Читать книгу "Медиум"

– Я весь внимание, – сухо пробормотал Штырь, тоже невольно понижая тон.

– Ты уже решил, как будешь наказывать Секирина?

Игнат Альбертович снова удивился, но не подал виду. Если Хан знает фамилию этого хрена с горы, значит, тоже уже интересовался медиумом, потому что вряд ли тот ему знаком из телевизионных передач. Хан вообще не производил впечатления человека, который смотрит развлекательные шоу.

– Решил.

– Отлично. Я знаю, ты, Штырь, привык всегда отвечать жестко. Ты никому не спустишь с рук подобное. Поэтому скажу тебе лишь одно – искать Секирина особо усердно никто не станет. Если только для виду. Так что можешь особо не стеснять себя в… желаниях.

Похлопав оторопевшего Штырёва по плечу, Хан отошел от него и громко пригласил всех пройти за длинный стол в большой кабинет. Собрание начиналось. Или, вернее будет сказать, сходка.

Слушая обсуждаемые вопросы вполуха, Штырь напряженно пытался осмыслить, что именно сейчас произошло. Хан практически прямым текстом сообщил, что некто из влиятельных правоохранителей очень заинтересован в смерти Секирина. Заинтересован настолько, что он не постеснялся открыто выйти с этим предложением на негласного лидера «золотой десятки».

Вообще-то, если быть откровенным, изначально Штырёв не собирался кончать этого артиста. Иметь дела с популярными личностями достаточно опасно. Они, находясь в постоянном фокусе журналистского внимания, могут вызвать большой резонанс, который способен очень сильно повредить делам. Было бы вполне достаточно поставить его на счетчик, раскрутить на пару миллионов или, чего уж греха таить, были и такие мысли, перетащить на свою сторону. Умелые бойцы и стрелки в их деле всегда на вес золота. Однако это бы означало, что Штырёв проглотил нанесенное ему оскорбление.

Чиж как раз уже должен был начать психологическую атаку на Секирина, внушая ему мысли о вине и долге. Но если подвернулся такой шанс, то нельзя его упускать. Ловкачей и хороших бойцов еще много, а репутация у человека одна, и, единожды запачкавшись, отмывается она очень трудно. И только чужой кровью.

Хан ведь не просто так отвел его в сторону, утаивая разговор от остальных главарей. Это было персональное предложение Штырю очистить свое запятнанное имя. Если он зажмурит колдунишку, то многие, кто следил за ситуацией, взять хотя бы его коллег по ремеслу, сделают определенные выводы и повтягивают языки в задницы, из-за одного только страха присоединиться к медиуму в путешествии на тот свет. Игнат Альбертович и ранее об этом размышлял, но на тот момент отмел подобную мысль, опасаясь шумихи и несоразмерных сопутствующих рисков, которые неизменно принесла бы смерть Секирина. Но коли его уверяют, что искать никто не станет – да не просто кто-то, а сам Хан! – то и причин миндальничать с этим ублюдочным экстрасенсом нет никаких.

Хех, вот же хитрый седой лис! Сам-то он, небось, получил за устранение медиума аванс в долларовом эквиваленте, а Штырю перепало лишь туманное обещание, что никто это дело расследовать особенно рьяно не станет. Но в конечном итоге все останутся довольны. Хан при бабле, или что он там получит в награду, а Штырёв сохранит лицо и славу акулы криминалитета, который, даже несмотря на изменившиеся времена, все еще способен решать вопросы жестко. Штыря такой расклад абсолютно устраивал.

Нужно срочно связаться с Чижом…

* * *

Чиж и Вагон безрезультатно просидели на парковке остаток дня и всю ночь. Чертов фраер, похоже, не собирался никуда вылезать из своего богатого гнёздышка, и это изрядно их бесило. Особенно Чижевского. Вагон же в его присутствии опасался выражать даже малейшее недовольство, потому что знал, что это может раздраженного подельника спровоцировать на взрыв эмоций, в порыве которых Чиж нередко начинает распускать руки.

А рука у него, надо сказать, была очень тяжелая. Поэтому напарник просто сидел и помалкивал, внутренне сжимаясь каждый раз, когда Чижевский начинал грязно материться и стучать кулаком по рулю.

Когда у Чижа пикнул входящим сообщением телефон, Вагон не придал этому особого значения. Но после прочтения SMS негласный лидер их пары хищно осклабился, мгновенно повеселев.

– Слышь, Вагон, мне тут Альбертыч кое-что интересное написал. Планы немного меняются…

Глава 7

Как бы разум ни пытался удержать меня дома, а жо… то есть душа тянула на свежий воздух. Промозглая осенняя слякоть, как назло, сменилась ярким солнцем, что так и манило выйти под его ласковые лучи, чтобы насладиться последними теплыми деньками перед приходом вялой и больной зимы, что последнее десятилетие царит в этих широтах.

В конечном итоге я все-таки сдался, надел любимый костюм и решил отправиться в небольшой вояж по Москве. Просто прокатиться, никуда не заходить, ни с кем не встречаться. В конце концов, в чем принципиальная разница, сижу ли я у себя дома или запертый в автомобиле? А на дорогах меня даже найти посложнее будет!

Уже окончательно убедив себя, что маленькая прогулка ничем мне не повредит, я спустился на лифте в подземный паркинг. Воодушевленно топая к своей «ласточке» и ловко крутя на пальце ключи с брелоком сигнализации, я дошел уже до самой машины, когда меня кто-то окликнул.

– Прошу прощения! – Я резко обернулся на голос и стал рассматривать спешащего ко мне крепко сбитого мужчину. Не припомню что-то я таких соседей… – Извините, что отвлекаю, но это ведь вы Сергей Секирин?

– Ну я.

Что-то меня неуловимо настораживало в этом крепыше. Какой-то он подозрительный. И чем ближе он ко мне подходил, чем отчетливее я ощущал весьма скверную смесь паскудных чувств, исходящих от него. Чем-то подобным гнилостным, только в несколько раз слабее, сочились мои школьные обидчики, прежде чем начинали воплощать в жизнь очередную свою задумку.

– Это прекрасно! – Неизвестный целенаправленно сокращал дистанцию, так что я невольно отступил на полшага и слегка напружинил ноги, чтобы в случае чего с ходу суметь выдать мощный удар. – Я бы хотел с вами обсудить взаимовыгодное сотрудничество, как это возможно сделать?

– Не заговаривай мне зубы, что ты хочешь от меня? – Я не поверил ни единому слову этого человека, так что не стал церемониться и подбирать слова, предпочитая спросить прямо. Я бы мог просто сесть в авто и уехать, но опасался поворачиваться к нему спиной.

Поняв, что его попытка лицедейства потерпела фиаско, мужчина широко и гадко ухмыльнулся, сбрасывая свою маску.

– Да уже ничего, мудила.

И тут я осознал, что последние несколько секунд меня касались эмоции не одного человека, а двух. Причем второй был где-то позади, но будучи сосредоточенным на противных эманациях отвлекающего меня здоровяка, я проморгал приближающийся со спины робкий огонек волнения и опасения. Спохватился я только тогда, когда позади меня полыхнул фонтан победного торжества.

Я резко развернулся, чтобы увидеть, как мне в голову летит резиновая дубинка, похожая на полицейскую. Помимо этого, на меня сразу же кинулся крепыш, который исполнял отвлекающий маневр, пока его сообщник подкрадывался ко мне.

Шансов выпутаться без ускорения из этой передряги у меня не было ни малейших, хоть я до последнего и пытался. Но стараясь увернуться от удара демократизатором, я безнадежно не успевал уйти от атаки другого подельника.

В конце концов, подтверждая народную мудрость про двух зайцев, у меня не удалось ни то, ни другое. Дубинка хоть и вскользь, но все равно ощутимо сквозанула меня по черепушке, вызвав в ушах тонкий звон, а мощный удар второго нападавшего уже окончательно отправил меня в забытье. Я даже не успел почувствовать падения на асфальт, потому что отключился еще до того, как моя тушка коснулась земли.

* * *

Глядя на распростертое перед ним тело в дорогом костюме, Чиж ухмыльнулся, встряхивая отбитый кулак.

– Ну вот, а разговоров-то было. Да, Вагон?

– Ага… – пробормотал тот, переминаясь разутыми ногами на холодном асфальте. Ботинки его заставил снять Чиж, чтобы Вагон мог подкрасться бесшумно, пока фраер отвлечен разговором. Каким бы крутым бойцом тот ни был, но против лома приема до сих пор не придумали. Особенно если этот лом летит в затылок. Но даже так этот хрен успел что-то в последний момент почувствовать и обернуться! Признаться, со страху в первое мгновение даже рука с дубинкой дрогнула, но на помощь пришел Чиж. Он короткой серией мощных ударов, которые даже со стороны было страшно видеть, отправил стилягу в костюмчике отдыхать.

– Чисто сработал, – Чижевский хлопнул подельника по плечу, отчего тот слегка пошатнулся, – камеру успел ослепить?

– А то! Сразу забрызгал, как только ты отмашку дал.

Для этого Чиж сказал взять ему из багажника флакон WD-40. Когда Секирин только появился в поле зрения, Вагон метнулся к камере наблюдения, направленной на его белую спортивную «Ауди», и щедро забрызгал пластиковый колпак «вэдэшкой». В ближайшие десять-пятнадцать минут, пока смазка не стечет с защитного стекла, объектив камеры не покажет ничего, кроме мутной серой пелены, за которой можно будет различить только редкие крупные силуэты автомобилей и огни габаритных огней.

– Черт, ты меня просто поражаешь, Вагон! Растешь прямо на глазах. Я за тебя словечко перед пацанами замолвлю, будь уверен.

– Спасибо…

– Спасибо много, должен будешь. Ладно, хорош базлать, грузи этого штрибана в салон. Сейчас поедем веселиться.

* * *

Сознание возвращалось ко мне медленно и мучительно. Голова кружилась, а во рту стоял неприятный привкус крови вперемешку с горечью. Попытка разлепить тяжелые веки привела лишь к острому приступу головной боли, которая отдавала резким покалыванием в правый глаз и висок. Еще и за ухом ощутимо пульсировало и болело, а сам орган слуха гудел, как перенапряженный трансформатор, с трудом улавливая звуки. Похоже, именно туда пришелся молодецкий удар кулаком от разговорчивого здоровяка.

Пытаясь поднять руку и пощупать ушибленное, если не сказать напрочь отбитое место, вдруг осознал, что руки мои скованы за спиной. Рефлекторно дёрнувшись, я осознал, что все это время провел сидя, повиснув всем корпусом на бедных запястьях, которые уже начало нестерпимо саднить.

С трудом приоткрыв глаза, я не сумел сдержать болезненного стона. В помещении, где я очутился, не было светло, напротив, тут царил подвальный мрак, разгоняемый тусклым светом то ли тусклой лампочки, то ли небольшого светильника. Но даже такой слабый свет стеганул по глазам кнутом.

Подергав руки в разные стороны в безнадежной попытке высвободиться, я понял, что на запястья мои надели наручники, цепь которых пропустили вокруг чего-то настолько тяжелого, что оно даже не вздрогнуло от моих потуг.

Окинув взглядом обстановку явно заброшенного помещения – глухие бетонные стены, низкий необработанный потолок со следами потёков и плесени, битое стекло вперемешку с окурками на полу, – я понял, что оказался в какой-то глухой заброшке, где меня, случись что-то непоправимое, вряд ли даже кто найдет…

– Эй, народ! Фраер очухался!

Голос резанул отзвуками подвального эха по больным ушам, вызвав новый приступ мигрени, от которой на пару секунд даже помутилось зрение. Где-то поблизости, словно доносящаяся из-за толстой стены, послышалась гулкая дробь чужих шагов. Я не понимал, топают они где-то вдалеке или совсем рядом, потому что отбитое ухо совсем плохо слышало. Единственное, что мне удалось понять точно, так это то, что шел явно не один человек. И точно, буквально через несколько секунд в границах тусклого света показались три фигуры: две большие и одна поменьше. Мне было трудно в окружающей полутьме сфокусировать плывущий взгляд, но я все равно узнал большинство присутствующих здесь.

А собрался тут интересный квартет из неизвестного мне невзрачного мужика, что приходил ко мне в квартиру с наглым заявлением о якобы возникшем долге, его подельника, что заговаривал мне зубы на паркинге. Еще тут же стоял гороподобный Борис Дерзюк, злорадно сверкающий глазами из-под опущенных бровей, и последний, неизвестный мне, какой-то солидный мужчина в дорогом удлиненном френче. При таком освещении было трудно понять, но мне почему-то он показался кашемировым. Френч, конечно же, не его обладатель.

И прикидывая приблизительную стоимость прикида этого дядечки, мне почему-то стало казаться, что остальной пролетарской троицей заправлял именно он. И похоже, что я здесь именно потому, что он захотел меня тут увидеть.

– Что ж, ну вот и свиделись. – Голос у солидного мужчины был глубокий и приятный, такому бы, наверное, обрадовались на любом радио. – Знаешь, кто я?

– Понятия не имею… – Шамкать пересохшими губами, покрытыми кровяной коркой, было непросто, но молчать было страшно. Где-то внутри еще теплилась робкая и абсолютно иррациональная надежда на благополучный исход этой всей истории.

– Так давай познакомимся! – Мужчина подошел и чуть нагнулся, так что наши лица оказались на одном уровне. – Я, дружочек ты мой ублюдочный, Штырь! Тот, кого ты опустил за компанию с этим долбоящером! – он ткнул пальцем себе за спину, явно имея в виду Бориса. – Опозорил на всю Москву, гондон! И знаешь, что с тобой за это будет?!

Когда из уст Штыря зазвучали истеричные нотки, его голос резко растерял всю глубину и обаяние, став похожим на собачий лай. Параллельно в моей голове, как из тумана, выплыли слова Саныча: «…свела меня тогда судьба с неким человеком, приближенным к одному из главарей крупной группировки, некому Игнату Штырёву, прозванному в более узких кругах Штырём… ты помял четырех ребят Штырёва…»

Так вот ты какой, авторитет московский… надо же, встретил бы на улице, ни за что б не подумал. С виду вполне приличный человек, разве только глаза у него какие-то волчьи…

Честно, после этих слов и излившейся вместе с ними на меня эмоциональной грязи я перетрусил не на шутку. Было невероятно страшно осознавать, что со мной эти люди сейчас могут сделать в этом заброшенном подвале абсолютно все, что придет в их воспалённые разумы. Страшно стало осознавать, что я уже никогда не увижу белого света и не вдохну полной грудью прохладного осеннего воздуха, не полюбуюсь закатом на Москве-реке. От невыносимой тоски защемило в груди, и перед глазами помимо моей воли возник образ улыбающейся мамы. Мама… как же давно ты ушла… прости, что редко вспоминал о тебе.

Больше всего мне хотелось опустить голову вниз и отвести взгляд, изобразив запуганного и затравленного пленника, кем я, собственно, и являлся. Может, даже немного помолить о пощаде, поунижаться, посулить любые деньги за свое освобождение, предложить… да что угодно предложить, лишь бы не быть замученным в этих глухих застенках!

Но я прекрасно понимал, что это нисколько мне не поможет, а только лишь раззадорит подонков, ведь для них нет ничего слаще чужих страданий и страха. Прямо как и для меня.

Слабый огонёк надежды потух, не успев даже как следует разгореться, залитый эманациями изуверского наслаждения, которое сейчас источал Штырь, сверля меня многообещающим взглядом. И чем дольше я ощущал его эмоции, тем больше пугался. Боже, да он ведь просто конченый садист и больной придурок! Куда я попал…

И будто этого осознания мне было мало, меня поспешила «подбодрить» внезапно пробудившаяся логика, шепнувшая мне, что нападение с похищением – это не то событие, после которого человека отпускают на все четыре стороны с добрым напутствием. Судя по всему, и сам Штырь здесь объявился по одной простой причине – он просто хотел лично поиздеваться надо мной, прежде чем мой бездыханный труп забросают мусором в каком-нибудь подземном отнорке.

Мой болезненно пульсирующий мозг с некоторым трудом воспринимал посылы моего дара, который улавливал то садистское предвкушение, что исходило от большинства присутствующих, яснее любых логических доводов говорил мне о том, что в глазах этих людей я уже не жилец и что умирать я буду долго и мучительно.

– Что ты притих, голубчик? Страшно стало? – Штырёв омерзительно улыбался, отсвечивая каким-то полусумасшедшим огоньком в глазах. – Правильно, что боишься меня! Но, может, прежде чем я начну с тобой веселиться, ты мне коротко поведаешь, где ты научился так ловко руками махать и стрелять? Нет, правда! Нам с пацанами очень любопытно! Мы, стыдно признаться, даже надумать успели невесть что о тебе! А ты оказался каким-то колдуном из телевизора. Вот как так, а?

Эх… хотелось, конечно, потянуть немного времени, да только что я мог ответить на это? Не рассказывать же про свой дар, способность поглощать чужую боль, разгоняя ей свой организм, про тренировки тела и восприятия на запредельных для человека скоростях? Хотя если уж это будут мои последние слова, то можно и не хранить больше эту тайну?

– Ну что ты замолк, выродок? – Штырь схватил меня за волосы и тряхнул так, что клацнули зубы, а сразу же следом за этим щеку обожгло хлестким ударом тыльной стороной ладони. – Где теперь твоя смелость?! Ссышь даже словечко вымолвить, а?!

Я посмотрел в глаза этого скота в человеческом обличье, и меня снова окатило потоком жуткого отвращения от его эмоций. Совершенно гнилой человек, который упивался своим превосходством и минуткой абсолютной власти над скованным пленником. Впервые в жизни я познал неистовое желание не просто убить, а жестоко изничтожить, превратив в месиво из плоти и костей, человека, который стоял передо мной. Уж кто-кто, а конкретно эта тварь заслуживала подобной участи. Я не просто чувствовал это, я видел эту скверну и погань в нем, что отравляли вокруг него даже воздух, которым он дышал. Следом за этим жгучим желанием пришел гнев на самого себя, за собственное бессилие и за проявленную беспечность. Поехал прокатиться по Москве, блин…

Этот порыв безнадежной ярости вытеснил страх за собственную жизнь. Теперь мне хотелось ругаться и сквернословить, не позволяя себе хоть в чем-то унизиться перед этой компанией ублюдков.

– Мне казалось, что это ты на меня натравил своих крысенышей, а сам осмелился высунуться только тогда, когда я оказался закован. Тебе ведь даже не хватит духу снять с меня наручники. Так и кто же из нас двоих ссыт, Штырь?

– Ха-ха! Пацаны, да у нас тут юморист нарисовался! – Пацаны послушно гоготнули на реплику своего босса, который за показным весельем пытался скрыть вспышку ярости, обуявшую его от моих слов. – Не для того тебя ловили, чертила, чтоб сейчас наручники снимать!

Для придания весомости своему изречению авторитет с широкого размаху залепил мне кулаком в живот, отчего воздух со свистом покинул мои легкие и еще полминуты никак не мог туда пробиться.

Обретя вновь способность дышать, я сморгнул выступившие на глазах слезы.

– Вот видишь, Штырь, я оказался прав. Здесь ссыкло только ты один. – Прошипев эту фразу, я попытался плюнуть в нависающее надо мной лицо, но слюны в пересохшем рту было не очень много, да и своей густотой она могла посоперничать с улиточным муцином, так что я только запачкал себе подбородок, так и не попав в своего пленителя.

Штырь сперва отшатнулся, брезгливо скорчившись, а потом, поняв, что сумел избежать моего снаряда возмездия, мерзко расхохотался.

– Борзый, сучара? Ну сейчас я тебя обломаю… Боров, дай-ка мне зубочистку свою.

Подошедший Боря (надо же, какое, оказывается, подходящее у него прозвище) протянул мужчине строгого вида складной нож с вороненым клинком, противно при этом ухмыляясь. Штырь ловко махнул рукой, выбрасывая лезвие, а другой больно схватил меня за нос, сильно сдавив двумя пальцами. Навалившись мне на ноги, чтобы я не мог его пнуть или оттолкнуть, он паскудно осклабился.

– Ну что, петух?! Сделаем из тебя Буратину? Ха-ха-ха!

Посмеявшись над собственной шуткой, авторитет стал подносить нож к моему лицу, явно намереваясь отрезать мне нос.

В отчаянной попытке остановить это издевательство, я лихорадочно сформировал из остатков запаса своей Силы нечто напоминающее скрученный жгут, который затем наподобие сверла ввинтил в область груди нависающего надо мной садиста.

Я еще никогда таким образом не пробовал применять Силу. Я знал, что ее направленное прикосновение пугает людей, причем пугает сильно, вплоть до панических припадков. Но я, осознавая возможные последствия, никогда еще не пытался воздействовать ни на кого таким огромным количеством энергии. По моей теории, такое концентрированное воздействие должно было спровоцировать колоссальный выброс гормона страха, который, как уже давно доказано, способен заставить сердце даже здорового человека сократиться настолько сильно, что из-за наступившего спазма оно просто перестанет биться.

На эту атаку ушел почти весь мой резерв, оставив мне жалкие крохи, на которых я сумею протянуть день, максимум два, если не стану никаким образом применять свои способности. А потом, если не получу «подзарядку», буду очень сильно мучиться, но это только при условии, что я вообще выживу в сегодняшней переделке…

Провожая взглядом туманный спиралеобразный шлейф, растворившийся в груди Штырёва, я понял, что мой фокус удался лишь отчасти. Хоть он и не спешил падать замертво от моего воздействия, но лицо авторитета посерело сильнее, чем окружающие нас стены, что было заметно даже в царящем вокруг полумраке.

– Мля-я-я… – Штырь выронил нож и грузно осел прямо на грязный пол, не заботясь о чистоте своей дорогущей одежды.

В его эмоциях громовым набатом загрохотал подавляющий волю страх. Страх перед смертью и неотвратимостью. Я вдруг ощутил, как затрепетала его жизнь, словно жалкий огонёк свечи перед открытым окном. Дунь чуть сильнее, и он погаснет. И я всеми фибрами души хотел, чтобы он потух, но у меня не получалось его задуть. Я израсходовал слишком большое количество Силы, и отчаянно посылаемые мной жалкие ее брызги уже не оказывали на Штырёва больше никакого воздействия. Быть может, если б у меня был полный запас, я сумел бы осуществить задуманное, но не сейчас…

Боров со вторым здоровяком подорвались и кинулись поднимать своего осевшего на задницу босса. Постепенно начало пропадать ощущение колеблющегося огонька, выправляясь к ровному уверенному сиянию, пока и вовсе бесследно не исчезло. Оказывается, вблизи я могу еще и чувствовать, когда человек находится при смерти…

– Ох… ренеть… – Штырь, повисший на руках своих подчиненных, если это слово вообще применимо в среде бандитов, хватался за сердце. – Как прих… ватило…

Несмотря на то что кризис уже миновал, Штырёв очень перетрусил, и состояние его все еще было далеким от нормального.

– Игнат Альбертович, с вами все в порядке?! – Голос Борова зазвенел от неподдельной тревоги, словно он переживал о больном отце.

Немного переведя дух, я слегка отстраненно про себя отметил, что этих двоих связывает нечто более глубокое, чем просто отношения главаря и подчиненного.

– Нет, Борень… ка, хреново мне… – сипло пропыхтел Штырь, – тащите наверх резче, поедем в больни… цу…

Пока парочка уводила внезапно прихворавшего босса, подсвечивая себе путь телефонными фонариками, четвертый подельник тупо метался, не понимая, что ему делать – то ли пойти вместе со всеми, то ли остаться и караулить меня здесь. Это замешательство не укрылось от одного из здоровяков.

– Вагон, никуда не рыпайся, сторожи фраера тут, мы скоро вернемся.

– Хорошо, Чиж, – отозвался тот, – понял.

Надо же… Чиж и Боров. Целый зоопарк тут подобрался…

– Просто кон… чите эту падлу… – подал голос бледный Штырь, пока его уводили отсюда.

– Все будет в лучшем виде, не переживайте… – окончание фразы затерялось где-то в недрах темных лабиринтов неизвестного подвала. И вот мы с Вагоном остались одни. Будь я проклят, если это не посланный мне высшими силами шанс.

Заметив мой пристальный взгляд, изучавший его с отстраненным и холодным интересом, как кошка обычно смотрит на трепыхающуюся под своей лапкой птичку, размышляя, стоит ли выпустить когти сейчас или еще немного поиграться с ней, уголовник занервничал.

– Чё вылупился?! – рыкнул он, пытаясь агрессией скрыть свой испуг и не подавать виду, что мое общество заставляет его сильно нервничать. Он видел, как я говорил с его боссом, и это заставляло его испытывать страх, потому что он ставил себя на мое место и понимал – так ответить Штырю он ни за что бы не смог. Он не видел моей внутренней борьбы и считал, что эта безрассудная смелость и есть мое перманентное состояние.

– Ты боишься.

Это не было вопросом, потому что я читал его эмоции, как открытую книгу.

– Чё-о?! – Бандит подорвался, будто собирался кинуться на меня, но поймав мой твердый взгляд, вдруг замешкался.

– Ты слышал чё. – Я стал пытаться спровоцировать его, чтобы он подошел ко мне ближе.

– Пасть захлопни, а не то…

– Не то что, Вагон? Ты же чмо. Шестерка. Даже сейчас тебя оставили тут, потому что ты негоден на что-то более серьезное. Твой удел – сторожить связанных пленников, и так будет всегда.

– Падла, ну я тебе сейчас… – он двинулся на меня, угрожающе сжав кулаки.

Похоже, тыкая пальцем в небо, я сумел обнаружить его больную мозоль и с оттяжкой по ней потоптаться. Ну давай, иди уже сюда, трусишка…

Когда Вагон приблизился ко мне на достаточное расстояние, то я стремительно вскинул ноги и резко разогнул их, метя бандиту в живот. Твердые подошвы впечатались в упругое брюхо, как в батут. Штырёвская шестерка отлетел назад, судорожно хватая ртом воздух, а меня инерцией от удара качнуло и с гулким металлическим звоном очень чувствительно приложило затылком. Время замедлилось, и я почувствовал, как меня окружает вихрь чужой боли, которому я тут же подался навстречу.

Извернувшись, я краем глаза сумел рассмотреть какой-то монструозный промышленный станок, к которому и были пристегнуты мои руки. Это натолкнуло меня на мысль, что мы где-то на территории заброшенного завода или еще какого производственного комплекса.

Пока исходящие от Вагона болезненные миазмы не начали утихать, я прикладывал все силы, чтобы освободиться от наручников. Я тянул руки в разные стороны, пытаясь расшатать цепь, дергал ее, старался протащить сквозь острые ребра металлических браслетов кисти рук, но добился только того, что с израненных запястий на грязный пол закапала моя горячая кровь. Безрезультатно. Хоть я сейчас и перестал чувствовать боль, но в таком положении у меня просто не было достаточно сил, чтоб разорвать звенья.

Прежде чем Вагон сумел найти в себе силы подняться с пола, я сумел предпринять десятка три различных попыток. Но с сожалением вынужден был констатировать, что тут мой боевой режим оказался совершенно бесполезен.

С трудом дышащий бандит уже окончательно встал на ноги. Покрасневший, перепачканный в пыли, он смотрел на меня со смесью звериной злобы, но в то же время и опасения. В нем явно боролись два желания – отойти от меня подальше и причинить как можно больше страданий.

– Ха-ха, – мне срочно нужно было заставить его предпринять еще одну попытку нападения, пока у него мозги не прояснились от гнева, – ну ты и тряпка! Вагон, как думаешь, а твои дружки эту историю как воспримут? Я обязательно им расскажу, как извалял тебя, пока они возили дедушку на процедуры!

Зарычав, он снова бросился на меня, в этот раз уже пытаясь сторониться моих ног, но ему явно не хватало опыта, скорости и решительности. Когда он приблизился, я сделал обманное движение, словно хотел повторить прошлый свой финт, и Вагон на него повелся. Он слегка притормозил, отпрыгнул назад, дожидаясь, пока я попытаюсь его ударить, а потом, когда мои ноги, не достигшие цели, повело вниз, с победным видом сделал шаг ко мне.

Не успев как следует порадоваться за себя, такого хитрого и ловкого, что увернулся от подлого удара скованного пленника, Вагон очень удивился, когда в его промежность легонько так ткнулся заостренный носок классической туфли. Удар вышел совсем слабым, но для такого чувствительного места больше и не надо было.

К моей вящей радости, Вагон оказался не очень стойким оловянным солдатиком, так что ему хватило и этого, чтобы рухнуть на колени, упираясь рукой в пол. Там этот недотёпа умудрился еще и порезаться осколками стекла, что дало мне еще немного преимущества.

Прикрыв глаза, я сделал глубокий вдох и медленный выдох. Времени у меня немного, и вряд ли мне даже такой неудачливый надзиратель даст третью попытку. Сомневаюсь, что он настолько тупой. Так что медлить нельзя.

Сжав кулаки, я наклонил корпус вперед, насколько позволяли скованные за спиной запястья, и резко оттолкнулся, вкладывая всю свою силу в ноги. Толчок вышел таким мощным, что я даже не почувствовал сопротивления своих оков, а упорхнул со своего места летящей ласточкой.

И вот я уже лечу прямо в битое стекло на полу, а на руках у меня болтаются браслеты наручников с разорванной цепью. Все-таки не выдержало одно из звеньев, мои кости оказались покрепче.

Упав и сделав быстрый перекат, гася инерцию своего рывка, я с ходу кинулся на соучастника моего похищения, пока тот еще не поднялся на ноги.

Пущенный со скоростью пушечного ядра пинок выбил из лица Вагона целую тучу кровавых брызг вместе с осколками зубов. Судя по тому, как резко стало ослабевать давление воздуха, похититель начал терять сознание, окунаясь в глубины беспамятства и переставая чувствовать боль, которая была моим допингом.

Однако вместо того, чтобы оставить его в бессознательном состоянии, я накинулся на него сверху, безостановочно вбивая кулаки, вкладываясь всем своим весом в кровавую кашу, что теперь была на месте его лица.

Страх, которого я натерпелся в этом подвале перед лицом грозящих мне пыток, страх бесславно погибнуть от издевательств безжалостных садистов, тянущее ощущение собственной беспомощности – все это теперь требовало выхода.

Я рычал, будто голодный пёс над костью, которую у него пытаются отобрать. Градом мощных ударов я исторгал из себя всю ту мерзость, что испытал в этом проклятом подвале. Мной будто овладели инстинкты дикого зверя, они кричали мне: «Убей! Убей! Или умрешь сам!» И я пытался следовать этому совету. Я выжимал из себя все остатки физических сил, избивая бессознательного пленителя, чтобы он никогда уже не смог мне причинить вреда.

Вскоре я, как и со Штырёвым, снова почувствовал дрожание угасающей жизни. Еще один удар, за ним еще и… и меня словно прошибло током. Из распростертого подо мной тела… да, теперь уже просто тела, хлынул такой фонтан черного тумана, что его поток был почти физически ощущаемым. Если раньше, когда собирал крохи Силы в больницах, я словно стоял у водопада и ловил его мелкие брызги, то сейчас, убив голыми руками полного жажды жизни человека, я словно в этот водопад нырнул.

Энергии было так много, что я даже затруднялся поглотить ее всю. Тело начало бить мелкой дрожью от переполнявшей меня Силы, а мой резерв раздулся до невероятных объемов, став настолько полным и концентрированным, как никогда ранее.