наушнике Васильич, – заканчивайте цирк. Надо еще про лабораторию выяснить. И всю дилерскую сеть.

– Слышь ты, сявка, – перестает, наконец, ржать Ворон, – а с какого хера мне тебя покрывать? Ты вообще слышал такое слово «уважение»? Ты борзо себя вел с моим  человеком, ты нагнал херню про то, что у тебя есть крыша… Ты – пиздабол! А теперь придумай хоть одно объяснение, почему я не должен положить тебя прямо здесь?

– Тогда не получите свою долю бабок, – стонет Крас.

– Да я и без тебя все подниму, кто ты такой вообще?

– Не поднимешь! У тебя нет такого товара! Он только у меня!

– О как! Тогда вопрос: откуда берешь?

– Не скажу!

– Поработай с памятью, – командует Ворон своему человеку, но Крас неожиданно визжит на такой ноте, что все замирают:

– Да хоть убей! Не скажу! И даже если узнаешь, сам ничего не сделаешь! А я могу! У меня все налажено! Ты только прибыль получать будешь! Меня даже менты не берут, потому что я – сын депутата! Уровень другой! Мне только надо, чтоб не лез никто больше! Хороший договор!

– Тормози, – командует в ухе Васильич, – это надо обдумать.

Я делаю знак Ворону,  чтоб остановил своего человека.

Тот отпускает Краса, и сын депутата оседает прямо в грязь, хныча и поскуливая.

– Завтра ты весь расклад дашь моему человеку, ты понял, чмошник? – резюмирует Ворон, сплевывая точно на ногу Краса, – и попробуй хоть чего-то не сказать. Папа депутат поможет от ментов. А от меня – нихрена.

Он разворачивается и идет к гелику.

Мы – следом.

В наушнике бурчит Васильич:

– Ко мне через полчаса.

И отрубается.

Ох, бля… Прям жопой чую пистон…

В машине Ворон прикуривает , делает пару глубоких тяг и выдает философски:

– Нет, все-таки жизнь вообще поменялась. Чтоб в наше время какая-то хиповая борзота без согласования со старшими тупо толкала дурь по всему центру… Бля… Куда мир катится? Никаких понятий, никакой логики, никакого страха…

Он смотрит тоскливо в окно, выбрасывает раздраженно сигарету и откидывается на спинку сиденья:

– Старею, блядь.

Девичник-девичник…

Света.

– Слушай, а ты сразу поняла, что Витька… Ну… – я неожиданно смущаюсь, замолкаю, отвожу взгляд.

Хорошо, что в комнате есть очень даже достойный объект для отвлечения.

Мелкий такой, розовощекий. Прожорливый. Вон как в грудь пальчиками вцепился, мнет и мнет, страшно напоминая маленьких слепых котят, который я с умилением разглядывала в детстве.

У нас тогда сиамка Муська сбежала на денек, а потом порадовала пятью совсем не породистыми, но очень даже пухленькими и симпатичными котятами.

И вот они точно так же, когда кормились, лапками нещадно массировали живот мурлыкающей, как мелкий трактор, мамаши.

Сашка тоже мурлычет, кстати, что-то мягко и нежно, практически на грани неслышимости.

Удивительная картина, настолько завораживающая, что хочется смотреть и смотреть, медитировать.

Вот я и отвлекаюсь.

Мой племянник ест, моя подруга, жена моего брата, убаюкивающе  что-то бормочет, кажется, даже сама не осознавая, что.

А я успокаиваюсь. И слова ищу.

Не могу держать такое в себе, сил никаких. А поделиться толком не с кем. Подруг  близких не водится у меня, ну не с мамой же парней обсуждать? Чтоб она меня опять какой-нибудь психотерапевтической цитатой придавила?

Сашка, конечно, сейчас на гормонах     и не особо соображает, причем, сама это признает и смеется.

На днях, вон, бутылочку в стерилизатор закинула и ушла. А оказалось, перепутала стерилизатор с посудомойкой… Как??? Вот и она не поняла.

Но в любом случае, может, хоть выслушает.

И точно не сдаст ни мужу, ни матери.

А мне большего и не нужно.

Я для себя в основном говорю, чтоб самой прийти хоть к чему-нибудь. Понять, что вообще происходит со мной.

– Что Витя? – уточняет Сашка, вскидывая на меня свои русалочьи глаза.

– Ну… – выдыхаю, – что он – то, что тебе надо?

Сашка неожиданно ярко краснеет, прикусывает губу, отводит взгляд. Словно вспоминает что-то не особо приличное. Она никогда не рассказывала, как начались отношения с моим братом, но, в принципе, я и не настаивала. Думала, что там и так все кристально ясно.

Сашка пришла к нам в дом работать горничной, Витька ее заметил… Ну и завертелось. История Золушки на новый лад. Так тоже бывает.

Самое забавное, что Сашка, так же как и Золушка из сказки, вообще не стремилась ни к чему такому. Я это сразу увидела, еще до того, как про них с братом узнала.

Я смотрю на нее, умиротворенно кормящую грудью моего племянника, которому и месяца нет еще, и вспоминаю, какая она была девять месяцев назад, зимой, когда мы только познакомились.

Спокойная, улыбчивая и веселая. Открытая и позитивная. Как-то сразу ощущалось, что нет в ней грязи, нет зависти, такая не будет в глаза улыбаться, а за спиной шипеть.

Я к тому времени уже порядком этого всего дерьма нахлебалась. Положение отца, достаток, моя внешность… Столько поводов для зависти!

Когда я рассталась со своим тогдашним недо-парнем, чего только не лилось в инсте! Каких только гадостей не писалось под моими  фотками.

Универские сучки настолько открыто радовались нашему расставанию, что , кажется, совсем страх и совесть потеряли. Или не находили никогда?

Сашка меня тогда поддержала. А потом спасла. Она и Макс.

Прикусываю губу.

Как сформулировать то, что хочу узнать, если я сама еще не поняла до конца, оно это или нет?

Одно могу сказать со стопроцентной уверенностью: такого я еще никогда не испытывала. Никогда.

Может, это как раз то, о чем я думаю? Как определить? Как?

Причем, началось это не вчера.

И не позавчера.

Будем честными с собой, да,    Света?

Это зимой началось. С того пьяного злого поцелуя в баре. С драки в ночном зимнем лесу. С рук крепких, настолько надежных и нужных в тот момент, что оторваться невозможно было. Со слов : «Ну все, малыш, все, уже все…», после которых сразу стало легко и спокойно.

Потом была больница, тяжкий медикаментозный сон и такое же мерзкое пробуждение.

Чувство отвращения в первую очередь к себе, умудрившейся так феерично влететь в проблемы, да еще и Сашку втащить.

Проблемы огромного масштаба, с которыми сама, вся такая независимая и деловая, просто не справилась.

Брат справился, это да. Но сначала с ними справился Макс.

Сашка думает до сих пор, что я в отключке валялась, пока они дрались с отморозками на поляне.

Но я все видела. И все помню до сих пор.

Макса помню, его движения смазанные, жесткие, хрип и мат, вой и хруст тошнотворный.

Тонкий насмешливый голос его сестры. Гогот главного отморозка…

Потом провал.

А потом… Жар крепкого тела, твердость рук, горячее дыхание. И сердце, спокойно и размеренно бьющееся возле уха.

Первое, что я сделала, когда пришла в себя в больнице, спросила, где Макс.

Но про Макса никто ничего не знал, уйти мне не дали, брат по телефону нарычал…

Я помню, что расплакалась от обиды и отсутствия рядом такого надежного, такого нужного мне сейчас…

Потом меня опять укололи, и я уснула.

А    когда проснулась, в палате сидел Витька.

И глаза у него были ну очень злые. Настолько, что я даже не решилась спрашивать про Макса. Узнала я о себе много новых слов, ужаснулась той заднице, куда умудрилась влететь…

И покорно согласилась с домашним арестом.

Это еще папа ничего не знал! Витька меня не вложил! Удивительно просто.

Про Макса я спросила все же. Поймала брата уже на пороге.

А он, развернувшись и смерив меня нечитаемым злым взглядом, процедил сквозь зубы:

– Он из города свалил. И правильно сделал. Про тебя не спрашивал, и ты из головы выкинь. Такие, как он, девок меняют каждый день и не по одному разу. А ты – не девка.

– Но…

– Я сказал, он уже не в городе, – повысил голос Витька, вдалбливая мне в голову информацию, – взял сестру и свалил. Все.

И вышел.

А я откинулась на больничные подушки и уставилась в потолок.

Закрыла глаза, опять почему-то вспоминая, как он дрался в свете фар и отраженного снега, как держал крепко, словно я – самое дорогое, самое необходимое. То, что не отпустит, не отдаст.

Отпустил. Отдал.

Дура ты, Света.