Читать книгу "Женщина-смерть. Книга первая. ХХХ 33+"

8

ТАНДАВА – название космической пляски Шивы; вообще название всякого танца, выражающего ярость или гнев; имеется несколько разновидностей этого танца, с каждой из них связаны самостоятельные легенды. По одной из них, например, когда Шива исполнял ритуальную пляску по умершей своей жене Сати, капли его пота падали на землю и обращались в прораставшие зёрна риса.

САМАДХИ – сосредоточение мысли, результатом которого должно стать полное отождествление адепта с божеством.

Эпоха безвременья и беспросветности до начала работы над портретом Инессы закончилась вместе с моей неудавшейся семейной жизнью. В первый день того великого священнодействия я ещё не понял, что происходит со мной и с миром вокруг, просто напился, не в силах вынести бурю эмоций. А уже во второй, после сеанса с раздеванием, я шёл домой с твёрдым намереньем начать полный разрыв с Ксенией.

В рабочее время, а было уже приблизительно за полдень, в квартире никого не должно было быть. Предполагалось, что жена у себя на Льнозаводе. С бутылкой «Солнцедара» под мышкой я попытался отворить дверь. Но не тут-то было, ключ не подходил! Я даже не сразу сообразил, что в замке уже есть ключ, только с другой стороны. Так и стоял в полной растерянности на лестничной площадке, когда мимо прошлёпала соседка из стаи разгневанных пенсионерок тётя Дуся.

– Ты рожками, рожками постучи! Авось, услышат! – прошипела она сзади.

И только тут до меня начало доходить. Тем более что в квартире уже ясно слышался топоток босых ног. Я позвонил. Наконец замок щёлкнул, и в проёме вырисовалась раскрасневшаяся Ксения в домашнем халате. Она натянуто улыбнулась:

– Так я и думала! Ты же не больной! Ждала, когда ты вернёшься! И не воображай никаких пакостей!

– И с кем ты тут? – прошипел я, отодвигая её в сторону и шагая сразу в комнату.

Брачное ложе, однако же, было уже заправлено. Но на полу валялся зелёный носок, каких у меня сроду не было. На кухне же с напряжённо скучающим видом сидел растрёпанный, как всегда, мой друг Игорь Цветков. Свисток. Он заулыбался, привставая и указывая на ополовиненную бутылку шампанского:

– А я думаю, дай зайду, проведаю болящего!

– Ну-ну!.. – угрюмо буркнул я. – Только у меня своё. – И поставил на стол «бомбу».

Игорь смущенно ерошил и без того торчащие в разные стороны рыжие патлы:

– Ты мне-то, как? Не нальёшь?

– Пей свой шампусик! – отрезал я, наливая себе суррогата, которым, как говорили, можно было заборы красить. – Любви вам и согласия!

– Нет-нет! Марс! Ты это самое!..

Я без спешки выпил, крякнул, занюхивая и усаживаясь на «гостевой» табурет, на «хозяйском» пристроился теперь другой.

– Да кончай ты, Свисток, пургу нести! Мы все тут взрослые люди, верно?

Поначалу нахлынувшее раздражение отступило, мне вдруг стало легко и весело. Я даже рассмеялся, и совсем без злости, вправду без злости:

– Давайте что-нибудь решать, что ли? – налил себе ещё. – Квартира дана мне… – выпивая, я обернулся к замершей в дверях Ксении.

Она откашлялась в кулачёк, но так ничего и не сказала.

Выпучивая зелёные глазищи, загундосил Игорь:

– Марсон, ты в натуре.… Как тебе объяснить…

– Да ладно тебе! – я опять рассмеялся. – Второй твой носок под кроватью! – выпил ещё немного. – Только давайте без истерик!

Ксения глубоко вздохнула, присела рядом со мной, налила из моей бутылки и выпили полный стакан. Отдышавшись, но всё ещё с перекошенным от бормотухи лицом выдала на-гора:

– Я всегда знала, что ты хочешь другую. Ты всё время мечтал о другой. Только не знаю о ком, об Инке? Или Гальке?

Нет, меня разозлить ей на этот раз не удалось, мне было весело:

– Конечно, милая! Это я виноват во всём! Признаю свою вину и обещаю впредь не делать этого!

– Чего? – не сразу поняла она.

– Сам постараюсь и врагу не пожелаю жить с нелюбимой женщиной! И женщине с нелюбимым мужчиной.

Она с усмешкой взмахнула рукой:

– А!.. Что такое любовь? Пять минут и сиськи набок! – резко обернулась к поникшему Свистку. – Игорёк! Сгонял бы за винцом! Такое дело обмыть надо! А то, что тут с одним пузырём?! – она снова потянулась к моей бутылке, но я отставил её. – Эвон, муженёк уже зажал!

Свисток поднялся с растерянным лицом, почесал рыжие патлы:

– Ну, ладно… – и пошлёпал в одном носке в прихожую.

Я крикнул ему вслед:

– Носок-то в спальне на полу! – и улыбнулся Ксении. – Думаешь, он ещё вернётся?

Раззадориваясь от выпитого, она встряхнула головой:

– Хочешь, я уговорю его вернуться?! – пружинисто вскочила и выбежала из кухни, тут же снова появилась в дверях. – Ну вот! Ещё принесёт!

Я пожал плечами:

– Я сейчас уйду. А тебе бы лучше не оставаться одной… – налил с пол стакана, выпил и пошёл к выходу. Перед дверью обернулся. – Подыскивай себе жильё!

– Я тут прописана!

– Я выпишу.

Во мне не было ни горести расставания, ни малейшей печали. Было ощущение полёта. Или падения. Когда уже все преграды удалены, все препятствия преодолены, и остаётся только раскинуть руки и, зажмурившись, хохотать. В груди сквозило, словно открылось второе дыхание. Передо мной распахнулись невиданные горизонты возможностей. Я молод и всё могу! Могу записаться матросом на белый пароход, отправляющийся в Бразилию, могу уйти с геологами в Приамурье, жить в палатке и слушать ночами рык тигра! Или нет! Мотануть на Камчатку, чтоб ощущать дрожь земли под ногами и вбирать всей сутью извержение вулкана! И я мог бы всё это писать, ни от кого не скрываясь. И не оправдываясь ни перед кем униженно и оскорблено.

* * *

Крупный усталый старик медленно мёл асфальт тротуара перед Гостиницей. Даже со спины, – он был в летней «камуфляжной» куртке и серых, с лампасами, милицейских брюках, – старик выглядел подавленно. Пластиковая метла в его ручищах выглядела игрушечной.

– Ну, здравствуй, Олежек! – и мой вдруг охрипший голос прозвучал тоже не очень радостно.

Перестав мести, мой друг заторможено обернулся. Трудно было в этом побитом жизнью гиганте узнать бывшего энергичного и въедливого сыщика, чемпиона Союза по борьбе. Разве что по размерам. Он вздохнул:

– Здоровей видали!.. – приглашающе мотнул головой и, не оглядываясь, побрёл вокруг здания. При ходьбе он немного пришаркивал поношенными кроссовками. На мои глаза навернулись слёзы, а в душе обнаружилось желание написать портрет бывшего милиционера. Уходящего во всех смыслах.

Платная стоянка находится с тыла Гостиницы, там же возвышается до уровня второго этажа застеклённая будка охраны. В неё вдоль стены вела крутая железная лесенка, по которой мы и поднимались теперь.

– Да, выпивать вам на службе опасно! – вроде как пошутил я, представляя, как отсюда можно сверзиться.

– Ничего, выпиваем… – серьёзно ответил Олег и ключом со связки отомкнул дверь.

Внутри это было тесное, особенно для габаритов этого охранника, помещение с полутораметровым топчанчиком и креслом у столика впритык. В углах светились плазменные панели мониторов с камер слежения. Олег опустился на топчан, указав мне в кресло. Из сумки на вешалке достал початую бутылку водки, с полочки достал чайные чашки и плеснул в них грамм по сто, усмехнувшись:

– Ты ж не за рулём?

Уже в кресле я пожал плечами:

– Сегодня – нет.

– Ну, тогда за встречу!.. Погоди! У меня ж тут помидорчик солёный найдётся!

Мы выпили, пожевали по ломтику зелёного томата.

– Ну и что? Ты опять розыск начал? – я постарался заглянуть в его усталые глаза.

Но он глаз не поднимал, что-то чертил толстым пальцем по клеёнке:

– Ты книгу получил?

– Какую книгу? – не сразу понял я. – А-а! «Мин-нет в Огрызково»! Получал. Так это ты отправил?

– Нет. Я её тоже получил. Через посыльного. Отправителя он не знает. Ты читал?

– Да как-то всё.… А что там за ММС? Что за листовки?

– Я автора ещё не выловил. Установил у Храма веб-камеру. Хотя зря, наверное, вряд ли кто будет клеить днём!

– И что ты думаешь обо всём этом?

– Арнуха уже семь лет в Штатах. Я с ним по Сети связывался. Он не в курсах. Свисток конкретно в дурке осел.

– Что с ним?

– Шиза. Паранойя. Я ходил к нему. Он так нашпигован, что через губу не переплюнуть! Кому-то она ещё задурила голову. Ты книжицу-то полистай, полистай на досуге! Взял с собой? А то я могу…

– Взял. Думаешь, это как-то связано?

– А ты-то как сам думаешь? Не зря же примчался! – он налил ещё по одной. – Я очень надеюсь на тебя. На следствие нужны средства. А ты у нас богатенький Буратино!

Я искренне обрадовался:

– Конечно! Какие проблемы! Ты устрой меня в Гостинице, а там уж!..

Инесса! Господи, Боже мой! В усталых глазах Олега затлела та самая искра. Он так же, как и я надеялся встретить горбоносую татарку с запахом чёрной смородины. Мы не говорили о ней, но знали оба устремления друг друга. Мы всё ещё ищем её. Мы прекрасно понимали, что это невозможно, что не может человек столько лет скрываться от всех, в том числе и от правоохранительных органов, не может, но.… Но не тем ли и отличалась всегда наша Инесса, что вытворяла всегда нечто сверхъестественно умопомрачительное?! Такова её натура, её сущность.

– Здесь дорого, в Гостинице. Если хочешь, поживи у меня. Я один. Если не считать кота-хулигана.

– Да перестань ты, Олег! Цена не дороже денег! Не может никакая гостиница существовать с непомерными ценами! Иначе клиентов не будет!

– А вот и может! – Олег неожиданно рассмеялся, и у меня защемило сердце от такой знакомой и давным-давно не виданной по-детски наивной улыбки. – Может, может! И клиенты ей не нужны! Предприятие принадлежит московскому чиновнику. Через неё прогоняют огромные деньжищи! Может и не совсем законные. А постояльцев тут – один-два, не больше, во всём здании! Дурачки вроде тебя!

* * *

Из окна номера на четвёртом этаже открылся вид на Озеро и Берёзовую рощу на другом берегу. Эти болезненно родные пейзажи всколыхнули во мне новую волну воспоминаний. Конечно же, я привёз с собой этюдник, походный мольберт, и кисти с красками. И я уже разобрал и выставил перед окном, когда вспомнил о книге. Что ж, надо посмотреть. Интересно, на что намекает этот, украсивший классический профиль Ахматовой монголоидной скулой и узким, азиатским глазом? Можно было бы назвать его вандалом, но ведь этим он составил нам послание. Нам, знавшим Инессу. Можно было бы посомневаться, если б нам с Олегом сей шедевр не доставили посыльными. Нас, как котят, ткнули носом: вот! Ваше!

Порывшись в багаже, я нашёл томик, бухнулся в одежде на кровать, удобно скрестив ноги, и раскрыл его. И сразу же, выпучив глаза, сел. По спине пополз мороз, затылок одеревенел.

«Татарка свела меня с ума» – так начиналось повествование. Хотя нет, оно открывалось эпиграфом из Жуковкого:

«О милый гость, святое Прежде,

Зачем в мою теснится грудь?

Могу ль сказать живи надежде?

Скажу ль тому, что было, будь?

…Могу ль опять одеть покровом

Знакомой жизни наготу?»

А дальше: «Это не было симпатией или чувством, как теперь говорят, не было половым влечением, которое многие принимают за чувство, нет! Это была болезнь. Наваждение, мания, паранойя – вот, как такое называется. Я уже не мог думать ни о чём другом, не мог ничем другим заниматься. Всё моё существо, мысли, чувства, мечты, всё устремилось к ней. В столовке на обеде я застывал с поднесённой ко рту ложкой и устремлённым в пустоту взглядом до тех пор, пока кто-нибудь не толкнёт. Пару раз коллеги, зло шутя, оставляли меня в таком положении на час-два…»

Мне стало страшно. Словно бы это я и писал, только забыл, когда. И ведь книгу прислали мне! С пародией на лик Инессы на обложке! Но ведь прислали и Олегу. И ведь он когда-то собирался жениться на ней!.. Неужели и он, и ещё некто, назвавшийся Свиридом Докучаевым, – чувствовали одинаково?! Быть этого не может!

Я закрыл глаза, уронив книгу на грудь.

* * *

Там, в Телятнике, первые дни я писал молча, сосредоточенно, почти яростно. Молчал с потрясенным видом и юнец. То были другие времена, и мальчонка нигде не мог видеть женскую наготу. Даже будучи отпрыском высокого чиновника. Да и я что и где мог видеть?! Даже на меня нашло наваждение, сделало меня другим.

В то утро перед просыпанием у меня было видение. Маленькая белая собачка, неподвижно лежащая на тропке под деревьями. Сияющее в небе солнце и маленькая, лет восьми, девочка, рыдающая в голос. К ней идёт озабоченная Инесса. Она в синем, чуть выше колен, платьице, которого я никогда не видел на ней. Инесса поднимает на руки щенка, теперь уже понятно, что это щенок. Она тормошит его, говоря что-то с натянутой улыбкой. Собачка вздрагивает, поднимает голову и тявкает. Девочка смолкает, ошарашенная, с открытым ртом тянет ручонки к Инессе. Та отдаёт ей ожившее животное и оборачивается ко мне: «Ну что, пойдём?» Меня переполняет счастье. С этим радужным настроением я и просыпаюсь.

Спокойна тогда, кажется, была из нас троих только Инесса. Порой, посмеиваясь, пыталась нас растормошить, шутила, о чём-то весело расспрашивала. Но мы не слышали, ни Женя, ни я. После сеанса она заходила, одевшись, за мольберт и с улыбкой склоняла голову. Я настороженно следил за её реакцией. А её, реакции, в общем-то, и не было. Она разводила руками с улыбкой, дескать, не понимаю.

После третьего дня этого, по сути, сумасшествия она вдруг посерьёзнела:

– Ну, вот что, мальчики, сегодня у меня напряжённый день. Я вас отпускаю чуть пораньше! – это прозвучало практически приказом.

У барчука отвалилась челюсть:

– Как это? Я отвезу тебя!.. Вас! Всегда ведь…

Татарка потрепала его по начальственной причёске «полубокс»:

– Спасибо, юноша. Сегодня не надо.

Он сник, но не уходил, пока я закрывал краски и чистил кисти.

Тогда я кантовался временно в общаге по блату от Валеры Долгова. Но пилить туда не собирался, по крайней мере, не сразу.

А планировал, как обычно, побродить по Берёзовой роще с изображаемым образом перед глазами. Ну, может, прикупить ещё бутылочку винца…

С каждым шагом отходить от Телятника становилось всё трудней. Словно резинка, крепящая меня к нему, натягивалась. Позади заурчал мотор, но я уже привычно не оглянулся. С мальчишкой я демонстративно не общался. Впрочем, как и он со мной.

Но за спиной послышался ещё и топоток. Я резко обернулся. Это была ОНА! Сердце моё ухнуло куда-то в пах. Она взмахнула рукой:

– Стой, Марсик!

Так больше меня никто не называл.

У всякого, попавшего в этот лабиринт, есть только две стороны, как у монеты: ликование и ожидание. Но есть ещё и ребро, состояние между ожиданием и ликованием. И я покатился на этом ребре:

– Ина?

И даже не сразу понял, что в ней не так. Прозрение ударило молнией – она переоделась! Ведь только что после сеанса она на наших глазах надевала цветастую блузку с чёрными брючками. А теперь… Теперь она была в элегантном, чуть выше колен, синем платьице. И туфельки были другие, совсем не для работы! И отбеленные волосы она скрепила голубой лентой. Я боялся даже подумать, что всё это значит, замер парализованный открытием и запахом чёрной смородины.

Инесса легко подошла и взяла меня под руку. Чего никогда до этого не делала. У меня подкосились ноги, а в груди забухало так, что должны были бы услышать аж на Телятнике. Она улыбнулась чуть подкрашенными губами:

– У тебя есть тайна, Марс? – умения ошарашить у неё было не отнять.

– Чего? – я выглядел, пожалуй, идиотом.

Татарка, беззвучно смеясь, потащила меня вперёд.

– Тайна! Тайна! У каждого нормального человека должна быть тайна! Если её нет, личность пуста!

– Ну… Это… – мозги у меня заклинило, я еле-еле переставлял ватные ноги.

– Я не выпытываю твоих секретов! Ты просто скажи, есть или нет?

– Есть, конечно. Вот, то, что я рисую тебя…

– Ну, об этом уже весь колхоз знает! А ещё есть?

Я тяжело вздохнул:

– Да.

– Замечательно! Тело женщины, это её тайна. Одна из тайн. Я тебе её доверила.

У меня захватило дыхание.

– Да… – я испугался, что она обвинит меня в торговле её портретами.

– Я хочу открыть тебе ещё кое-что. Идём же!

У меня голова шла кругом.

– Ин, я виноват перед тобой…

Она остановилась:

– Ты о чём, Марсик?

– Ну, это… Колхозные мужики давят на меня…

– А-а! – она облегчённо рассмеялась. – Ты делаешь мне рекламу, дурачок!

Мы неторопливо шли через Берёзовую рощу. Инесса снова остановилась, ноздри её королевского носа затрепетали.

– Погоди!.. – она закрутила головой.

Тут уж и я услышал детский плачь.

Справа от нас на едва заметной тропке сидела маленькая девочка лет восьми. Уже знакомая мне по видению. Оставив мой локоть, Инесса поспешила к ребёнку. На траве лежал белый щенок.

Я уже был в колее рока и знал, что будет дальше. И уже никак не мог повлиять на ход событий.

В руках Инессы собачка вздрогнула, подняла голову и тявкнула. Девочка перестала завывать, выхватила своё сокровище.

– Понимаете… – захлёбываясь слезами, стала объяснять. – Володька, придурок, гоняет на велике!.. И наехал!.. Я думала, насмерть!

– Всё хорошо, милая! – татарка погладила её по растрепанным волосёнкам. – Люби его, он у тебя хороший! Как его зовут?

– Рики! Спасибо! – дитя отвернулось и побежало прочь.

Инесса подняла на меня вдруг уставшие глаза.

– На чём мы остановились?

– Я не помню.

– Ах, да! На тайне. Идём! Я хочу показать тебе своё тайное убежище. Кстати, где ты сейчас обитаешь? – опять взяла меня под руку.

– В общаге. Твой брат пристроил. А откуда ты знаешь? – до меня вдруг дошло, что я ни с кем не делился новостью о своём разрыве с Ксенией.

– Да ладно! Секрет Полишинеля! – она засмеялась. – Мне всегда было жаль вас обоих.

– Ты не осуждаешь меня?

– Художник должен быть абсолютно свободен!

Лишь теперь я понял, куда она ведёт меня. Из Берёзовой рощи мы вышли на Сельскую улицу, ещё после войны застроенную пахабными двухэтажными коробками. Тогда ведь надо было поскорей…

Она направилась к подъезду. На лестнице, не очень чистой, воняло тушёной капустой и кошками. Мы поднялись на второй этаж, татарка, неожиданно лукаво подмигнув мне, отыскала, наконец, ключ и отомкнула дверь. Я снова заволновался до потемнения в глазах.

В маленьком тёмном коридорчике-прихожей пахло нежилым помещением, вешалка была пустой и мебели не наблюдалось. Когда она включила засиженную мухами лампочку без абажура под потолком, на стене обозначилось старое, со скоблёными наклейками и попорченной амальгамой зеркало.

Удивительно было смотреть на смущающуюся Инессу:

– Вот!.. Колхоз выделил!.. Ты первый об этом узнал. – Толкнула дверь в комнату. – Не разувайся! Тут ещё не убиралось. Поможешь мне завтра?

– Конечно!.. – я сипел без голоса.

В единственной, если не считать крохотной кухоньки, комнатушке стояли только: диван с выцветшей обивкой; круглый со следами стаканов на лакировке, стол; уже ремонтированный кем-то стул и окрашенная половой краской тумбочка под окном. Окно не было ничем занавешено.

9

ЧАНДИКА – буквально «яростная» ипостась Парвати, супруги Шивы. Восходит к древнейшему культу богини-матери. Поклонение ей связано с кровавыми жертвоприношениями, характерными вообще для всего культа Шивы.

УПАМАНЬЮ – один из ведических мудрецов. Согласно легенде, однажды в детстве он попросил у матери молока. Дома молока не было, и мать смогла дать ему лишь воду забелённую мукой. На вопрос, почему у них нет молока, она сказала, что он в прежнем рождении не поклонялся Шиве. Расспросив о том, как это нужно делать, Упаманью начал совершать во славу Шивы различные аскетические подвиги. Шива, обрадованный молениями Упаманью, дал ему в награду целый океан молока.

Как видно, моему другу было уже тяжело носить своё гигантское тело. Войдя в номер, он сразу бухнулся в низкое кресло и начал без предисловий:

– Готовь бабло! Надо будет кой-кого опросить. Информация денег стоит. – промокнул лоб носовым платком. – Пошли, там такси ждёт!

– А сколько надо? У меня налички мало. Надо к банкомату.

– Ну, так погнали! Надо бы ещё и к магазину. А воще-то в «Сороковом» ведь и банкоматы имеются!

В салоне машины он грузно обернулся с переднего сиденья:

– Я, короче, уже сговорился кой с кем. Нам обойдётся дешевле, если купим винца.

С десятью коробками дешёвого контрафакта и пакетом продуктов быстрого приготовления мы выехали за город. Я напряжённо смотрел в окно:

– Колхоз «Свет зори»?

– Был когда-то!.. – горько усмехнулся мой друг. – Теперь тут помещик. Кстати, наш бывший глава администрации…

Машина остановилась перед вросшей в землю избушкой с поваленным забором и давно запущенным огородом. Встречать нас вышел седобородый, тощий старик с живыми, однако же, карими глазами. В сильно поношенном тряпье.

– Здрасьте… Чемергесу привезли?

– Конечно, дорогой! – Олег, пока я расплачивался, достал с сиденья полные покупок пакеты. Старик удовлетворённо потёр красные ладони:

– Ну-у!.. Эт совсем другие дела!..

В захламленных тёмных сенях пахнуло туалетом, вернее, выгребной ямой, а внутри уже, в сумраке самого дома – застоялым табачным дымом. Через кухню, где не убирались, по видимому, уже лет пять, нас провели в спальню или залу с двумя пружинными кроватями, на которых сидели люди. На низком журнальном столике посередине и большом столе под окнами с работающим теликом мусору было как на помойке. Нам с Олегом откуда-то приволокли шаткие стулья. Пришлось подождать, пока коллектив не выпьет по первой.

– Ну вот, уважаемые, мы угощаем вас не за просто так… – начал мой сыщик, оглядывая собравшихся. – Нас интересует Инесса Долгова. Помните такую? Она когда-то работала тут, в колхозе, ветеринаром.

– Чего ж не помнить!.. – беззубо ухмыльнулся встретивший нас бородач, по-видимому, хозяин этого бардака. – Хорошая девка была!

– Только увести наших мужиков хотела! – неожиданно зло вставила толстая, коротко, почти налысо остриженная старуха.

– Ха-ха-ха! – невесело сказал старик с опухшим лицом и малиновой плешью. – Мы ей на хрен были не нужны! А вот телят она лечила классно! Главное, ей было успеть, пока телёнок не крякнул!

– Это точно! – вступила в разговор тощая, с торчащими ёжиком крашеными лохмами. – Инка имела колдовскую силу. Только дотронется до телёнка, и он уж здоров!

– Вот именно! Колдовскую! – выкрикнула лысая толстушка. – И над мужиками власть имела! За это её и!..

– Что – И? – Олег впился в толстую взглядом.

Но ответил седобородый хозяин этого притона. И то, только после очередного стакана и раскуренной сигареты:

– Наши бабы её казнили всем скопом.

– Да… – горько вздохнула тощая и крашеная. – Даже у моего покойничка был припрятан её портретик! И ведь не красавица была, а гляди ж ты!.. Толи узбечка, толи чукча, не славянка даже!

– Да татарка она была, татарка! – вылезла из угла ещё одна лохматая, с огромным синяком под глазом. – Я тогда и сама, молодая ещё, что греха таить, принимала участие в этом!.. Дура, что сказать!

– А ну, расскажи, как это случилось? – Олег налил ей.

Старуха выпила, крякнула, занюхивая чем-то, и продолжила:

– Я тогда на Телятнике работала. А Инесса нашла где-то художника, чтоб, значится, портрет еёный намалевать. Художник был не дурак, заметил, что мужики тоже хотят заполучить хоть какие портретики узкоглазой, и начал приторговывать рисунками карандашными её физиономии.

– Наши мужики вообще с катушек послетали! – зло прошипела толстуха, закуривая.

– Да уж!.. – уныло вздохнула та, что с фингалом. – У них на своих баб уже и не стояло! Все на татарку дрочили!

– Да ладно тебе, «дрочили»! – заржал седобородый.

Толстуха схватила его за без того ветхую рубашку и закричала, разрывая материю:

– Что, думаешь, я не знала, что и у тебя портретик был?! Ты его под комодом прятал!

Олег встал и крикнул:

– Хватит!! – опустился и уже спокойно обратился к украшенной побоями.

– А что дальше… – старуха вздохнула. – Собрались бабы, подловили её в роще. Она на Телятник ходила через Берёзовую рощу. Поколотили, привязали к дубу… Вот и всё! Кто-то ещё хворост под ней поджёг…

– Ни хрена! – опять заорала толстая. – Костёр не загорелся! Эта ведьма ливень вызвала! А когда все поразбежались, и она ушла!..

– Да! – серьёзно подтвердил опухший. – Менты Инку таки не нашли! Сбежала. Я помню, там и «скорая» была, и менты, а Инки не было…

Мне стало так больно, что я и сам схватил тот залапанный стакан, налил в него палёнки и залпом выдул.

Прошлое никуда не уходит. Оно всегда с нами.

* * *

Инесса сидела на доставшемся ей от прежних жильцов диване, я – на единственно стуле. Мы пили чай с тумбочки, которую я придвинул вместо столика. Чайник с сервизом татарка достала из старенького чемодана. Оттуда же появилось несколько репродукций с разными животными: Брюсов, Серов, Рембрандт и даже Леонардо! Когда мы их развесили и, заварив на кухоньке чай, перешли в комнату, она вдруг спросила:

– И зачем, как ты думаешь, я притащила тебя сюда?

Я засмущался, в ушах застучал пульс. Татарка рассмеялась:

– Ты думаешь, для седукере? Чтоб соблазнить?

Мне стало совсем не по себе.

– В каком-то смысле это так. Я хочу, чтоб ты набросал рисунок, графический портрет одной дамы, нашей служащей.

– Если ты хочешь… – промямлил я, разочарованно пряча глаза.

– Сейчас она придёт. Возьми в чемодане альбом и карандаши. В Общагу возвращаться не надо, поживи пока тут.

В дверь тихонько поскреблись. Инесса вспорхнула с места и вернулась с очень маленькой, метра полтора ростом, слегка сутулой блондинкой лет тридцати в ситцевом светлом платьице.

– Познакомься, Ира, это Марс. Не бог войны, а художник. Он будет тебя рисовать, ты не против?

Женщина мотнула желтоватыми кудряшками, не поднимая глаз. А когда она всё ж сделала это украдкой, стало заметно косоглазие – зрачки в голубой радужке смотрели в разные стороны. Я тоже стеснялся, инициативу взяла на себя хозяйка. Налив гостье чашку чаю, она сказала:

– Марсик, будь любезен, поставь стул на середину, пусть Ира там сядет позировать.

Я повиновался, как и малютка, со вздохом и своим чаем устроившись на предложенное место. Уже набрасывая, я заметил её крупную грудь, которая скрывалась за сутулостью. Глаз она так и не подняла в открытую, отхлёбывая из чашки и теребя что-то на коленях.

Инесса вдруг облокотилась на моё плечо, остро пахнуло чёрной смородиной, и я обмер от такой близости.

– Ах, извини! – усмехнулась она, отстраняясь. – Давай ещё пару рисунков! Ир, пожалуйста, повернись в профиль!

Та послушно исполнила. Присутствие горбоносой татарки действовало на меня как сильнейший допинг, наброски получались фотографически точными. Хозяйка снова рассмеялась, взяв альбом у меня, вырвала уже заполненные листы и убрала в чемодан.

– Ну ладно, хорошие мои!.. – вдруг засобиралась. – Ты продолжай рисовать в разных положениях! А у меня ещё работа! Потом приду, как освобожусь… – и уже из прихожей. – Там за диваном вино есть, если захочется! Закройтесь на ключ!

Как только смолкло громыхание дверей, блондинка чудесным образом преобразилась, щёки её заалели, и она уже не прятала своего косоглазия.

– Марс… – мечтательно посмаковала произношение, – Почему тебя так назвали,… пойду, замкнусь! – легко встала и вышла. В её повадке появилось нечто хищническое. И она закурила.

Вернувшись, она с открытой улыбкой села лицом ко мне:

– А давай выпьем, Марс! Рюмок у Инки нет, нальём в чашки!

Я продолжал наносить моментальные наброски, похожие на фотоснимки, и ничуть не въезжал в ситуацию. Ирина достала из-за дивана «бомбу 0,7» и подошла ко мне:

– Открой, МАРС! – ей явно нравилось озвучивать моё имя.

Я слегка очнулся, впрочем, не до конца:

– Надо поискать нож в чемодане…

Она тотчас нашла его и принесла. Причём, встала передо мной, сидящим, коленями на пол. Я распечатал горлышко, вынул пробку и вернул бутылку. Женщина со смехом взяла, пружинисто поднялась и наполнила вином чашки на тумбочке.

– Ну что ж, Марс, давай за знакомство!

Я отпил глоток, продолжая рисование. Она же, лукаво глядя из подлобья, опустошила чашку. Тут же наполнила её снова и прошла на стул. Вдруг встрепенулась:

– А хочешь нарисовать без платья? – вскочила, поставила уже пустую чашку и одним махом, взявшись скрещенными руками за подол, через голову сняла платье. Тяжёлая грудь была в простеньком белом бюстгальтере, на узком тазу – белые, также х.б., трусики.

Я запечатлел её и такой.

Она выпила ещё, теперь уже серьёзно и задумчиво глядя на меня, даже с некоторым скепсисом. Зажав новую, только что прикуренную сигарету, Ирина сняла и бюстгальтер. Груди были непропорционально крупными, с широкими коричневыми сосками. Поразмышляв немного, она стянула и трусы. Густо поросший лобок опровергал её природную блондинистость, он был рыжим.

Как ни странно, я совершенно не чувствовал полового возбуждения. То есть возбуждение-то было, и ещё какое! – аж руки тряслись! Но то был азарт рисовальщика.

Ирина ходила по комнате, выпивала, порой подсаживалась ко мне на диван, вздыхала, явно разочарованная моим поведением. Несколько раз она напрямую спрашивала меня о моих желаниях.

Но я рисовал.

В конце концов, она просто напилась. И когда вернулась Инесса, женщина спала на диване, так и не одевшись, а я со стула лихорадочно марал бумагу.

Татарка ничуть не удивилась ситуации, улыбнулась, тряхнув обесцвеченной чёлкой:

– Приставала к тебе?

В ответ я пожал плечами.

– Пойдём на кухню, я тебе кое-что скажу.

На кухоньке у стола была только одна табуретка, я принёс стул. Инесса тем временем открыла ещё одну бутылку. Мы уселись и выпили. Хозяйка была совершенно серьёзна, разложив на столе мои рисунки, поджала губы:

– Марс, у Ирины есть тайна. Посмотри на свои произведения, тайны-то ты так и не обнаружил! Ин абсентия меня… Тоесть, пока меня не было, ты мог бы раскрыть и изобразить интимную тайну. Не в прямую, конечно! Это была бы порнография. Но как-то… Не знаю, я не художник…

Я расстроился, выпил целую чашку.

– Тебе не нравятся рисунки?

– Ну, что ты, Марсик! У тебя твёрдая, уверенная рука, но… Надо поучиться изображать человеческую тайну.

– А в чём же её тайна?

– Вот! Ты мог бы узнать и сам! Она уже разделась, была титилатио… – Инесса задумчиво посмотрела в окно, вздохнула. – Пообещай мне, поклянись хранить молчание!

– Клянусь! И обещаю нигде и никогда! Не проболтаться!

– Зря ты дурачишься!

– Ин, я серьёзен. Я буду нем, как рыба!

– Ладно. Ты уже взрослый мальчик, должен знать, от чего женщине становится хорошо. Я имею в виду контакт, телесный контакт. Одна женщина плывёт от одного, другая от другого…

– Нет, я этого не знал… – от таких разговоров у меня голова пошла кругом, хотелось не слушать, а заключать в объятия.

– Мужчины в этом отношении более примитивны. Господи, даже мне неудобно! О таких вещах не говорят! – она налила себе и выпила залпом. – А если и говорят, то только в кабинете врача. Считай меня своим доктором. Короче, каждая женщина испытывает оргазм особенно, по-своему. Теоретически он, оргазм, бывает вагинальный и клиторальный. Хоть это понимаешь?