Читать книгу "Я везучий. Вспоминаю, улыбаюсь, немного грущу"

Нам ведь мало кто писал. В основном то, что мы показывали, рождалось как импровизация – на бегу, в застолье, по дороге на гастроли, на рыбалку… Конечно, все наши спонтанные озарения бывали запомнены, даже записаны и тщательно отрепетированы. Но именно то, что вся эта «лабуда» изготавливалась нами лично, приводило к тому, что органика нашего дуэта была незаемная, предельно своя. Наверное, мы не достигли бы той естественности и раскрепощенности, которые столь ценит зритель во все времена, если бы просто выучивали наизусть и репетировали текст какого-то пусть даже большого сатирика.

Конечно, в пользу нашего дуэта играл и тот факт, что мы полюсно противоположны по фактуре. Это помогает создавать необходимое напряжение, «разность потенциалов» на сцене. Даже не прямой голливудский конфликт, а вещицы потоньше.

Михаил Державин на зависть разноплановый актер. Как худрук и режиссер нашего мини-театра, я мог извлечь из этого «материала» буквально все. У зрителя, знавшего Мишу в основном по киноролям, порой складывалось впечатление его совершенно определенного амплуа – голубоглазого западного аристократа, этакого красавца-педанта. Это далеко не так. В нем было все!.. Порою это подтверждала сама жизнь. Однажды во время гастролей Театра сатиры в Израиле к нему подошла одна старая еврейка и сказала: «Скажите, Дэржавин, вы случайно не еврэй?» – «Почему вы так думаете?» – заинтересовался Миша. «Вы очень вэжливый». Так что в нем было все. Кстати, после этого случая многие в коллективе нашего театра начали посматривать на Мишу как-то… чуть иначе.

Мне давно было ясно, что социально-типажный подход советского кино очень обеднил Мишину фильмографию. Ведь он мог стать просто нашим Аленом Делоном. Но требовались иные типажи (по крайней мере на роли главных героев) – в 50-е нужны были Рыбников, Белов, Юматов на роли рабочих парнишек, в 60-е – Смоктуновский, Баталов, Лазарев на роли интеллектуалов-физиков… Державин не вписывался ни в каких «кубанских казаков», что бы они там ни оседлали – племенных рысаков, атомное ядро или монтажниц-высотниц.

Уже, так сказать, под занавес появился режиссер Анатолий Эйрамджан. Вот он начал снимать Мишу много, да все в главных ролях, стал буквально Мишиным домашним режиссером, зачастую в его фильмах появлялась и Роксаночка. Эти кинокомедии зритель помнит до сих пор – это и «Бабник» (где мы играли с Мишей вместе), и «Импотент», и «Моя морячка», и «Жених из Майами», и многие другие.

Теперь уже не вспомнить, где это было? В каком городе гостиница «Малахит»?

Помню, меня все спрашивали: «А почему вы не снялись за компанию с Державиным после «Бабника» и в «Импотенте»?» Я отвечал: «Повторяться не хочется. Старый бабник и начинающий импотент – это практически одна и та же фигура».

К счастью, наши «Трое в лодке, не считая собаки» удались на славу. Там у нас был даже не дуэт, а терцет, или трио. Солировал наш замечательный друг Андрюша Миронов. Один из секретов успеха этого фильма, я думаю, в том, что режиссер Наум Бирман предоставил нам полную свободу импровизации. Он понял, что нас можно смело «отпустить», ведь у нас были уже сыгранные в сценических дуэтах пары – у Миши со мной, у меня с Андреем. И с московской сцены на берег Немана (по сюжету Темзы) телепортировались те самые раскрепощенность, чувство партнера, общее в нюансах и оттенках для всех троих чувство юмора…

Сейчас я понимаю, что на славу нашего дуэта с Мишей работал и тот простой факт, что в советские времена подача юмора на телевидение осуществлялась очень порционно (тем более мы старались держать марку!). Это сегодня – «во всех подворотнях». Казалось бы, нынешним молодым сатирикам и юмористам можно только позавидовать! Полное отсутствие цензуры! Но оказалось, вседозволенность хуже любых цензурных рамок. Когда человеку без вкуса, без элементарной художественной грамоты, но с полным набором пошлостей все разрешено… начинается кошмар. Это уже не «свободное творчество», не «антицензура», это не творчество вообще. Это антиискусство.

Что касается партнерства на сцене Театра сатиры, мы тоже немало там сыграли с Мишей вместе. «Привет от Цюрупы» по произведениям Фазиля Искандера. «Счастливцев – Несчастливцев», пьеса Гриши Горина, написанная специально для нас… «Ревизор», «Андрюша»… Как партнер по сцене Михаил Державин – очень чуткий, я бы сказал даже – органично чуткий актер. При этом он просто не способен врать на сцене! Ни в чем! При всей его острохарактерности. Это мне представляется важным отметить именно сейчас, когда все просто обожают кривляться на сцене, всех тянет наиграть с три короба, прокричать что-нибудь «нечеловеческим голосом», испытать «нечеловеческие чувства»…»

Тет-а-тет

Нашему дуэту более полувека. Но редко удается уединиться, отвести душу в задушевной беседе – репетиции, спектакли, гастроли. Но вот наконец удалось поговорить с глазу на глаз.

Михаил Державин: Знакомы мы очень давно, спорить глупо. Помню тебя, тогда еще мальчика Шуру, приезжающим в наш двор на потрясающем велосипеде. Ты появлялся на улице Вахтангова, ныне Николопесковском переулке, и все пацаны тебе дико завидовали. Но давал покататься! Был добрым мальчиком.

Александр Ширвиндт: Все ты врешь. Ничего я не давал.

Михаил Державин: Неужели? Шура не только добрый, но честный и принципиальный… Нет, ты не разрешал даже пылинки с велика сдувать. Хотя я как-то все же прокатился. Но брючина намоталась на цепь, цепь слетела, и Шура орал благим матом.

Александр Ширвиндт: Страшно боялся, что велосипед сломают, а я этого не переживу и умру от разрыва сердца. Трехскоростной «ЗиЧ», собранный на заводе имени Чкалова, долго оставался главным моим сокровищем.

Михаил Державин: Пока ты не разжился «Победой» и опять не прикатил к нам во двор. Единственная машина на всю округу! Дикая роскошь! Сколько лет прошло, но до сих пор ее номер помню – ЭВ 44–51…

Александр Ширвиндт: Я уже был артистом Театра имени Ленинского комсомола, начал сниматься в кино… В 1957 году сыграл в картине «Она вас любит» и купил у актера Станицына подержанное авто. В складчину с родителями. Полсуммы – мой гонорар, вторая часть – привет от папы с мамой. В салон влезали девять человек, мы даже на рыбалку ездили. Помнишь? Девять!

Да, тогда машины выглядели покрепче и поосновательнее. Что, впрочем, не мешало им ломаться. Однажды в самый неподходящий момент отвалилась спинка водительского сиденья. Управлять автомобилем, не имея упора и держась только за руль, невозможно. За мной в салоне сидел актер Театра Ермоловой Любецкий, он коленями придерживал спинку, а я пытался рулить. До сих пор не понимаю, как мы не угодили в аварию…

Еще помню случай. Как-то зимой опаздывали на концерт к труженикам села, и вдруг машина заглохла – в ней замерзла вода. Тогда ведь антифриза не было, точнее, мы о нем не слышали. И вот картина: ночь, голое поле, ветер, 25 градусов мороза, занесенная дорога и пять мужиков, рискующих околеть в этой глухомани… Спасались при помощи подручных средств: вся наша банда будущих народных артистов по очереди помочилась в радиатор, машина отогрелась и поехала за милую душу…

Михаил Державин: Да уж, были мы тогда помоложе, а моча посвежее, струя посильнее. Помню, помню это незабываемое зрелище.

Александр Ширвиндт: А ты ведь долго не решался сесть за руль, предпочитая использовать супругу в качестве водителя. Помню, как ты покровительственно обнимал ее за плечи, делая вид, будто учишь… Я с трудом заставил тебя купить первые «Жигули».

Михаил Державин: Как ни крути, а по нашим биографиям можно изучать историю страны. Скажем, для всех нормальных людей Семен Буденный – герой Гражданской войны, а для меня еще и бывший тесть. Сколько раз мы с тобой организовывали новогодние утренники на даче у Семена Михайловича! Дети заранее знали, кто будет играть Деда Мороза, и следили за нами, карауля момент переодевания. Но однажды ты решил устроить сюрприз, загримировав Нину Семеновну, мою жену. Наклеил ей красный нос, налепил бороду, вывел через черный ход на крыльцо, где уже стояла запряженная тройка. И вот кульминация: Семен Михайлович заиграл на баяне и торжественно объявил: «Встречайте Деда Мороза!» Прожектор осветил въезжающие в ворота дачи сани и… Вдруг повисла тишина. Дети в недоумении смотрели на нас с тобой: если эти дяди здесь, кто же в санях? Словом, фокус удался…

Александр Ширвиндт: Но самое интересное по обыкновению то, что остается за кадром. У этой истории был трагический финал. Когда утренник закончился и дети разошлись по домам, началась страшная пьянка. В итоге меня, едва живого, в четыре часа ночи отбуксировали домой на выделенной маршалом правительственной машине. Жена встретила классическим вопросом: «Где был?» – и услышала честный ответ, произнесенный сильно заплетающимся языком: «На елке у Буденных». Я говорил и параллельно раздевался, стремясь поскорее добраться до кровати. Снял пиджак, рубаху, штаны, опустил взгляд вниз и – о ужас! – увидел на белых семейных трусах большое красное пятно, оставленное губной помадой. Ровно по центру! Реакция супруги была предсказуема: «Это ты называешь елкой у Буденных?!» Самое ужасное, я не мог вразумительно объяснить происхождение пятна. Путем невероятного напряжения воли вспомнил, что помадой разрисовывал нос Нинке, гримируя ее под Деда Мороза. Потом сходил кое-куда, забыв смыть краску с рук…

Михаил Державин: Утром Таточка все же позвонила моей жене и аккуратно поинтересовалась, как, что и чем красил ей Шурик…

Кстати, у истории с трусами было продолжение. На гастролях в Загребе нас предупредили, что на спектакле ждут югославского лидера маршала Тито. Из-за этого в театре усилили меры безопасности, выдав артистам спецпропуска с нарисованной пчелкой. Разумеется, ты потерял бумажку. Мы с Андрюшей Мироновым прошли кордон, а тебя задержали. «Низззя!» Тогда ты расстегнул ширинку, приспустил штаны и показал строгой охраннице уголок трусов с точно такой же пчелой, как на пропуске.

Александр Ширвиндт: Случайно нужный фасон оказался!

Михаил Державин: Женщина, оценив твою находчивость, расхохоталась и впустила тебя.

Александр Ширвиндт: Гастроли – отдельная песня. Спартак Мишулин отличался тем, что всегда брал с собой работающую на сухом спирте плитку и в гостиничном номере готовил полноценный обед, а потом нас подкармливал. Помню, однажды сварил уху из консервов и заправил ее сладкой сгущенкой, чтобы побольше получилось. И что ты думаешь? Котелок выхлебали за минуту!.. А вообще, если говорить серьезно, настоящим стимулом к существованию служит дефицит. Он возбуждает желания – и творческие, и все прочие.

Еще Райкин просил: «Пусть все будет. Но чего-нибудь не хватает». Сегодня трубочный табак в любой лавке лежит, а раньше я сам делал его по особому рецепту – смешивал, добавлял для аромата дольки яблока и картошки, сушил на солнце… Когда-то для покупки «Жигулей» приходилось на протяжении месяца еженощно отмечаться на пустыре под городом Химки. Один прогул – и вылетаешь из списка. Зяма Гердт, Эльдар Рязанов, Андрюша Миронов и я создали команду для дежурств. В последнюю ночь выпала моя очередь… Посмотрел я на собравшуюся в Химках публику и, заподозрив неладное, позвонил Гердту: «Зяма, это не запись на «Жигули», а провокация КГБ. Перепись евреев! Тут же одни наши!»

Михаил Державин: Раз уж затронули тему… Однажды меня вызвал главный режиссер Театра сатиры Валентин Плучек: «Хочу рекомендовать вас, товарищ Державин, в члены КПСС». На мой вопрос: «А почему не Папанова?» – Валентин Николаевич ответил: «Анатолий Дмитриевич сказал, что может напиться и потерять партбилет». Я не сдавался: «Хорошо, ну а Шура с Андрюшей?» Плучек опустил глаза: «Вы, Михал Михалыч, единственный русский в театре…»

Александр Ширвиндт: Мы ведь почему прошлое вспоминаем? Тогда и моглось, и хотелось. А сейчас осталось лишь ностальгически вздыхать: ах, театр, ах, кино! Хотя, конечно, действительность не столь трагична. Но раз уж мы с тобой выбрали привычную ироническую интонацию, надо всеми силами в ней удержаться…

А помнишь, как хорошо кормили артистов праздники. Народ отдыхал, а мы пахали. Играли перед детворой в клубе МГУ, на правительственной елке во Дворце спорта в Лужниках. По три концерта в день! Изображали роту полубухих мушкетеров. То есть, по сценарию, мушкетерам полагалось быть трезвыми, но кое-кто из актеров успевал принять на грудь…

Михаил Державин: Как не помнить! В нашем первом с тобой Театре имени Ленинского комсомола новый год начинался с утренника по узбекской народной сказке «Чудесные встречи», где я играл заколдованного коня Карагуша. Спектакли шли в 11 утра и в час дня. Так что хошь не хошь – приходилось оставаться как стеклышко.

Александр Ширвиндт: Однажды я заменял на этом утреннике загулявшего накануне актера. От меня требовалось выйти на сцену и протрубить в узбекскую дуду, название которой, извини, забыл. Самым же ужасным было другое: на спектакль пришла ближайшая подруга мамы с внуком. Тетя Роза удобно устроилась в первом ряду и приготовилась наслаждаться актерской игрой. Тут появился я в пестром халате и пропердел в эту дурацкую трубу… Потрясенная тетя Роза позвонила маме: «Рая, я видела Шуру. Это трагедия!» Второй раз она попала в наш театр на спектакль Эфроса «В день свадьбы». А у меня опять роль без слов! Я сидел на авансцене, изображая перепачканного навозом крестьянина, гостя со стороны жениха…

Михаил Державин: А помнишь, как на гастролях в Петербурге нас возили в огромном «Линкольне», который при каждом повороте перекрывал движение, увеличивая уличные пробки? Попытка объяснить, что мы согласны на более скромное, но маневренное транспортное средство, не встретила понимания у организаторов. Видимо, звезды шоу-бизнеса, закатывающие истерики по любому поводу, окончательно запугали питерцев. Мы же на гастролях ведем себя скромно, права не качаем, икру с шампанским в гримерку и машину к трапу самолета не требуем. Хотя спецрейсами иногда пользуемся. Помню, как-то летали в Магнитогорск на концерт по случаю выплавки юбилейной тонны стали. Цехов на комбинате было много, и мы ходили из одного в другой, выступая перед металлургами. Везде нам дарили именные каски и к вечеру увесили ими, как елку игрушками. Оставлять подарки в гостинице было вроде бы неудобно, и вся наша «фронтовая» бригада заявилась с касками на посадку, уже в самолете распихав их под кресла. И тут обнаружилось, что с нами в Москву полетят два случайных попутчика. Я взял у стюардессы микрофон и сделал объявление: «Просьба ко всем пассажирам пристегнуть привязные ремни и надеть каски, находящиеся под сиденьями». Шура, Андрюша и остальные артисты радостно включились в игру и с каменными лицами нахлобучили на головы каски. Два бедолаги, дико озираясь по сторонам, сделали то же самое. Так мы и летели. Только уже в Москве я разрешил снять головные уборы…

Александр Ширвиндт: Как же, как же, помнится…

Михаил Державин: А история с костюмом!? Начало гастролей за рубежом. Первый концерт. Публика фешенебельная. И вдруг ты говоришь: «Я носки забыл». А жара страшная, и мы пришли в новых смокингах, но в туфлях на босу ногу. Я рвусь у кого-нибудь носки выпросить, а ты: «Подожди, это еще не все». И достает… детские подтяжки. Оказывается, твоя Тата по ошибке сунула тебе подтяжки внука. Ну ладно, кое-как перевязался, опустил брюки пониже, сыграл. Но в следующем городе… забыл в гостинице концертные ботинки. Пришлось одолжить у рабочего сцены, а у того оказались мальчиковые, с бахромой и помпонами: это под смокинг-то!

Ну а в столице государства случился прокол у меня: забыл… брюки. То есть брюки были, но пляжные, цвета хаки, мятые жутко. Шура мне: «Ты делай вид, будто в Москве так и носят». В общем, сыграли.

Александр Ширвиндт: А ты помнишь, какой-то журналист в ответ на твое воспоминание о вечере Игоря Губермана, где тебе пришла в голову идея сочинять нам, в подражание «гарикам», свои «шурики» и «мишики», попросил привести пример?

Михаил Державин: Естественно. Лучший «шурик» – твоя фраза на юбилее «Современника»: «Театр – это террариум единомышленников». А лучший «мишик»?

Александр Ширвиндт: «Жизнь потрясающая! От нее трясет нас всех…»

Михаил Державин: Напоследок, по традиции, по анекдоту?

Александр Ширвиндт: Идет митинг. Рядом с площадью стоит милицейская машина.

Старший милиционер проходящему:

– Ты с митинга?

– Да.

– Быстро в машину!

Идет следующий.

– Ты с митинга?

– Да.

– Быстро в машину!

– Ты с митинга?

– Да.

– Быстро в машину!

– Ты с митинга?

– Нет.

– Быстро на митинг и в машину!

Михаил Державин: На лекции бабушка спрашивает у лектора:

– Скажите, а кто придумал рыночную экономику – ученые или политики?

Лектор отвечает:

– Конечно, политики.

Бабушка:

– Я так и думала. Ученые сначала на собаках бы проверили.

В гостях у «Кинопанорамы»

Ведущий – Александр Ширвиндт

Закадр Некадрович Нетронутый – Михаил Державин

Ведущий. Каких только артистов не интервьюрировала «Кинопанорама» за этот период! И очень видных, и не очень видных. Но вот я счастлив, что сейчас вам могу представить, так сказать, совсем невидного «Кинопанораме» артиста. Вот, значит, это всем нам хорошо неизвестный Закадр Внекадрович Нетронутый…

Что бы мне хотелось, так сказать, узнать у Закадра Внекадровича? Ну, во-первых, мне пришла щас мысль… Щас, где она… Значит, интересно, что всем нам он хорошо неизвестен по ряду картин. Что примечательно, что Закадр Некадрович практически не снялся на всех студиях нашей страны…

Нетронутый. Что значит на всех! Я так стабильно не снимаюсь на «Мосфильме», «Ленфильме» и студии Горького.

Ведущий. Так, так, если в прошлом году вы не снялись в…

Нетронутый. В восьми картинах!

Ведущий. То в этом году он уже не снялся в 16-ти. Так что рост какой-то налицо…

Нетронутый. Да…

Ведущий. Вот вы знаете, к нам, в наш адрес кинопанорамы, приходит масса писем от телезрителей, от любителей кино. Примечательно, что ни в одном из этих писем совершенно не интересуются вашей биографией. Я думаю, что имеет смысл поблагодарить…

Нетронутый. Ну конечно…

Ведущий. …наших телезрителей за то внимание, которое они вам, в общем, не уделяют. Скажите, а где вы сейчас не снимаетесь?

Нетронутый. Одновременно у нескольких режиссеров. Надо сказать, у меня есть преимущество перед другими актерами, я знаю моих коллег. Меня не снимают без проб!

Ведущий. А…! Вас не пробуют, чтобы снимать, я так понимаю.

Нетронутый. Не пробуют, чтобы не снимать.

Ведущий. Интересная мысль… Еще интересно, ваша ближайшая, какая все-таки киностудия вам ближе всего?

Нетронутый. Ну, «Мосфильм», конечно.

Ведущий. «Мосфильм» ближе?

Нетронутый. По магистрали. Я живу на Арбате в Москве, и значит…

Ведущий. А!.. Арбат близко… А Горького?

Нетронутый. Далековато…

Ведущий. Ближе все-таки «Мосфильм»…

Нетронутый. Да, «Мосфильм».

Ведущий. А с кем из кинорежиссеров, так сказать, вам приходилось встречаться?

Нетронутый. Ну, в этом году, просто буквально на днях, мне удалось столкнуться с Эльдаром Рязановым…

Ведущий. Приятно…

Нетронутый. …в кондитерском отделе булочной.

Ведущий. Интересная мысль…

Нетронутый. Мысль интересная.

Ведущий. Вот тут мне пришло в голову… Скажите, это не вы снимались…

Нетронутый. Нет, не я.

Ведущий. А вот тот яркий эпизод…

Нетронутый. Без меня.

Ведущий. А тот скандал был…

Нетронутый. А тот со мной!

Ведущий. Спасибо, интересная мысль. Скажите, пожалуйста, вы много смотрите «Кинопанораму», знаете «Спутник кинозрителя», как вам как зрителю уже, а не как артисту, как вы считаете, что легче – задавать вопросы или отвечать?

Нетронутый. Ну, как говорится, вам карты в руки. Вы же их задаете, вы же на них и отвечаете.

Ведущий. Интересная мысль…

Нетронутый. Мысль интересная.

Ведущий. Мысль эта интересная… Скажите, пожалуйста, а вот о коллегах…

Нетронутый. О коллегах всегда легче говорить, чем о себе.

Ведущий. О коллегах да, легче, конечно…

Нетронутый. Потому что… Сейчас вот такая теория, теория такая возникла, мелькание на экране, одни мелькают чаще, другие мелькают реже, мелькают, мелькают… Возьмем, к примеру, Армена…

Ведущий. Чего?

Нетронутый. Лучше Жана Поля.

Ведущий. Как?

Нетронутый. Бельмондо.

Ведущий. А, Бельмондо? Возьмем, давайте…

Нетронутый. Он снялся в 186 картинах!

Ведущий. Интересная мысль, да…

Нетронутый. Ему никто не говорит, что он мелькает.

Ведущий. Нет, никто…

Нетронутый. Я не снялся в 186 картинах!

Ведущий. Да.

Нетронутый. Мне говорят: «На-до-ел!»

Ведущий. Интересная мысль, в общем…

Нетронутый. Мысль интересная…

Ведущий. А вот хобби, знаете, такой тривиальный вопрос, вот хобби…

Нетронутый. У меня на хобби нет времени. И хобби нет.

Ведущий. Интересная мысль. Но вы же поете…

Нетронутый. Да. Ну вот, к примеру… Ле-тя-т у-т-к-и…

Ведущий. Интересная мысль…

Нетронутый. …ле-тя-т у-т-к-и и два гуся.

Ведущий. Животные…

Нетронутый. Да, животные. Вообще-то, я приверженец документального кино.

Ведущий. Интересная мысль…

Нетронутый. К нему я вообще никакого отношения не имею.

Ведущий. Понятно…

Нетронутый. Вот, к примеру, волки… Задрипанные, кинематографические волки… Знаю, они в вольерах. Их посылают сниматься…

Ведущий. Они снимаются…

Нетронутый. Меня не снимают. Вот белочка…

Ведущий. Белочка, маленькая…

Нетронутый. Маленькая… белочка…

Ведущий. А мысль интересная…

Нетронутый. Интересная мысль…

Ведущий. А вот такая проблема вечная, так сказать… Это вопрос музыки в кино.

Нетронутый. Музыка… Я, знаете, считаю что физическая форма актера, как он выглядит, это главное…

Ведущий. Вот я думаю, фильмы, которые уже давно с экрана сошли, а музыка жива…

Нетронутый. Вот, допустим, актер полный, он каким-то образом худеет…

Ведущий. Вот, интересная мысль. Знаете, актеров многих уже нет, фильмы, где они, а музыка – в народ.

Нетронутый. …меня не волнует, как он худеет. Но если он скачет сам на коне, то как бы его ни гримировали…

Ведущий. Симфонист… или песенник, все равно…

Нетронутый. …Физическая форма…

Ведущий. Ну, а как все-таки… какие основные принципы вашего актерского и человеческого существования?

Нетронутый. Так ведь девиз: «Не изменять самому себе».

Ведущий. Правильно, хорошая мысль.

Нетронутый. Вот вы знаете, я стабильно, умышленно двадцать лет не снимаюсь в кино…

Ведущий. Прекрасно…

Нетронутый. …и вот результат – я на юбилейной «Кинопанораме».

Роли в дуэте максимально разведены – один говорит, другой смотрит

Ведущий. А я со своей стороны, пользуясь случаем, должен сказать, что сейчас на очень серьезном фестивале в Атлантиде под девизом «Кино – зрителям, фильм – людям» Закадр Внекадрович получил специальный приз…

Нетронутый. Очень приятно…

Ведущий. …за лучшую несыгранную мужскую роль года. Думаю, что я прямо сейчас и вручу этот элегантный, хорошо выполненный призок. Пожалуйста.

Нетронутый. О, это чудный трофей.

Ведущий. Да… Думаю, что в вашей коллекции призов он будет не последним.

Нетронутый. Благодарю.

Ведущий. Осторожно, не разбейте. До новых встреч.

1982

Редактор и Автор

Редактор – Александр Ширвиндт.

Автор – Михаил Державин.

Автор. Можно?

Редактор. Вы кто?

Автор. Автор.

Редактор. Господи! Ходят и ходят. У меня уже, как у Бориса Годунова: все авторы кровавые в глазах… С чем пожаловали?

Автор. Вот, написал народные сказки.

Редактор. Хорошие?

Автор. По-моему, гениальные.

Редактор. Посмотрим… (Берет один листок, читает, начинает смеяться, смеясь, дружески толкает в бок Державина, утирает слезы смеха. Глядя на него, Державин тоже «заражается» весельем. Дочитав сказку, Ширвиндт моментально делает брезгливое лицо и возвращает листок автору.) Не смешно!

Автор. (Продолжая смеяться, забирает сказку.)

Редактор. Еще есть?

Автор. (Все еще смеясь.) Можно… Ой, не могу… Можно, я сам… почитаю?

Редактор. Валяйте.

Автор. Жил-был у бабушки…

Редактор. Фамилия?

Автор. Державин.

Редактор. Бабушкина фамилия.

Автор. Не знаю.

Редактор. Как же вы пишете сказку, а фамилии героини не знаете?

Автор. Пусть будет Ширвиндт.

Редактор. Значит, бабушка Ширвиндт? Интересно… И кто же у нее жил?

Автор. Серенький козлик.

Редактор. Минуточку! «Серенький» – это нехорошо. «Серенький» было у Пушкина и у этого… Как его? (Щелкает пальцами.) У Лермонтова было! Зачем же у классиков воровать? Классиков трогать не надо. «Серенький» убрали! Кстати, как зовут козлика?

Автор. Александр Анатольевич.

Редактор. Кто же козлам дает человеческие имена? Давайте назовем его… мэ-мэ-мэ. Михал Михалыч. Очень хорошее имя для козлика. Дальше.

Автор. Бабушка козлика очень любила…

Редактор. Стоп! Все-таки думайте, что говорите.

Автор. Думаю.

Редактор. Сомневаюсь. Любовь – самое прекрасное чувство на свете. Ромео любит Джульетту. Руслан любит Людмилу. И вдруг – бабушка любит козла! Дескать, любовь зла – полюбишь и козла?

Автор. Ну, пусть не любила, пусть уважала.

Редактор. Пусть… Дальше.

Автор. Сеном кормила и вкусно поила.

Редактор. Что значит «сеном»? На что вы намекаете?

Автор. На сено.

Редактор. А кроме сена, что, в доме есть нечего? У бабушки, наверное, хорошая пенсия, внуки помогают. Она может себе позволить угостить близкое существо чем-нибудь повкуснее. Исправьте… Значит, кормила и… что?

Автор. Вкусно поила.

Редактор. Ну, это вы, знаете, хватили. Надо же придумать такое – «поила»!

Автор. Поила, в смысле водой.

Редактор. Я-то понимаю. И верю, что вы понимаете. Но нас могут не понять. Давайте обойдем это неприятное слово. Скажем так: спасала от жажды.

Автор. Исправил… Вздумалось козлику…

Редактор. Михал Михалычу.

Автор. Да, да, спасибо. Вздумалось козлику Михал Михалычу в лес погуляти…

Редактор. Ну, зачем в лес? Ведь это, я понимаю, интеллигентный козел, наш современник. Пускай идет на овощную базу.

Автор. Напали на козлика серые волки…

Редактор. Опять серые? Что-то вас все на серость тянет.

Автор. А можно – «местные волки»?

Редактор. Местные волки на овощной базе – это хорошо. Это образ.

Автор. Остались от козлика рожки да ножки.

Редактор. И все?

Автор. Все.

Редактор. Чего-то не хватает… Сами посудите: жил козел, работал, дружил с другими козлами. Любил коз, коров разных. И вдруг – рожки да ножки.

Автор. Но ведь – съели!

Редактор. Неважно. Всегда остаются близкие, друзья-козлы, кооперативные стойла. Теплые вещи… Поправьте. И прочитайте сначала.

Автор. Жил-был у бабушки Ширвиндт козлик Михал Михалыч. Чтобы не быть похожей на Ромео и Джульетту, бабушка козлика не очень любила, хотя уважала и регулярно пускала в огород. Кормила комплексными обедами из ресторана «Сеновал» и спасала от жажды. Вздумалось нашему современнику, козлику Михал Михалычу, погуляти на овощную базу. За два отгула. Напали на бедного местные волки. Списали на него усушку и утруску. Осталась от козлика только дубленка. Сорок четвертый, первый рост… Все!

Ужасно хочется нормальной жизни, кушать, спать… – но приходится держаться. Сцена есть сцена

Редактор. Ну?

Автор. Что «ну»?

Редактор. Это же бред! (Оттягивает пальцами нижние веки, смотрит белки глаз.) Больной, скажите: «А-а-а!»

Автор. (Агрессивно.) Не скажу!

Редактор. Тогда скажите: «До свидания!»

Автор. До свидания!

Редактор. И вам – до свидания!

Александр Ширвиндт

Из книги «Былое без дум» (1994)

«…Наш дуэт с Державиным возник издревле: сначала мы просто родились в одном роддоме имени Грауэрмана, что ныне выполз на Новый Арбат, а при нашем появлении скромно стоял возле уютной Собачьей площадки. Была такая удивительная площадка в прошлой Москве, с памятником собаке, старинным особнячком, где размещался Институт Гнесиных, деревянными пивными ларьками, где пиво закусывали бутербродами с красной рыбкой и не менее красной икрой, где зимой в ледяное пиво доливали его же из большого чайника, подогретого почти до кипения, чтобы жаждущие аборигены не простудили горлышко, а на фасаде заведения было большое воззвание: «Требуйте долива пива после отстоя пены!» Потом мы «дружили домами» – Державин жил и живет в доме, где помещается Театральное училище им. Щукина, которое мы с ним впоследствии окончили (он позднее, как молодой, я раньше, как старый), а в детстве часто собирались в миниатюрной двухкомнатной квартирке на первом этаже этого же дома, где жила семья Журавлевых, где было весело и шумно, где вокруг младших Журавлевых, Маши и Таты (наших подруг и почти ровесниц), устраивались балы, вечера шарад и импровизаций, где пели, читали и танцевали под аккомпанемент Святослава Рихтера, думаю, мало кто может похвастаться тем, что имел в своей биографии такого «тапера».

Страсть к «эстрадному» пребыванию родилась у нас с Михаилом Михайловичем с «капустников» еще в первом нашем совместном театре (а мы их вместе поменяли в своей жизни три, включая, надеюсь, последний – Театр сатиры), в Театре имени Ленинского комсомола, куда мы попали со студенческой скамьи и где прожили разную, но веселую и молодую актерскую жизнь. У нас с Мишей есть одна эстрадная зарисовка, которая сопутствует нам уже более тридцати лет и, как нам кажется, не стареет. Долгожительство ее предопределено формой. Державин (не владеющий, к сожалению, впрочем, как и я, ни одним зарубежным языком) имеет патологическую способность к имитированию мелодики разных иностранных языков на словесной абракадабре… Номер строится как интервью с приехавшим иностранным гостем со всеми нюансами советского перевода, где говорится явно одно, а переводится явно другое. Где гость говорит в течение двух-трех минут, а перевод звучит как «Здравствуйте, друзья!». Эта форма проверила себя десятилетиями и не стареет, ибо «резиновая». В каждой ситуации, в каждой аудитории, в каждый данный момент она наполняется сиюсекундным содержанием, что приводит публику в некое ошеломление. Действительно, приезжая на какой-нибудь провинциальный завод, мы до концерта расспрашиваем местных об острых проблемах производства, узнаем об одиозных фигурах данного предприятия, и когда на сцене «иностранец» говорит, что он потрясен женщинами номерного завода, после этого закатывает глаза и с вожделенным вздохом произносит: «О! Григорьева», а я «перевожу»: «Он без ума от Камзолкиной», – зал встает в едином порыве, ибо никак не может понять, откуда заезжие столичные артисты могут знать фамилии главного бухгалтера предприятия и начальника ВОХРы (военизированной охраны).

Миниатюра «Рост спектакля»

Работать и существовать вдвоем многие годы довольно сложно. Недаром, очевидно, так долго проверяют космонавтов на совместимость перед полетом, недаром распадалось столько дуэтов на сцене и в жизни. Мы пока держимся. Почему? Очень разные! Как только накапливается взаимное раздражение, тут же возникает неожиданная разрядка, чаще всего из-за удачной шутки, а также сложилась негласно внутренняя субординация нашего «коллектива», которую Державин формулирует так: «Я парторг и артист, а Ширвиндт худрук и директор».