Читать книгу "Женщина-смерть. Книга первая. ХХХ 33+"

5

ГАНЕША – сын Шивы и Парвати. Изображается со слоновьей головой – по преданию, Шива разгневался на сына за то, что тот помешал ему войти в покои матери, когда та совершала омовение, и оторвал Ганеше голову. Чтобы утешить Парвати, Шиве пришлось посадить на его плечи первую же попавшуюся ему под руку голову – голову слона. Ганеша один из самых популярных в Индии богов. Он бог мудрости, учёности, знания, ремёсел и искусств, предводитель ганов, составляющих свиту Шивы.

ГАНЫ – младшие божества, составляющие свиту Шивы. В их число входят адитьи (персонифицированные двенадцать фаз солнца), вишнадевы (божества, связанные с погребальными обрядами), васу (олицетворение сил природы), садхьи (персонифицированные ведические обряды и гимны) и сорок девять рудр (грозовые божества).

Трясущимися руками с совершенно заклинившими мозгами я бросал в дорожную сумку что попало. В чемоданчик абсолютно машинально запихнул складной мольберт. Надо было срочно ехать в давно забытое Бологое. Уже запрыгнув в машину, я вдруг понял, что в таком состоянии вряд ли смогу вести – или задавлю кого-то, или сам убьюсь. «Не может этого быть!! Не может этого быть!! – колоколом било в голове. – Это просто невозможно!»

Ведь я сам на собственных руках нёс эту женщину через рощу, верее, её тело. Это было словно бы вчера. Я до сих пор вижу ту восковую белизну её кожи, ощущаю её мёртвый холод и неподатливость. Это была уже не она, какой-то неодушевлённый предмет, имеющий сходство. Я ничего не забыл. Такое не забывается, такие раны не заживают никогда. Может быть, покрываются коркой повседневности, припорашиваются пылью быта, но не заживают, они кровоточат и болят до самого конца.

«Да нет же! Нет, чёрт возьми! – горько смеялся я, дожидаясь даже ещё не вызванного такси. – Это, конечно же, кто-то другой! Такой же борец с лицемерием и ханжеством! Разве их мало?! Бывают же схожие почерки, схожие стили и люди! Всё возможно в этой жизни! Разве ВСЁ?..»

Нет, не всё. Снова и снова я пытался дозвониться до Олега. На дежурстве ему полагалось отключать мобильник, значит, он охранял свою долбаную стоянку. И тем терзал моё сердце. В ушах вновь и вновь звучал его хрипловато простуженный голос: «…Кто-то повёл компанию дискредитации священнослужителя в глазах местного населения». Мне бы только увидеть этого кого-то! Загасить бы последнюю, неизвестно откуда взявшуюся искорку надежды: а вдруг?.. Ведь разум говорит совсем другое. Хотя… Ведь я тогда не хоронил её по настоящему, не зарыл в землю. И тело исчезло, когда я на третий день, движимый горем, пришёл взглянуть на неё ещё раз. Ну да, я был пьян, все те три дня после жутких событий я не просыхал ни на мгновение. Иначе бы просто свихнулся! Поэтому всё виделось мне не совсем реально. У входа в подземелье лежал огромный гранитный валун, обросший кустами вереска, я прополз в узкий лаз с припасённым фонариком и бутылкой. Представлял себе, как пью над покойником, подвывая и утирая слёзы. Но её не было. Деревянный топчан, на который я положил тело, был пуст. Я не осмелился присесть на него, когда в страхе и недоумении допивал водку. Тогда во хмелю я облазил все закоулки рукотворной пещеры и в бессилии и неопределённости зарыдал ещё сильнее. Она исчезла.

Ведь это она, Инесса, показала мне это древнее сооружение – насыпной земляной холм, служивший нашим далёким предкам дозорным пунктом на границе Новгородской республики. Опьянённый страстью к этой удивительной женщине и пробудившимся во мне вулканом творчества, я бродил после сеанса (я писал её с 10 до 13 часов) в лесу по берегу Озера и совершенно неожиданно встретил предмет своего поклонения. Инесса была в грубой рабочей спецовке, косынке и тяжёлых резиновых сапогах. Я, только что упивавшийся её прелестной наготой, так и застыл с открытым ртом. Она гортанно засмеялась:

– Почему домой не идёшь, художник?

Не зная, что ответить, я смущённо опустил голову и пожал плечами, словно застигнутый на неприличном.

– А у нас телёнок потерялся. Все ищем. Хочешь, я покажу тебе подземный ход? Все наши краеведы твердят, что он был, но засыпан. А я нашла!

– Какой подземный ход? – мне ли было думать о подземельях, когда я с трудом понимал, на каком свете нахожусь!

– Идём! – Инесса взмахнула рукой и зашагала, не оглядываясь и обращаясь к кустам и деревьям. – Дозорные должны были при виде неприятельских войск подать сигнал тревоги – поджечь кучу хвороста на вершине башни. И тем самым выдать себя. По логике у них должны быть пути отхода. И быстрого отхода! Я подумала, что лучше всего им было уходить по реке в Озеро! На лодке! А к лодке – подземный ход!

Я еле-еле поспевал за ней.

– А как же телёнок? – пролепетал себе под нос.

Но она услышала, обернулась, сверкнув жемчугом зубов:

– А я знаю, где он! Потом приведу!

Мы шли в гору, к обрывистому берегу Озера. Уже слышался лягушачий гомон. Мы свернули вправо. Татарка не унималась:

– Я очень люблю эти места. С детства тут гуляла, играла в одиночестве, представляя себя то принцессой в изгнании, то всемогущей колдуньей. Может, поэтому и нашла, нон манифесте, сед ин оккульто44
  «Не явно, а тайно» Ев. От Иоанна 7,10


[Закрыть]. Вот смотри! Только ветки не ломай, чтоб следов не осталось!..

Обойдя макушку холма, мы стали спускаться, а когда уже до бывшего русла осталось метров десять, наткнулись на гранитный розовый валун. Частые заросли вереска затрудняли проход. Продравшись сквозь них к камню, Инесса вдруг исчезла. Лишь приблизившись вплотную, я заметил щель под камнем. Из щели высунулась знакомая до боли рука и поманила.

Я с трудом протиснулся в пещеру, внутри было прохладно и сыро, пахло тлением. Когда глаза немного привыкли к темноте, Инесса взяла меня за руку и потянула вглубь по узкому, невысокому проходу. Минут через пять, когда стало совсем темно, включила фонарик. Лаз был в толще глины, и мы круто поднимались в гору, пока не оказались в небольшом зале с кострищем, обложенным камнями, топчаном и табуретом, изготовленными недавно.

– Бродяги, что ли? – я потрогал табурет.

Моя дама, не видимая в темноте, рассмеялась:

– Это я, ин оккультно55
  Тайно (лат.)


[Закрыть], натащил досок и сколотила. Кроме меня и теперь тебя никто этого места не знает. У каждого должны быть такие места, наверное. Я хотела бы, чтоб меня тут и схоронили. А что, чем не склеп?! Считай это моим завещанием.

Мне стало не по себе.

– Да ну! Хоронить всех нас будут на кладбище!

– Какой-то ты не художник, Марс! Это же актинг оут66
  Игра (лат.)


[Закрыть]! Даже скучно с тобой, ей Богу!

Воспоминание об этом маленьком приключении всплыло, когда я поднял на руки по мёртвому отяжелевшее и охладевшее тело. Конечно, я был в полном отчаянье, разум мой затмило это горе, эта вина. И плоть, помня тот её наказ, то пожелание, отнесла её в пещеру. Каким-то образом я просунул тело в щель под розовым камнем, наощупь уложил на топчан и, рыдая, выскочил прочь. Сколько я бродил в слезах и в соплях, не знаю, до заката, до позднего летнего заката. А когда солнце зашло, и стало холодать, побрёл домой. К ней домой. Чисто машинально. Но остановился перед подъездом и повернул к Арнухе.

И не только потому, что он был ближе. Со Свистком после недавних событий мы отдалились, однокомнатная квартира Олега с мамой, учительницей русского языка и литературы, очень серьёзным человеком, была в Заозёрном микрорайоне. Арно тоже жил с мамой, но в сельском доме, к тому же – с гаражом в цокольном помещении. А ещё Олежек, не менее серьёзный, чем его мама, наверняка стал бы наставлять на путь истинный, в чём я тогда меньше всего нуждался. Вот я и побрёл к спокойному, немногословному эстонцу.

Проходя мимо колхозной «монополии» (в те времена так назывался дом, где гнали на продажу самогон), я вспомнил, что у меня полные карманы денег, и завернул туда. Недовольно ворчащий по поводу позднего часа «монополист» передал мне в форточку четыре поллитровки. К одному из пузырей я сразу же и приложился, пару раз блеванув и загрызая травой из-под ног.

Мне надо было перейти через поле в конце улицы. По пути мне никто не попадался, а может и попадался, да я никого не видел. Моё небо было абсолютно чёрным, а земля слишком близкой. Пьянея понемногу, я начинал понимать, что жить-то мне уже и незачем. Я потерял то, зачем дышал и просыпался каждое утро. Источник моего существования иссяк, родник высох, сад превратился в пустыню. Пропасть отчаянья разверзлась передо мной.

Время от времени я отпивал по глотку, но алкоголь уже не действовал как обычно. Арнуха, отворивший мне дверь в семейных трусах, по моему виду и поведению ничего не заметил. Местная, я бы сказал, анестезия слегка притупила остроту клинка в моём сердце. Он расплылся в улыбке, разведя руки:

– Марс! Едрит твою за ногу! Заходи! – пшеничные усы затопорщились и голубые глаза масляно заблестели, когда он увидел бутылки. – И с чего бы это? – затем приложил палец к губам. – Погоди! Мамка спит, пойдём в гараж!

Вернулся он уже в штанах, с ключами, огурцами и помидорами в руках. В гараж можно было попасть и из прихожей, но мы прошли с улицы в целях конспирации. Обычно тут у него стояли мотоциклы: «Иж» и «Урал» с коляской, но в этот раз оказался ещё и трактор. Мне подумалось, что он пригнал свой рабочий. Но Арно хитро ухмыльнулся и указал на него широким жестом:

– Вот! Вообще-то проставляться должен я, но уж спасибо, друган!

Я ничего не мог понять:

– Ты что, купил его?

– В рассрочку. Инка посоветовала. Составлю с колхозом договор, возьму одно поле в пользование…

При звуке этого имени у меня подломились колени. Я опустился на какой-то ящик, отхлебнул из горлышка и протянул бутылку Арнухе.

– Ты ещё не в курсах…

Пшеничные усы с бровями так и подскочили:

– Ты о чём? – но самогон взял, достал откуда-то с полок стопки и неторопливо «сервировал» другой ящик, застелив его газетой, наполнив посуду и разложив нехитрые закуски. После чего присел тоже и жестом пожелал чёкнуться, но я отстранил его стопку:

– Сначала выпей! – и выпил своё.

Арнуха пожал пролетарскими плечами и опрокинул горькую в себя, хрустнул огурцом, выжидательно глядя на меня. Я опять наполнил стопки и ещё раз выпил, занюхав чем-то. И лишь после этого поднял глаза на друга:

– Инессу убили.

6

АГАСТЬЯ – один из великих мудрецов индийской мифологии. Его отцами считаются боги Митра и Варуна. Он родился от семени, извергнутого ими при виде небесной девы Урваши и павшего в горшок. Поэтому он носит эпитет Родившийся из горшка. Предание о том, что во время битвы между богами и асурами Агастья, стремясь помочь богам, выпил воду из океана, укрывшего в своих глубинах асуров, породило другой его эпитет – Выпивший океан.

И вот теперь, через столько лет.… Сколько же ей должно уже быть? Около шестидесяти?.. Да нет, конечно же, это какой-то подражатель! Ведь вон теперь сколько разного рода литературных и художественных подражателей повыскакивало! Молодые понамастырились писать под кого угодно, хоть под Ван Гога, хоть под Пушкина, Достоевского или Левитана! Но почему-то это заинтересовало Олега, сыщика с огромным опытом.

Сидя в кресле сверхбыстрого «Сапсана», я вновь и вновь вызывал мобильный друга. Но он был «вне зоны доступа». Я раскрыл ноутбук и оставил ему сообщение по «мылу», а затем неожиданно и для себя стал писать ЕЙ на несуществующий или неизвестный мне адрес, пока только в черновик:

«Милая, дорогая моя Инна, все эти долгие, нелёгкие годы я, оказывается, не терял надежды. Где-то в глубине, на самом дне тлел огонёк: а вдруг?! Ведь мы тебя тогда так и не нашли! Ты просто исчезла куда-то. Может быть и на небо. Все эти годы я писал твой портрет, как Леонардо свою Джоконду. Я жил лишь тобой. Только лишь та искорка надежды и держала меня в этой жизни, а жить мне совсем не хотелось без тебя. Все свои небольшие достижения я всегда примерял на тебя: «Что бы она сказала? Как оценила бы? Господи, как же мне тогда хотелось разделить с тобой восторг успеха! А восторга не получилось, без тебя… Мне всегда просто катастрофически не хватало тебя! Именно этот душевный вакуум вновь и вновь толкал меня к мольберту. Я жил только в мастерской, когда писал тебя, общался с тобой. Всё остальное было просто для проформы, с подачи имиджмейкера, создававшего образ гения-затворника. Я никогда не бывал на модных тусовках и в клубах (официальные приёмы и презентации не в счёт), мне там без тебя было нечего делать. Напиться до чёртиков я мог и дома. А мне так хотелось вывести тебя в свет, в высший свет, куда я уже получил доступ. Н я не могу даже твои портреты выставлять – сама мысль о том, что кто-то будет пялиться на тебя, якобы критически, и выносить при этом суждения – была просто невыносима. А уж выслушивать «глубокомысленные» комментарии, попахивающие психоанализом, и ещё более раздражительные суждения обывателей от искусства, прикидывающихся кем-то… Инесса, боль и радость моя, лишь ты одна была моим достойным ценителем…»

Звонок Олега выбил меня из колеи. Прошлое встало во всей красе. Да оно никуда и не пропадало. И тот первый портрет…

* * *

Когда я, ликующий, примчался на следующий день в Телятник, Инна где-то задержалась по работе, как передали рабочие. А юный барчук Женя не пожелал общаться со мной – даже не вышел из машины с водителем. Кабинет был заперт, я в лёгкой печали присел на знакомую корягу перед входом. Ко мне подсел сильно забородевший и красноглазый работяга:

– Здорова! – он протянул крупную костистую ладонь. – Как твоё драгоценное?

– Что «драгоценное»? – не понял я, пожимая.

От мужика несло силосом и навозом, слегка перегаром. Он усмехнулся, обнаруживая отсутствие верхнего резца и черноту остатков.

– Здоровье! Я про здоровье спрашиваю! А то, хошь, поправим? – из внутреннего кармана засаленного пиджака вынул заткнутую свёрнутой бумагой поллитровку.

– А-а!.. Нет, спасибо. Мне ещё работать.

– Ну, как знаешь!.. – булькнул пару глотков, аккуратно заткнул и, воровато оглянувшись, убрал бутылку назад. – Лично моей работе это не мешает! Даже помогает, если честно! – хихикнул. – А ты ведь художник, верно?

Я пожал плечами.

– Так, учусь…

– Партейский сынок… – кивок в сторону «Волги». – Трепался тут давеча, заказал, мол, Инкин портрет… – и выжидательно сощурился.

– Ну… – я мысленно ругнул этого Женю.

– Эт я к тому, что… – мужик слегка замялся. – Ты, когда рисуешь, как? Сразу набело? А то, я слыхал, черновики, заготовки всякие делаются…

– Конечно! Сперва – наброски. Надо, чтоб руки попривыкли.

– Я ведь это к чему… Ты не выкидывай эти самые наброски, а? Отдай мне, я тебе спасибо скажу. Идёт? – опять протянул ручищу для пожатия.

– Идёт… – усмехнулся я, хотя и деланно, в сердце капнула горечь ревности. Этот работяга, воняющий навозом и перегаром, тоже, похоже, имел виды на Инессу. Как ни странно.

С поля, со стороны дороги, донёсся шум двигателя, и к Телятнику лихо подкатил колхозный «козелок». Из него выпорхнула смеющаяся Инна. Мужик цепко ухватил меня за рукав:

– Так когда мне подойти?

– Ну… – я скорчил неопределённую мину. – Часа через три, приблизительно. Когда закончу сеанс.

– Отлично! Меня Филя зовут! А тебя?

– Марс.

– Погоняла, что ли?

– Имя такое! В паспорте записано!

– Ну, удачи тебе, Марс!

Горбоносая татарка сверкнула зубами:

– Чего тебя там Филя мучил? Про инопланетян рассказывал?

– Да нет, опохмелиться предлагал! – сдуру ляпнул я, не сообразив сразу, что Инесса ведь, по сути, Филина начальница.

– Ну-ну!.. – она стрельнула взглядом в сторону работяги.

С неспешной важностью к нам приблизился и Женя, «партейский сынок», он постучал пальцем по, несомненно, дорогим наручным часам:

– Опаздываете, Инесса Вениаминовна! – юноша явно подражал своему родителю.

– Простите, мальчики, корову Зорьку! – она даже не смутилась. – У неё случились сложные роды!

– При чём тут коровы? – пацан обиженно надул губы.

Инна беззвучно рассмеялась:

– При том, что это моя работа!

– Тебе… Вам надо бросить такую работу!

– Ну что вы, отрок! Я её очень люблю! Лечить животных – это прекрасно! Никто так благодарен не бывает, как животные!

– Лечить надо людей! – буркнул барчук под нос, пряча глаза и направляясь в телятник.

Мы, пожав плечами, двинулись следом – дитя, что возьмёшь! Татарка отомкнула дверь и шагнула в кабинет, откуда ударил густой запах увядающих роз.

Я сразу прошёл за мольберт и принялся наносить грунт. Инна приоткрыла окно, а Женя сразу уселся на стул у письменного стола, развернув его. И тут же начал командовать тоном обиженного дитя:

– Вам лучше прикрыть окно. Потому что вас будут рисовать голой.

– В каком смысле? – не сразу сообразила Инесса, с улыбкой приподняв брови.

– В прямом! Как Венеру! Или как её там!..

– Ах, денудатио?77
  Нагая (лат.)


[Закрыть] – она засмеялась низким грудным голосом. – Выражаю абауденцию.

Она была в синем сатиновом халате, брюках и сапогах, с косынкой на голове. Без малейшей застенчивости, задержки или робости она повесила на вешалку у двери халат и цветастую блузку; оставаясь к нам спиной, сбросила сапоги и сразу – брюки; как цапля, поднимая длинные ноги, – трусики и лифчик; с бельём в руках прошла к дивану и присела. Ничуть не меняясь в лице, всё с той же загадочной полуулыбкой спросила:

– Наверное, мне прилечь?

Мальчишка шумно задышал открытым ртом, красный, как варёный рак. Да и я был совершенно парализован действом. Сказочным действом. И – магией дежавю. Ни в каких, даже самых смелых мечтах, я не доходил до рисования её наготы. А она была прекрасна! Удлинённые пропорции бронзово-смуглого тела, суть Модильяни, тугие круглые груди с вишенками сосков, смотрящих в стороны, волнующий изгиб бёдер и полное отсутствие растительности там, где положено, острые коленки и несоразмерно маленькие ступни, как, впрочем, и кисти рук. Это стало заметно лишь в ней раздетой. Чуть выше левой груди темнело маленькое родимое пятнышко, похожее на бабочку. Всё это трудно сочеталось в моём тогдашнем представлении с монголоидным типом лица, на котором в свою очередь словно бы чужим был английский аристократический нос и, естественно, короткие, обесцвеченные волосы. Господи, я был так очарован, что забыл о своём назначении! Так и застыл со шпателем в руке. Вид у меня, я думаю, как и у юного барчука, был тот ещё! Инесса рассмеялась, запрокинув голову:

– Вы, мальчики, как с луны свалились!

Хотелось бы ответить как-то весело и непринужденно, но в горле стоял сухой шершавый ком, и я схватился за смешивание красок на палитре до оливкового. А пацан трясущимися руками налил себе сидра прямо в стакан на столе, не пытаясь даже отыскать бокал.

– Ну, уж и мне налей, пожалуйста! – низким грудным голосом, но всё так же весело попросила Инна. – Бокалы в том же шкафчике! – грациозный взмах тонкой руки.

7

МАХАКАЛА – буквально «великое время», ипостась Шивы в образе всепоглощающего времени.

МАХИША – асура, известный тем, что целых сто лет вёл войну с богами, одолел их и разорил небесное царство. Его не мог убить ни мужчина, ни зверь. Пал в бою с Дургой, супругой Шивы, поскольку она не мужчина и не зверь. Махиша изображается в виде буйвола либо в виде человека с буйволиной головой.

Хотел уж, было выразиться банально: «Бологое встретило меня», но понял вдруг, что этот маленький, сонный городок, глубинка провинции, никогда никого не встречает. Даром что стоит на перепутье нескольких железных дорог! Он безучастно, с тысячелетней мудростью смотрит на прибывающих и отбывающих. Бывший когда-то пограничным поселением независимой от Москвы Новгородской республики и дважды поголовно истреблённый войском Ивана Грозного, он, тем не менее, вечен. Как вечны эти окружающие озерца и речушки, как вечны эти травы на лугах и обочинах, эти холмы, покрытые ельниками и березняками, эти болотные туманы и сами эти дремучие, почти непроходимые, полные клюквы и брусники с черникой, топи. Узколобые служители вермахта дважды докладывали фюреру о полном уничтожении Бологое. Не ведали они, несчастные, с какой природной аномалией имеют дело! Древлянин Бологое с хитрой, едва заметной ухмылкой из-под густых лешачьих бровей следит за суетой мировых столиц, за мелочной толкотнёй князей и государей всех времён и народов, он знает, что всё это приходящее. Как приходящи все эти поезда, технические и электронные нововведения, стада иномарок на разбитых дорогах, самолёты и вертолёты в небе. Всё это пробегает и проносится «Сапсаном» сквозь него, как войска Грозного и прочих, не задевая, однако его потаенной сути, его вечного сердца.

Здесь никто никуда не спешит. Улыбчивые молодые мамы с колясками, Президент посулил им огромные по местным меркам деньжищи за второе дитя, вот они и трудятся ночами, полные надежд. Радость материнства подменяется корыстью. Помятые алконавты упорно ожидают «жирный хвост» – деревенского лоха или доброго приезжего со жгучим хрустом в кармане. Чтоб упасть на этот «хвост» и прокатиться до станции Беспамятство. Бойкие старушки с сумками суетятся по мелочи и бестолково, ведь пенсия никуда не убежит а продукты не подешевеют… Все эти типы я наблюдаю в скверике с простреленным бюстом Кирова – у местных весьма своеобразный юмор! Детишки катаются с надувных горок, толпятся у лотка со сладкой ватой. Парни на скамейке старательно прячут этикетки на бутылках…

Я тоже боюсь спешить, хотя сердце учащённо ликует. Боюсь поверить своему счастью – впервые за столько лет обнаружен реальный след! Или нет? Что скажет Олег? Сдерживая себя, всё ж ковыляю к площади Ленина. Справа через дорогу – загородка школы. Нынешних детишек лучше держать за железной решёткой! Слева – бывший кинотеатр, во что-то перестраиваемый, и Сбербанк, Сберкасса некогда. Олег работает на автостоянке Гостиницы. Это той, что в городе.

* * *

Арнуха тогда, в нашей советской юности, даже не сразу понял, что я имею в виду, он продолжал улыбаться, потирая нос:

– Это как – убили? Морально, что ли?

– Физически, друган, физически!! – заорал я, хватаясь за голову.

С тенью улыбки растерянности и недоверия он следил, как я торопливо наполняю стопки и снова пью.

– Так ты это… Точно?.. Сам видел?..

– Да. Они хотели её сжечь. Привязали к дубу в Берёзовой роще.… Подложили дров… Дождь им помешал.

– Кто – они?

– Да откуда мне знать, чёрт возьми!! Я никого не видел! Нашёл её привязанной… – я запрокинул голову и завыл.

– Ты вызвал «скорую»?

– Нет. Она была уже…

– Милицию?

На это я промолчал, опять наливая.

– Чёрт!.. – тракторист сокрушённо опустил голову. – Я хотел сделать ей предложение… Она мне так помогла с этим трактором!.. И с полем!..

Я не мог рассказать другу о портрете «ню» и о своих чувствах к Инессе, просто наврал, что назначил встречу незнакомой ему девице у Телятника и случайно обнаружил привязанное к дубу тело.

На самом деле, когда я пришёл якобы дописывать уже готовый портрет, даже чёрной «Волги» у Телятника не было. Дверь в кабинет была грубо взломана, внутри – бедлам, справочники, документы и ветеринарные инструменты валялись на полу вперемешку с красками, кистями и обломками мольберта. Картина на подрамнике отсутствовала. Я не знал, что и думать. Редкие в тот день рабочие почему-то молчали, отворачиваясь, когда я интересовался произошедшим. Фили не было, лишь она толстая тётка злобно вытаращила на меня глазища: «А неча тут оргии устраивать!» – от ненависти у неё даже губы затряслись. Что мне было ей ответить? Я, как оплёванный побрёл на выход.

Пока я спешил на сеанс, гроза только собиралась – чёрные тучи над Рощей погромыхивали, порывистый ветер качал берёзы. А тут ливень уже хлестал вовсю. Я тогда, в общем-то, и не сразу обратил внимание на бегущие из Рощи и скрюченные под струями стеной фигуры. Они бежали к воротам, из которых животных выпускают на пастбище. Бежали от дуба.

И, тем более, я не мог рассказать Арно о своём, подлом, в общем-то, бизнесе – торговле карандашными набросками портрета татарки, который я проворачивал втихаря с помощью Фили. Благо, спрос среди колхозников был огромен. По сути это и не я, это они сами стихийно организовали всю эту катавасию.

Не мог я рассказать, соответственно, и о партейском сынке Жене, пускавшем слюни на наготу. А о том, что происходило вне моего поля зрения, – об антипартийных листовках и громком демарше Инессы в Горкоме партии, – и сам не догадывался.

Об этом нам рассказал Олег, заявившийся в гараж в милицейской форме, когда мать Арнухи пожала плечами на вопрос о местонахождении сына: « Трактор он купил, дурень! Может, любуется…»

Увидев нас в уже изрядном подпитии, он начал с главного:

– Где Инесса?

Арнуха всхлипнул:

– Кто убил? Где?.. Марс нашёл её уже холодной, привязанной к дубу…

Сверлящий милицейский взгляд не изменил моего настроения:

– Нашёл её там после дождя.

– Да я там только что был с нарядом! Там – никого! Верёвки вокруг дуба, а тела нет!

Я скорчил идиотскую физиономию:

– Кто-то спёр?

На какое-то время участковый задумался, затем сам налил в мою стопку и, ни слова не говоря, выпил. Похрумкал огурцом и, отведя глаза, признался глухим голосом:

– Я предлагал ей выйти за меня. Она посмеялась: «Станешь чемпионом, подумаем!»

– Ты тоже? – кисло усмехнулся я. – Похоже, тут собирается общество отвергнутых женихов горбоносой!

Мы выпили, не чокаясь ещё по одной, и Олег под огромным секретом поведал нам, что буквально на днях Инесса совершенно голой вышла из кабинета Первого секретаря Райкома партии. Со свёртком одежды под мышкой она продефилировала через приёмную, затем – по всем коридорам и парадной лестнице вышла из здания через главный вход. «Это происходило в рабочие часы Райкома! – делая страшные глаза, почти шептал наш друг милиционер. – Вы представляете, сколько там было народа?! И какой это был народ!.. Лично я больше не жених! В центре города она положила одежду на клумбу с цветами! Помахала ручкой в окошко на втором этаже (вы же знаете, ЧЬЁ это окошко!) и неторопливо оделась у всех на глазах!»

Первый отправился в больницу на Скорой с нервным срывом, и кое-где в высших эшелонах власти уже поставлены неприятные для него вопросы на обсуждение.

Но и это ещё не всё. Перед этим вопиющим инцидентом у входной двери Райкома был приклеен лист бумаги с антисоветской пропагандой. Олег достал из нагрудного кармана кителя записную книжку и прочёл жутким шёпотом:

– «Компартия печётся о народе,

Колхозник и рабочий – стадо их,

Которое не устают доить,

А корм пусть ищут сами в огороде!

Долг Партии – народ огородить».

Естественно, что делом занялся КГБ. И у них, якобы, есть свидетель, что ватман приклеила Инесса Долгова! НО со второй листовкой неизвестного содержания там же был задержан сын Первого секретаря! Пироги с котятками!