Читать книгу "Женщина-смерть. Книга первая. ХХХ 33+"

15

САВИТРИ – имя героини одного из вставных сказаний «Махабхараты». Савитри, дочь царя Ашвапати, была столь красива, что никто не дерзал взять её в жёны. Отец, отчаявшись выдать дочь замуж, отправил её разыскивать себе жениха. Проезжая через отшельническую обитель, она встретила царевича Сатьявана, лишённого трона, и полюбила его, хотя и узнала, что он обречён на скорую смерть. Когда Сатьяван умер и душу его забрал бог смерти Яма, Савитри последовала за супругом. Потрясённый её преданностью, Яма разрешил Сатьявану вернуться в мир живых. Савитри – идеал женской красоты и верности.

Следующим похмельным утром, открыв электронную почту, я обнаружил заказ на портрет губернатора соседней области. Он был настолько самонадеян, что уже перевёл на мой счёт солидную сумму предоплаты. В глубине души я несказанно обрадовался. Хотя виду не подал, делясь новостью с друзьями. Засобирались и Арнуха со Свистком, один в Эстонию, другой в дурку. На сайте местного телевидения показали памятник Инессе, заваленный цветами. Диктор сказала, что все эти букеты, в большинстве самодельные, появились тут всего за одну ночь. И кто-то топил этот первобытный очаг – в топке было полно пепла.

На вокзале мы обнялись, без энтузиазма договариваясь встречаться в годовщину памяти Инессы. Настроение у всех действительно было похоронным. В вагоне, глядя на убожество и роскошь российской провинции за окном, я отхлёбывал из завёрнутой в газету бутылочки «Кинский» и грустил. Понимая, что заказ поступил очень даже вовремя – мне просто необходимо было с головой уйти в работу! Я пытался вспомнить, как он выглядит, этот известный губернатор, но в голове вертелось только имя и газетный факт, что на службу он летает на собственном вертолёте. Как другие на машине. Вертолётчик, мать твою! Возможно, я изображу его на фоне облаков. Или звёзд. А лучше бы – на фоне миллиардного банковского счёта!

В заказе был чётко прописан маршрут к имению. На полустанке без названия, лишь с цифрой километража, меня должна ждать машина. Я уже набрал указанный номер и объявил автоответчику о визите. А теперь собрал свои нехитрые вещички и двинулся в тамбур. Немолодая проводница заверила меня, что поезд остановится, хотя в маршруте остановки и не значилось. При этом хитро подмигнула:

– Желание пассажира – закон! А закон у нас это губернатор!

– Он, что, приказал остановить поезд для меня?

– Не приказал, а попросил. Вежливо. Но он ведь закон!

Поезд стал тормозить и, наконец, остановился на эффектно, по-европейски оборудованном полустанке. Тут была и удобная, мощёная камнем платформа за кованой оградкой, и скамеечка под крышей, и электронное табло с часами и другой какой-то информацией. Только что буфета с шампанским не было! За художественно кованой оградкой раскинулась обширная автостоянка с прекрасной подъездной дорогой. На стоянке тосковал единственный чёрный внедорожник-кабриолет. Поезд ещё не совсем остановился, когда из него выскользнул невысокий коротко остриженный человек в спортивном костюме и ярких, словно только что с прилавка, кроссовках. Проводница открыла дверь, и подросток (мне показалось, что это был совсем подросток, по возрасту не имеющий прав вождения) помахал мне рукой. Я сошёл на мини перроне и, злясь, что мне никто не помогает, потащил сумку с чемоданом к машине. Стриженый подросток лишь вежливо открыл багажник, а затем и заднюю дверь. А когда я умостился, он (а может и она) прыгнул за руль. Всё это было проделано без единого слова, с улыбкой.

Мы ехали через ухоженный, без сухостоя, валяющихся, как обычно, деревьев и веток, лес. Даже кустарник подлеска был окультурен и хорошо прорежен. И дорога, естественно, не напоминала стиральную доску или последствия миномётного обстрела, как в Бологое. Благодаря отсутствию крыши нас овевал ароматный ветерок, и открывалась окружающая панорама. Скоро лес закончился, и начались пастбища, огороженные колючей проволокой. Лишь кое-где на полях стояли одинокие сосны или берёзы и навесы с кормушками и поилками. Однако животных: коз, овец, коров и, к удивлению моему, страусов, было совсем не много по сравнению с пространством пастбищ. Где-то вдалеке у леса виднелись хозяйственные постройки, явно, совсем недавно возведённые. Все крыши были ярко-красными или синими.

– Хорошее хозяйство! – я уже простил беспардонность подростка и захотел завязать разговор. Но он лишь взмахнул рукой, дескать, да и хрен-то с ним! И стрельнул через зеркало смеющимся взглядом чёрных глаз. С монголоидным разрезом.

Из зоны животноводства мы въехали в парковую, где нижние ветви на деревьях были подрезаны, а травы скошены, как на газоне. Тут и там манили покоем крохотные беседки, небольшой ступенчатый ручей впадал в живописный пруд с «горбатым» мостиком над ним. Благодать, да и только!

И наконец мне открылся четырёхэтажный особняк с двумя башенками по углам фасада. На башнях застыли в безветрие жестяные флюгера, что-то изображающие. Широкая, крытая, с белыми колоннами, терраса парадного была безлюдна. Как, впрочем, и весь парк. Всё это вместе меня слегка настораживало, возникало ощущение предстоящего сюрприза, возможно, и неприятного. Впервые мне стало жаль почти что утерянного с годами дара предвиденья.

Когда же машина стала, и подросток выпрыгнул на мощёную булыжником площадку, створка огромной арочной двери приоткрылась. На террасу вышел седоватый, тоже очень коротко остриженный дядя спортивного телосложения в красно-зелёной ливрее и вытертых джинсах. Он неторопливо спустился, без слов открыл багажник и достал мои вещи так легко, словно они были бутафорскими, из пенопласта.

– Идёмте, Марс Александрович! Я покажу вам вашу комнату! – сказал глухим, прокуренным басом и зашагал в дом.

Подросток уже скрылся там, даже не обернувшись. Я еле поспевал за этим престарелым дворецким.

Из просторного, прохладного фойе мы свернули налево в длинный, плохо освещённый коридор, в самом конце которого и располагалось моё временное жилище. Это была спальня, совмещённая с кабинетом: шикарная, с балдахином, точёными стойками из тёмного дерева и резьбой по спинкам, кровать, под большим окном – чёрный полированный стол, вся стена слева, будто огромный книжный шкаф со множеством стеклянных дверец, а у правой, завешенной ковром, гравюрами в рамках и японскими масками театра Кабуки, – бюро для работы стоя (рядом с ложем) и живая пальма в бочонке. На полу тоже был ковёр, а в нише книжных шкафов – французский, отделанный белым мрамором, камин. Короче, нора писаки, но никак не художника, ибо мольберт тут поставить было негде. Не знаю, как и где пишет Свисток, но мне показалось, что тут он был бы счастлив.

Пока я размышлял, куда приткнуть своё имущество, в дверь негромко постучали.

– Да?

Вошёл дворецкий. Уже без шутовского пиджака, в серой клетчатой рубахе с галстуком, что, казалось бы мало совместимо.

– Пожалуйте к столу, Марс Александрович!

– В галстуке? – я был немного раздражён.

– Не обязательно. Но, желательно, не в трусах.

– Значит, без трусов?

– Можно и без, но в брюках. Форма одежды свободная.

И он опять потащил меня коридорами, в которых я сразу же и запутался.

Эту столовую лучше бы называть трапезной: длинный стол под белой скатертью, стулья, вернее, жёсткие кресла с высоченными, как у тронов, спинками, картины и иконы на стенах, огромный, тут уже в английском стиле камин с зеркалом на дымосборнике. Однако, на столе-аэродроме стояло всего четыре прибора, не считая блюд под крышками. Они находились в самом конце стола, под окном с витражом, изображающим Тристана и Изольду в средневековом стиле.

– Присаживайтесь! – дворецкий выдвинул стул с той стороны, где, как и в торце, стоял один прибор. А сам обошёл стол и выдвинул стул напротив, где блестели два прибора. Но садиться не стал, из глиняного кувшина налил мне и себе по большому бокалу красного вина. – Меня зовут Алекс Евгенич. Как вы, наверное, догадались, я тут на побегушках. Вообще-то слуг больше, но сегодня хозяйка всех отпустила…

Мы успели отпить по глотку, когда вошёл хозяин, сразу узнаваемый по газетным фото. Под ручку с ним шёл подросток, привёзший меня сюда. Но теперь на нём было длинное фиолетовое платье и косынка на манер бонданы. Я, разумеется, вскочил. Алекс Евгенич с важным видом выдвинул им стулья, девчонке (как теперь стало ясно) рядом с собой, и хозяину в простеньком костюме без галстука – в торце.

Губернатор первым делом указал на девушку:

– Познакомьтесь, это моя жена Марьяна.

– Можно просто Мари! – неожиданно низкий, грудной голос продрал по нервам. Привычнее было бы услышать китайское сюсюканье.

Дворецкий налил вина и им. Подняв бокал, губернатор продолжил:

– С приездом, Марс Александрович! Рад, что вы выбрали время!.. А у меня его совсем нет. Я пришёл, чтоб представить вас жене. Вам придётся писать её портрет. Простите, действительно, дела! – выпил вино и, выходя быстрым шагом, уже в дверях обернулся. – А потом, если выпадет возможность, и я вам попозирую! Счастливого!..

Марьяна (узбечка? таджичка?) с изучающей полуулыбкой пристально смотрела на меня, время от времени делая маленький глоток. Алекс Евгенич, указывая на закрытые крышками посудины, стал перечислять:

– Закуски у нас не приняты. Сырный омлет с оливками, оленина под брусничным соусом, овощное рагу гриль, перепел, тушёный с грибами. А тут борщ с тремя видами мяса…

Я поднял взгляд на его деревянную физиономию:

– Я сейчас слюной захлебнусь! Здесь борщ, да?

– Нет уж, позвольте! – он снял крышку с супницы и наполнил мою тарелку. – Я тут тоже при исполнении! Марьяна? – повернул голову к ней.

Она взмахнула тонкой кистью с длинными пальцами: «отвали!» – не сводя с меня взгляда. Он налил себе и бесстрастно принялся за еду. Я тоже.

– У вас похоронное настроение, Марс Александрович… – с волнующей хрипотцой произнесла наконец восточная красавица.

Я вымученно улыбнулся:

– Неужели так заметно?

– Складка на лбу и рот дугой. Кого вы хоронили?

– Вы хороший физиономист! Я хоронил мечту всей своей жизни! – я взял кувшин, сам налил себе ещё вина и выпил. – Хотелось бы верить в загробную жизнь! Пусть ей там будет лучше, чем было здесь!

– Это женщина?! Разве вы не мечтали стать художником? Эту мечту вы осуществили!

– Представьте себе, не мечтал! Во-первых, совсем я и не великий, просто родился со способностью к рисованию. А во-вторых, именно та женщина меня всю жизнь вдохновляла. Её звали Инесса.

– Вы слишком скромны, Марс! Я видела немало ваших работ, вы умеете перенести на полотно тайну души изображаемого. Ведь у каждого из нас есть скелеты в шкафу! – беззвучно рассмеялась.

Мне расхотелось есть.

– Голос и внешность у вас, Марьяна, совсем не девичьи. Только внешность!

– Внешность – иллюзия! Разве вы этого не знали? Вы, приоткрывший маски многих!

– Спасибо, мне становится неловко!

– А мне должно быть страшно. У каждой женщины имеется миллион секретов! А вы их видите!

Алекс Евгенич встал, покончив с борщом, наполнил всем бокалы. Наполняя мой, тихо спросил:

– Может, второе?

– Нет, спасибо! – и улыбающейся Марьяне. – Ничего я не вижу, можете не беспокоиться! Если только на подсознательном уровне…

– Подсознанием вы и видите. И переводите то на язык сознания.

Я вздохнул:

– Моё дело малевать. Не вдаваясь в теории. Вы знаете, что я даже и Художественной школы не закончил? Начальной!

– Знаю. Ваш гений вытащил вас в люди.

– Этого гения мы сегодня и хоронили. Хотя ушла она давным-давно! И никто не знает, куда…

– Нет! Это всё ваше! Ваша душа, ваши руки! Ваш гений жив, пока вы дышите! – она снова рассмеялась низким грудным голосом. – Хотя, приятно слышать! – вскочила и почти выбежала из столовой.

После обеда я задремал на ложе под балдахином. И очень явственно, будто в реальности, увидел жуткую физиономию ведьмы, такую, как их рисуют в детских книжках: огромный, почти до выпирающего подбородка, горбатый нос; узкие, втянутые из-за отсутствия зубов, лиловые губы; один лишь, торчащий почти в ноздрю, жёлтый зуб; единственный чёрный глаз, из-под лохматой седой брови… Кожа лица была серой, словно бы припорошенной пылью. Действительно чудище! И оно волокло меня куда-то за руку, злодейски ухмыляясь. А я вполне серьёзно опасался, что эта тварь хочет меня сожрать. Она тащила меня в тёмной пещере, а сама каким-то образом словно бы светилась. По крайней мере, видел я её ясно и отчётливо. Но вот старуха втолкнула меня в крохотную, тесно обставленную комнатушку. В центре которой громоздилась белёная русская печь. «Ну, всё, – почему-то уже спокойно подумалось мне, – запихнёт в печку и испечёт в собственном соку!» Старая же, насильно усадив меня на скамейку перед устьем печи, принялась разводить огонь под заранее сложенными колодцем дровами. Когда пламя занялось, дверь снова отворилась, и в помещение втиснулся ещё один персонаж – совсем юный узбек в спортивном костюме и шлёпанцах на босу ногу. Щёки его были сплошь усеяны оспинами. Он улыбнулся, сверкнув золотом зубов, и опустился на лавку рядом со мной. Бабка подала нам по «губастому» стакану вина и сама с таким же втиснулась между нами. Всё происходило без слов, словно все участники знали заранее отведённые роли. Мы чокнулись и выпили, занюхивая рукавами. Вино оказалось бормотухой из моей молодости, противней некуда! Тем не менее, его почему-то надо было пить. И это мы с юношей занюхивали рукавами, баба же Яга уткнулась своим клювом в пах мальчишке. А рукой залезла мне в штаны. Мой маленький хозяин никак не реагировал на прикосновение этой образины. Узбек же, как ни странно, это заметно было по лицу, уже начал возбуждаться. Старуха опять села, одна рука её была у него в штанах, другая – у меня. И засмеялась, обнажив алые дёсны. Повернувшись лицом ко мне, выпятила серые губы так, что они стали похожи на срамные известно где. За беззубыми дёснами открывался вход во влагалище, а прикушенный сбоку язык исполнял роль клитора. В то же время она мигнула угольно-чёрным глазом из-под нависшей брови. Заметив, что и на это видение мой пенис никак не реагирует, ведьма перебросила ногу в серой юбке через лавку и села на неё верхом. И узбек точно так же примостился у неё за спиной. А когда она склонилась ко мне, с чавканьем всасывая моё сокровище, чужестранец задрал на ней дерюжную юбку и направил инструмент рукой. Баба Яга заколыхалась между нами. Проснулся я скорее от стыда, чем от возбуждения. И с мокрыми трусами. Поллюции у меня не случалось давненько!

Мне захотелось сделать пару карандашных набросков облика Марьяны, я позвонил дворецкому и попросил принести её фото. Он как-то странно замялся, сказал, что не обещает, но попробует. Этюдник пришлось поставить прямо посередине комнаты перед письменным столом. Света, слава Богу, хватало. И я с увлечением взялся за работу. Внешность хозяйки этого замка была достаточно типична, рука моя давно набита, однако…

В своём деле, став перед мольбертом с холстом или бумагой, я всегда, можно сказать, погружаюсь в транс. Ничего не вижу вокруг и практически не контролирую собственного поведения. Рука, по сути, сама ищет нужное. Всё это за долгие годы выработано до автоматизма. Во время встреч и разговоров с объектом (так я про себя называю изображаемых) мой глаз настороженно подмечает все мельчайшие особенности лица, рук, телосложения, жестов. Все индивидуальные черты. Причём, вообще без участия разума, как верно подметила юная красавица, на подсознательном уровне. И потом уже в состоянии рабочего транса рука сама, опять же минуя разум, всё воспроизводит на плоскости. Так было всегда, все эти долгие годы. Но на этот раз что-то испортилось. Что-то пошло не так. Нет, пока я был в погружённом состоянии, я был счастлив и наслаждался каждому касанию карандаша бумаги. Но, когда, усталый, отошёл, чтоб отвлечься, и после вылазок в Сеть и просмотра каких-то телепрограмм вернулся к своим наброскам…

Я просто свалился в кресло с открытым ртом и вытаращенными глазищами! Стал трясущимися руками перебирать листы. И ничего не мог понять. Впервые мой дар, моя рука и глаз так жестоко шутили надо мной. На всех набросках рисунках была ИНЕССА. С горбатым греческим носом и выпуклыми монгольскими скулами. Я изображал её и только её! Лишь первый рисунок имел отдалённое сходство с оригиналом, да и то!.. И тут уже намечалось! И, самое смешное, – присутствовала чёлка обесцвеченных волос! Притом, что подростковообразную Марьяну я вообще принял поначалу за бритоголовую!

Успокаивал я себя тем, что в последнее время слишком много думал о татарке, вот мой организм и дал сбой. Ничего страшного, Алекс Евгенич выполнит мою просьбу о снимках, и я после хорошего отдыха, возможно с банькой, нарисую её. Никто ведь не торопит меня! Для начала надо было прогуляться на свежем воздухе, тем более что ужин я проспал.

Солнце уже зашло, наступили волшебные сумерки начала лета, когда всё кажется не совсем реальным: свет без тени, неясные, расплывчатые очертания, тусклые, переливающиеся цвета. А тут ещё эти запахи при почти полном безветрии! Я с удовольствием отмечал удивительную ухоженность впечатляющего размерами парка. Представляя, как уже завтра утром целый легион работяг выйдет на поддержание этой ухоженности. Мне в моём скромном по сравнению с этим имении в Подмосковье такое не по силам и средствам. Ведь только ежедневный труд целой армии бедолаг может создавать ежедневно это совершенство.

Неожиданно из-за поворота аллеи вышел сильно забородевший мужичок в кирзовых сапогах, штанах галифе и засаленной олимпийке. В руке он нёс бидончик. Он сразу остановился и стал пристально вглядываться в меня, щуря, похоже, подслеповатые глаза. Затем суетливо поставил бидончик на землю, выхватил из-под курточки пластиковую бутылочку и сделал из неё пару глотков. Успокоено вздохнул:

– Ты кто такой? Я тебя не знаю!

– Я художник из Москвы. Марс меня зовут. Губернатор пригласил портрет написать.

– Портрет? – глаза его забегали. – А чего тут по ночам?!

– А что, нельзя, что ли?

Он оглянулся по сторонам и, чуть склонившись ко мне, просипел:

– Ты старуху не встречал?

Тут уж у меня при воспоминании недавнего кошмара шевельнулись волосы на всех местах.

– Нет. Тебя первого встретил. Не считая хозяев и Алекса Евгеньича.

Мужичок беззубо заухмылялся:

– Ах, Евгеньича? Наш человек!.. – снова оглянувшись, протянул мне бутылку. – На, причастись! А то не ровён час!..

Я принял дар и сделал глоток, поперхнувшись, крепчайшего вонючего самогона. И теперь тоже безголосо зашипел:

– Ну, ни хрена себе!.. Такое надо закусывать!..

Он снова показал беззубые дёсны:

– А то!.. – выудил из кармана галифе раздавленную конфету и сунул мне в ладонь. – Бери, бери! Не отрависси! Теперь вижу, что не нечисть!

Я развернул и откусил от слипшейся сладкой массы.

– Что за нечисть? И что за старуха?

– Э-э! Да ты воще ничего не знаешь!.. Тебе повезло, что меня встретил, а не их! Что ж тебя Алекс Евгенич не предупредил?! – он опять приложился к выхваченной из моих рук бутылке. – Тверёзым ночью не выходи! Всегда малёк зачинись! Зачиненных они, вурдалаки, не трогают!

– Ну, ты даёшь! – хмель уже ударил мне в голову. – Тут и вурдалаки водятся?

– Зря смеёсси! За год трое чурок пропало! А и раньше пропадали! Вон, Ахмед с нашего скотника!.. Молодой, крепкий, не курит, не пьёт! Кровь сладкая для них! А и хрен-то с ними, с гастробайтерами, самим бы выжить! – достал пачку сигарет, предложил мне и закурил сам. – Ты, вон, вижу, тоже некурящий! Гляди! Губернатор вам всем хорошо платит, вы и летите, что мухи на говно! А тут бац! И съели! Это если тверёзый выйдешь и Бабу-Ягу встретишь!

Стало ясно, что мужичок не понаслышке знаком с белой горячкой, я рассмеялся:

– И Баба Яга тут имеется? А змей Горыныч как?

– Не веришь… – он обиженно оттопырил губу. – Ну и ладно! Наше дело предупредить! – завинтил и спрятал самогон, поднял бидончик и уничижительно хмыкнул. – Да и как хотите! – направился к замку.

Волшебство белой ночи исчезло. Я вздохнул и побрёл следом за алконавтом.

Я устал, я чертовски устал от всех этих непонятностей и событий последнего времени. Так вымотался, что вообще перестал что-либо соображать. В моё отсутствие Алекс Евгенич приволок ко мне в комнату судки с какой-то пищей, но у меня даже не возникло желания заглянуть туда. Кое-как доковылял я до царского ложа и повалился на него, даже и не раздеваясь. Чуть позже, собрав остатки жизненных сил, я всё ж сбросил ботинки.

Дверь запереть, однако же, я так и не удосужился. И был, мягко говоря, слегка удивлён раздавшимся над ухом командирским голосом Марьяны:

– Алекс Евгенич! У вас должно быть что-то, чем можно взбодрить человека! Что-то покрепче кофе!

Крепкие руки дворецкого усадили меня и стали вливать в безвольно открытый рот обжигающий, как спирт, напиток. С ароматом чёрной смородины. В разбуженный мозг ударил электрический разряд, по телу разлилась энергия. Хозяйка была в малиновом атласном халате, Алекс Евгенич – в джинсах и рубашке. Марьяна кашлянула в кулачёк:

– Простите, пожалуйста, Марс Александрович! У нас появилась возможность сделать эскиз. Он будет единственным. Другая возможность выпадет не скоро.

– Почему?

– Вы скоро поймёте. Сложности с натурой.

Я соскочил с кровати, обулся, подхватил этюдник и коробку с красками. Алекс Евгенич, молча извиняясь, развёл руки: не моя, мол, воля. А я помчался за губернаторшей, едва поспевая за её летящей походкой. И, естественно, сразу же заблудился в хитросплетении коридоров.

– Вот сюда! – вдруг сказала она, отворяя низкую и узкую дверь, которую я легко принял бы за дверцу стенного шкафа. И шагнула в проём.

В полутёмной небольшой комнате кроме тахты, застеленной пёстрым пушистым ковром, мебели больше не было. Если не считать мебелью молодого парня, неподвижно сидящего на ней. Это был узбек в адидасовском спортивном костюме и шлёпках на босу ногу. На щеках его бугрились странно знакомые оспины. Я почти не сомневался, что рот у него полон золотых зубов.

Марьяна, сложив руки на груди, наблюдала, как я машинально устанавливаю этюдник.

– Марс, вы когда-нибудь писали групповые портреты?

– Приходилось.

– А эротические?

– Что вы имеете в виду?

– Нечто вроде роденовского «Поцелуя».

– Это не мой жанр.

– Но вы могли бы попробовать!

Я вздохнул, догадываясь, зачем тут юноша. Но я был слишком наивен! Девочка-подросток одним наработанным движением сбросила халат. Оставшись совершенно нагой. С бесстрастным выражением лица присела на край кушетки рядом с парнем. Видимо, у них существовала какая-то договорённость, потому что никто не делал лишних движений.

– Здесь мало света. – Заключил я, постучав сухой кистью по подготовленному полотну.

– Позади вас!

Н стене за моей спиной висел бра. Я включил его. И обомлел! Ну да, пропорции не совсем те, но крепкие грудки с вишенками сосков, а над левой – родимое пятнышко в форме бабочки! Эта длинная шея, как на картинах Модильяни, этот гладкий, бритый лобок!..

Женщина тем временем подняла прекрасные ножки и встала лицом ко мне на четвереньки. Узбек, ни слова не говоря, пробрался за неё и встал на коленях позади. В костюме. Я начал набрасывать контуры, смешивать краски. А подняв взгляд, остолбенел. Марьяна, судорожно вздёрнув стриженую голову, закатила глаза и простонала. Чёрт! Штаны у парня были приспущены, лицо сделалось зверским, а чёрные пальцы вцепились в оливковый бок.

– Ну, нет! – выдохнул я, остервенело завинчивая тюбики с красками и обтирая ветошью кисти. – На это мы не договаривались!

Меня не услышали, им было не до меня. А грозный хахаль уже начинал хрипеть, колотясь, как припадочный.

Я захлопнул ящик, даже не собирая ножек, подхватил этюдник под мышку и вылетел из комнаты.

Не знаю, сколько я там метался по тёмным коридорам, но вдруг понял, что заплутал. Т.е. остановился на одной из развилок и уже не знал, куда бросить слои усталые кости. Я сел прямо на пол и, наконец, собрал как надо этюдник, задвинул и закрепил ноги. На ремне через плечо с ним искать выход гораздо сподручней. Коридоры, – а мне уже казалось, что весь этот дом состоял из одних коридоров! – тут были практически одинаковы, с одинаковыми дверями направо и налево. К тому же двери, которые я успел подёргать, были заперты. Кое-где под потолком я замечал камеры слежения и изо всех сил махал в них руками, дескать, спасите. Но спасать пока никто не торопился. Кто-то сказал ведь, что она весь персонал распустила. Чтоб спокойно распутничать!

Отдышавшись и немного успокоившись, я решил двигаться дальше по правилу правой руки – сворачивать всё время направо. Но уже за вторым поворотом натолкнулся на замершего в высокой стайерской стойке дворецкого.

– Алекс Евгенич! – я даже прослезился на радостях, не сразу заметив испуганно настороженного выражения его лица.

Он сделал приглашающий жест и действительно побежал, слегка прихрамывая. Но я еле успевал за ним. Сердце моё колотилось уже где-то в горле. Он без остановки толкнул какую-то дверь. Я с маху влетел за ним, едва не сбив с ног. Он сразу закрыл её, отсекая источник света.

– Как ты? – он тоже запыхался.

– Ну!.. На хрен!.. Уезжаю!.. Пешком уйду!..

– Эт ты зря!.. Я!.. Увезу тебя!.. За тобой не гнались?

– Кто?! Там не до меня!

– Так ты?.. Это?.. Что там делал?

– Хотел писать! Но не буду! Увези меня, пожалуйста! Я заплачу!

– Фу! А я-то думал!.. – он взял меня за локоть. – Пошли!

Теперь мы уже шли, шагали бодрым шагом, но, по крайней мере, не изображали бегунов. Он скоро привёл меня к выделенному мне кабинету писателя и подождал, пока я торопливо собирал манатки. Затем подхватил чемодан, оставляя мне сумку и этюдник, его я не успел запаковать.

И я снова сегодня оказался в мире белой ночи, как в ином измерении. Гаражи, как я узнал, находились в правом крыле здания. Его старенький синий «Опель» завёлся сразу. Мы, не включая фар, пересекли парк. А за пастбищами свернули на почти незаметную тропку. За плотной стеной старых елей он заглушил мотор. Мне стало страшно.

– Ты что? Куда ты меня привёз?

– Тут надо пешком. Неподалёку живёт знахарка Гала… – он сделал ударение на последнем слоге, на манер парижан. – Передохнёшь у неё. Завтра утром электричка.

Я не знал, что и думать. Вон, какой он крепкий! Заведёт куда-нибудь, треснет по башке и в болото! Так народ и пропадает! Хотя, что с меня взять?! Банковские карты? Не будет же он выпытывать у меня пин-коды! Или будет? Мы пошли по тропинке, почти не видной в лесной тени. Я пробирался позади, настороженно прислушиваясь и приглядываясь. Да что там, в чащобах увидишь?!

– Стой! – сказал он, когда мы оказались вообще в полной тьме под деревьями.

Слышно было, как он постучал, похоже, по доске. Прямо передо мной неожиданно возникло освещённое окно. Под которым замер дворецкий. Луч карманного фонаря заплясал по лапам елей, ослепил и меня.

– Алекс Евгенич? Случилось? – испуганный женский голос.

– Принимай гостя, Гала!

Меня опять ослепили.

– Ну, входите, коль не шутите!

– Мне-то придётся вернуться. Через пару часов она придёт в себя, пойдёт меня искать, чтоб тело вывезти.

Женщина шумно вздохнула:

– Ну, ладно, гость полуночный! – она дёрнула меня за рукав. – А ты, если живой окажется, знаешь, что делать!..

– Я чемодан тут оставляю. Ах, да! – Алекс Евгенич сунул мне что-то в нагрудный карман куртки. – Поглядишь на досуге! Она всегда избегает фотосъёмок, но иногда, совсем случайно…

– Ты о Марьяне? Я же сказал тебе: ни за что и никогда!

– Ну, будешь – не будешь, ты взгляни! – он похлопал меня по плечу. – Много интересного открывается в случайных Фото! Будь здоров, художник! – и шагнул в сумрак.

А я пошёл за женщиной. Она осветила грубо сколоченную дверь избушки, распахнула её:

– Осторожно, тут ступенька! – хохотнула. – Некоторые лоб расшибают!

Светодиодные лампы освещали убогий быт: под единственным окном стол без скатерти, скамейка, у дальней стены – заправленный простынёй и с откинутым одеялом в пододеяльнике топчан, справа – занимающую половину пространства русскую печь. На голых, потемневших брёвнах стен – пучки сушёных трав, вязанки луковиц различных растений и каких-то корневищ.

– Ну что, Марс Александрович, али не признал? – женщина опустила белый платок с головы на плечи.

И я узнал нашу гулящую Гальку. Сестру Инессы.

– Вот так встреча! – уже утомлённый сюрпризами, я опустился на лавку. – Откуда ты тут, в лесу?!

Она хихикнула:

– Всех нас перебаламутила эта баламутка! – она мало изменилась, была всё такая же вёрткая и живая, под ярким жёлтым халатом угадывалась заметно укрупнившаяся грудь, тонкая, низкая талия и крутые бёдра. Седины в коротких, убранных в пучок на затылке, волосах почти не было, косметики поубавилось, и в уголках синих глаз залегла лёгкая тень усталости.

– Ты о ком?

– Об Инке. Погоди, я за чемоданом…

– Стой! – во мне ещё не умер мужчина. – Я сам! Ты только посвети! – с трудом поднялся и поковылял к двери. – Так что там Инесса?

Улыбчивый голос позади:

– Я так рада видеть тебя, Марс! – направила луч за дверь. Я схватил чемодан и заволок его вовнутрь. Галина заперлась на защёлку. – А ты от кого сейчас прячешься? От кого бежал?

– Галя, милая! Я в жизни никогда никого не боялся! – сел на место.

– Вот, все вы, мужики, такие! Всё бьёте себя пяткой в грудь!.. А чего ты тут, спрашивается, делаешь?

– Как что?! – я вздохнул, надо было рассказывать с самого начала. – Губернатор, сосед твой богатенький, пригласил портрет намалевать!..

– Ты раздевайся, портретист! Только не совсем! Пока! – посмеиваясь, хозяйка поставила передо мной тарелку, самодельный хлеб на дощечке, кастрюльку, стеклянную банку с грибами… – Сначала мы выпивать будем!.. – откуда-то из-под топчана на стол переместилась бутыль с мутным содержимым.

– Ну, вот! – продолжил я, как-то вдруг отогреваясь душой и успокаиваясь. – Он, губернатор, прислал мне приглашение по «мылу», электронной почте. С хорошей предоплатой. Тебе, милая, такие деньжищи и не снились!

– Ну! – она протёрла стопочки вышитой салфеткой и наполнила их. Причём убойный запах эликсира навёл меня на некоторые подозрения.

Но я отмахнулся от них и продолжил:

– Писать надо было его жену Марьяну. Да вот же!.. Алекс Евгенич фотки достал! Только на хрена они мне?! – конверт в кармане показался пустым. Но нет, два тоненьких листочка, а на них!.. Господи Боже мой! Фотограф запечатлел какие-то официальные мероприятия. И там, среди сановитых чиновников в строгих костюмах и их разряженных, как куклы, жён, рядом с очень представительным губернатором стояла Инесса. Да! Горбоносая татарка увлечённо говорила о чём-то, держа в руке бокал, а на другом фото – гладила щенка. Без всяких сомнений это была она! Конечно, в дорогущих эксклюзивных платьях и в, наверняка не дешёвых, украшениях, но она! Уставившись, как баран, на фотографии, я хлопал глазами и силился что-то понять.