Читать книгу "Медиум"

Глава 6

Вернувшись к своей «Ауди» на подгибающихся ногах, я распахнул дверь и с трудом плюхнулся на водительское кресло. Тут же почувствовал, как рядом Алина полыхала непередаваемым восторгом и восхищением. Ее впечатления были настолько яркими, что жгли меня подобно пылающему посреди непроглядной ночи костру, в который щедро плеснули бензина. Однако они быстро начали сменяться на беспокойство и тревожность, как только девушка увидела, что я не перестаю морщиться и тяжело дышать.

– Сергей, ты в порядке?

Она боязливо коснулась ладонью моего плеча, пытаясь заглянуть в лицо.

– Да, я в норме, не беспокойся.

Я старался придать голосу обычный тембр и звучание, но тот все равно скатывался в хриплое карканье и какое-то рычание.

– Выглядишь неважно, – не унималась брюнетка. – Может, «скорую» вызовем?

– Если только им. – Устало махнул я головой в сторону ползающих по земле горцев. – А я просто вымотался.

Внимательно меня осмотрев и не найдя никаких следов видимых повреждений, Алина немного успокоилась. В ней снова начало разгораться солнце восхищения.

– Знаешь, это было что-то с чем-то! Я такого даже по телевизору не видела! Как ты дрался! – Девушка, находясь под сильным впечатлением, начала даже руками размахивать, видимо, демонстрируя, как именно я бился. – Это было как в фильмах с Джеки Чаном, только после твоих ударов никто уже не поднимался! Я ж все засняла, хочешь, видео покажу?

С трудом удерживая глаза открытыми, я лишь помотал головой.

– Как-нибудь в другой раз. Ты мне лучше просто его на электронную почту скинь, я тебе адрес напишу…

Я выхватил из подстаканника банку колы, открыл резким движением, попав брызгами на свою промокшую от пота рубашку, и влил в себя залпом. Черная жидкость влетела в меня как в трубу, даже пузырьки не успели уколоть носоглотку, и сразу стало немного легче. По крайней мере, шум в ушах отступил, перестало двоиться в глазах, да и руки стали не такие ватные, что не могло не радовать. А то я уж было решил, что не смогу вести машину.

– Уф-ф… – устало выдохнул я, отнимая от пересохших губ опустевшую банку, – а теперь мне пора отвезти тебя домой, пока еще чего-нибудь не приключилось.

Девушка не высказала никаких возражений, так что мне осталось только пристегнуться и завести мотор.

Выехав с безымянного проулка и оставив за спиной двенадцать искалеченных человек, которые уже постепенно начинали ползать, подниматься на ноги и помогать вставать своим товарищам по несчастью, я осторожно вел автомобиль, внимательно следя за дорогой. Алина сидела тихонько и не пыталась со мной заговорить, только нет-нет да принималась излучать волны любопытства и нетерпения, но каждый раз удерживала себя, так ничего и не сказав.

Мы проделали весь оставшийся путь до ее дома почти в гробовом молчании, и только когда я довез ее до подъезда, она не выдержала и заговорила со мной.

Поблагодарив меня за вечер и еще раза три уточнив, не нужна ли мне помощь, девушка потупила очи долу.

– Знаешь, Сергей, сегодняшний день был для меня, наверное, самым насыщенным за последние годы. Скажи, – она лукаво стрельнула в меня глазками, – это было свидание?

Странно, она уже забыла наш разговор в ресторане или просто делает вид?

– Алина, – усталость в моем голосе была такой же явной, как и осень на улице, но девушка будто предпочла этого не заметить, – мы же с тобой это обсуждали.

– Да-да, я помню. А еще я сказала, что не хочу переводить знакомство в более близкое… но знаешь, я уже жалею, что об этом заикнулась.

Брюнетка состроила невинную мордочку, умудряясь при этом игриво мне улыбаться. А я внезапно осознал, какой же она все еще ребенок! Сколько ей лет? Девятнадцать? Двадцать? А может, вообще восемнадцать? Да она ведь пару лет назад еще за школьной партой сидела. Пусть она ненамного младше Вики, но Стрельцова была не в пример искушенней и мудрее в вопросах отношений, что заставляло отдавать ей должное и воспринимать как равную. А Алина… Алина совсем иная. Она какая-то по-детски непосредственная, бесхитростная и прямая. Я ей понравился, и она пошла со мной в ресторан. Но на большее не соглашалась. Но теперь вот она передумала и хочет со мной лечь в постель, о чем говорит мне чуть ли не прямым текстом. И, судя по полыхающему пожару в ее эмоциональном фоне, она действительно этого желает. И я совру, если скажу, что наши желания в этом не совпадают, ведь мой дар нередко ведет себя как сера на спичке. Стоит кому-либо рядом загореться каким-нибудь сильным чувством, то с огромной вероятностью полыхну и я сам. Вот и сейчас меня одолел соблазн поддаться искушению и раствориться в объятиях красивой девушки. В конце концов, не так уж и часто я встречаю такие искренние и яркие чувства в свой адрес, упускать их было бы совсем неосмотрительно, если не сказать больше – расточительно!

Но…

Всегда есть какое-то «но». И сейчас оно заключалось в том, что я не искал для себя никаких серьезных отношений. А оскорбить эту открытую девушку одноразовым сексом я себе позволить не могу. Я все-таки эмпат, многое воспринимаю слишком близко к сердцу, особенно если мне человек приятен. Да чего уж там говорить, если я за один только этот вечер начал ощущать с Алиной чуть ли не родственную связь! Так что, как бы мне ни хотелось обратного, но придется зажать волю в кулак. И не только волю…

– Послушай, ты просто замечательная девушка, Алина, – начал я тщательно подбирать слова, чтобы не обидеть ее, однако все равно почувствовал исходящее от нее жгучее разочарование, – но ты торопишь события. Сегодня мы поехали просто пообщаться, и оба не планировали большего…

– Нельзя все время жить по плану, – упрямо тряхнула головой брюнетка, – иногда можно и поддаться своей импульсивности!

– Нет, красавица, не можно. – Я грустно покачал головой, не отводя взгляда от ее светлых глаз. – Импульс пройдет, а воспоминания останутся с тобой надолго. И ты будешь очень жалеть, что позволила себе подобное легкомыслие. Да и я, раз уж на то пошло, тоже буду корить себя, что пошел у тебя на поводу и обошелся с тобой непорядочно. Я не хочу, чтоб ты считала, будто я тобой воспользовался и исчез за горизонтом…

– А ты собираешься исчезнуть? – В ее голосе прозвучало не то чтобы удивление моими словами, сколько удивление моей откровенностью.

– Сложно сказать. Ты сама убедилась, как со мной непросто, а зачастую даже опасно. Ну да ты и в интернете об этом многое прочитала уже. Так что кто знает, какой сюрприз будет ждать меня завтра? А вместе со мной и тех, кто рядом.

– Наверное, ты прав, Сергей. Просто глядя на тебя, я упорно не могу воспринимать, сколько тебе на самом деле лет… – Сейчас, подумал я, она воздаст должное моему богатому опыту и накопленной житейской мудрости… ага, разбежался. – Ты так по-старпёрски изъясняешься, как мой папа прямо, – проказливо закончила она фразу и состроила уморительную рожицу.

Затем она быстро прильнула ко мне, поцеловала в щеку и, пока я не успел никак отреагировать, так же стремительно выскочила из машины, задержавшись лишь на секунду.

– Спасибо тебе еще раз, Сергей. И за вечер, и за честность.

Хлопнула дверь, и девушка вскоре исчезла за металлической дверью, пиликнув на ходу домофоном.

А я остался сидеть в машине, не отводя взгляда от подъезда, в котором скрылась брюнетка. Как-то тоскливо мне стало с ее уходом. Тоскливо и пусто. Правду все-таки она сказала, я, похоже, становлюсь старпёром.

Встряхнувшись, я нажал на педаль газа и покатил в неизвестном направлении, куда кривая выведет. Вот ведь как бывает, хотел сделать свой день еще приятнее, а получилась ерунда какая-то. Надо бы прокатиться по ночной Москве, ее виды всегда поднимали мне настроение.

* * *

Старый Далхан Мержоев был разозлен и взволнован одновременно. Сегодня ночью его старший сын приполз домой, еле держась на ногах. Сперва они с матерью подумали, что он пьяный, и отец уже собирался всыпать нерадивому отпрыску палок за такое. Хоть и нет для мужчины хуже унижения, чем подобное наказание, но это если только он сам себя не унижает, допиваясь до такого состояния. В этом случае позорная порка будет даже во благо.

Но когда включился свет – родители просто ахнули. Половина лица Аббаса представляла собой одну сплошную гематому, густая борода, которой он так гордился, сейчас слиплась от засохшей крови, во рту явно не хватало нескольких зубов. Да он вообще еле разговаривал, с трудом шевеля челюстью! Мать сразу разразилась потоками слез и нескончаемыми бабскими причитаниями, отчего Далхану пришлось на нее прикрикнуть и отправить к себе в комнату. Сам же он повел сына на кухню, чтобы провести с ним чисто мужской разговор.

Сперва старший сын не хотел рассказывать никаких подробностей, а только пожаловался, что у него постоянно кружится голова и крутит в животе. Похоже было на сильное сотрясение мозга, потому что глаза у Аббаса тоже были какие-то стеклянные. Однако большего сын упорно не выдавал.

– Аббас, посмотри на меня. Посмотри, кому сказал! – Мержоев был строгим отцом, детей своих воспитывал в строгости, но в справедливости. И сейчас старший сын не осмелился его ослушаться, хотя давно уже был не ребенком, а взрослым двадцатилетним мужчиной. Когда отпрыск поднял на своего родителя слегка затуманенный взгляд, тот продолжил. – Там, – указал отец за стену, – твоя мать. Она рыдает, потому что волнуется за тебя и сильно переживает. И она будет плакать, Аббас. Будет плакать до тех пор, пока ты нам не расскажешь, что происходит в твоей жизни. Разве тебе её не жаль?

– Отец… – сын выглядел подавленным и печальным, – мне стыдно рассказывать, ты разочаруешься в моем поступке.

– Аллах всемилостивый, Аббас! – Отец схватился за сердце. – Что ты натворил, сын?!

– Нет-нет! Ничего такого… просто… поклянись, что не расскажешь матери!

– Что?! Ты забываешься! Требовать клятву – это…

– Пожалуйста! Я не хочу, чтобы она думала обо мне как о плохом человеке!

– Тогда зачем ты совершаешь такие поступки, по которым о тебе можно так думать? Разве мы этому тебя учили в семье? Разве так воспитывали?!

– Я… я не знаю, отец… все не так просто…

Далхан еще какое-то время хмурился, неодобрительно посматривая на сына, но в итоге сдался. И как он мог поступить иначе, это ведь его родная кровь.

– Хорошо, я клянусь, что ни слова не скажу матери, но только при том условии, что ты мне сейчас расскажешь все без утайки.

Парень вздохнул, собираясь с мыслями, и начал нелегкий для него рассказ. Делиться своими поражениями всегда трудно, а уж если ты при этом не чувствуешь за собой правды, то и того тяжелей.

– Сегодня мне позвонил начальник и сказал, что один человек избил наших друзей и его следует за это проучить…

– Начальник? – Отец сжал челюсти так, что аж хрустнули зубы. – Ты все еще работаешь на этого Серба? Ты же обещал, что больше не станешь с ним иметь никаких дел?!

– Так и было! – яро запротестовал Аббас, но вскоре опять поник. – Сначала… но он платит хорошие деньги, и где бы я ни пытался, не могу заработать больше! Поэтому мы вернулись к нему.

– Он использует вас как бандитов! – Отец эмоционально хлопнул ладонью по спинке стула. – Вы решаете его скользкие проблемы, рискуя не вернуться домой, к родным! Я тебе уже говорил, что это кончится либо тюрьмой, либо, не допусти Аллах, сырой землей! В конце концов, это просто недостойно мужчины, быть чьей-то пешкой!

Сын вскинулся, почти переходя на крик:

– Почему ты так говоришь?! Разве ты сам не воевал, так же будучи пешкой в чужих руках?!

В глазах Далхана вспыхнуло гневное пламя, которое раньше повергало в настоящий ужас его врагов. Он с силой схватил сына за подбородок, не заботясь о том, что может причинить ему боль, и прорычал ему в лицо, тщательно проговаривая каждое слово:

– Я воевал за свободу своего народа! А ради чего ты, мой сын, пошел на такое? Только ради денег, как последняя блудница?!

От этих слов Аббас дернулся как от пощечины. Он вывернулся из крепкой отцовской хватки и отвернулся к стене.

– Уясни для себя разницу между нами, сын. Я терпел над собой господина, помимо Аллаха, потому что так велел мне мой долг. Потому что в этом нуждался мой народ, а вместе с ним ты, твоя мать и твои братья. И мне никогда не было и не будет за это стыдно. Когда наступит мое время, то буду смотреть в глаза предкам с гордостью. А тебе, Аббас, всего минуту назад было совестно поднять на меня взгляд.

Они помолчали некоторое время, пока сыновье благоразумие и уважение к родителю не взяло верх над его упрямством.

– Ты прав… – парень спрятал избитое лицо в ладонях, – ты всегда прав, отец.

– Я надеюсь, это не просто слова, Аббас. Надеюсь, ты действительно их обдумаешь и осознаешь. А теперь продолжай рассказывать.

– Да… в общем, началь… Серб преследовал этого человека по городу и постоянно отзванивался нам по телефону, говоря, куда мы должны ехать. Потом, когда мы встретились на дороге, оказалось, что мы плетемся за какой-то дорогой машиной.

– Так что, этот человек действительно избил твоих друзей?

– Да. Братьев Гумеровых и Сулимата.

– Один? Троих?

– Так они сказали…

– И за что?

– Я не знаю точно…

Далхан горестно вздохнул и покачал головой. Его сын уже такой взрослый, а все продолжает вести себя как задиристый мальчишка. Иногда Мержоев даже жалел, что разрешил Аббасу заниматься в детстве борьбой. Это, конечно, закалило его тело и характер, сделало крепче и сильней, но в то же время испортило как человека. Чувствуя за собой силу, он не использовал ее во благо, а только искал любой повод ее применить.

– Эта дорогая машина заехала в какой-то переулок, – продолжал парень свое повествование, – и мы за ним следом. Когда мы въехали туда, то увидели, что нас встречает этот самый человек. Без страха, без паники. Он просто стоял и ждал, когда мы к нему выйдем.

– Сколько вас было?

– Всего двенадцать, вместе с Сербом. Но он не дрался, – поспешно добавил сын, видя хмурый взгляд Далхана, будто «минус один» могло хоть что-то решить в подобном раскладе.

– Двенадцать на одного…

В голосе Мержоева отчетливо звучало неодобрение, но он не стал развивать эту мысль дальше, чтобы дать Аббасу закончить.

– Потом мы все встали напротив него, а он все так же неподвижно стоял. Он смотрел на нас будто бы снисходительно, как на зарвавшихся детей, и мне не нравился этот его взгляд. Я начал кричать на него и оскорблять, но этот человек не реагировал. Тогда мы бросились на него сперва вчетвером… а дальше я потерял сознание.

– Этот человек избил вас голыми руками?

– Да. Сначала, по крайней мере. Но в конце, как говорят, он достал пистолет.

– Он был вооружен?! – не на шутку перепугался Далхан, с трудом удержавшись от стариковского хватания за сердце.

– Ну да. Только это был не настоящий пистолет, а травматический.

– То есть у него изначально было оружие, но вас он одолел просто в рукопашной?

– Так и было, отец.

Далхан призадумался. В том, что сын говорит правду, он не сомневался. Ему доводилось видеть таких людей на войне. Сильные, желающие изведать свой предел или даже перешагнуть его. Бесстрашные и опасные… таких даже никогда не брали в плен, потому что знали, что это может быть так же опасно, как и держать голодного волка в бумажной клетке.

– Знаешь, Аббас, – задумчиво проговорил старший Мержоев, – мне кажется, вам всем очень повезло, что вы не пострадали серьезно.

– Не пострадали?! – взволнованно вскрикнул юноша. – Отец, ты только посмотри на меня! И это мне еще повезло! Ты просто не видел других! Умерчику этот мерзавец сломал скулу! У него теперь просто вмятина на лице! А самому Сербу он вывернул обе руки и переломил в локтях! А еще… – парень еще только начал перечислять, как досталось остальным участникам драки, но стушевался под строгим взглядом отца и замолчал.

– Вы напали на человека больше чем вдесятером, а мерзавец он? Я правильно расслышал тебя?

Аббас промолчал, но Далхан и так уже услышал достаточно.

– И все же, сын, ты жив, и остальные, надеюсь, тоже. За все ваши переломы вы должны благодарить только Серба. Это он вас натравил на хищника, который оказался вам не по зубам. Сегодня ты получил очень хороший урок, Аббас. Не забывай его никогда. И послушай моего отцовского совета: забудь о том, кто задал вам эту трепку. Выкинь его из головы и вспоминай о нем только в качестве назидания самому себе. А если когда-нибудь все-таки встретишь его, то беги прочь как можно дальше и не вздумай даже оглядываться. Ты считал, сын, что ты самый сильный в мире? Ты начал считать себя медведем в этом лесу? Так знай, что с медведем вы повстречались в том переулке, а до этого тебе попадались лишь дворняги. Помни это и благодари Аллаха, что он так мало с тебя взял за это знание.

– Спасибо за мудрость, отец, я обещаю хорошо подумать над твоими словами…

– Подумай, Аббас. Обязательно подумай. А сейчас я пойду успокаивать мать.

* * *

Домой я вернулся только под утро, когда первые лучи небесного светила уже стали подсвечивать последние этажи высоток. Ночная поездка не улучшила моего настроения, она просто на некоторое время отодвигала момент приближения хандры, и вечно это продолжаться не могло. Ломота в теле с каждой прожитой минутой усилилась и заставляла морщиться от любого даже совсем незначительного движения. Это боль была до невозможности изматывающей, будто мое тело превратилось в пульсирующий пульпит. Казалось, что ноют даже ногти на руках.

Бросив прямо на пол испорченный костюм, который уже не спасут ни химчистки, ни портные, я рухнул на кровать и провалился в сон. Последней мыслью уплывающего сознания было то, что нужно обязательно позвонить Санычу, пускай тоже на всякий случай начинает готовиться к суду по отработанному сценарию. А потом я сомкнул веки, и меня накрыл непередаваемый сумбур болезненного бреда.

Пришел в себя я глубокой ночью от вполне естественных позывов. Организм требовал… нет, не так. Организм ТРЕБОВАЛ посетить одно уединенное место. Так что я вскочил из положения лежа, будто бы имел вертикальный взлет, и помчал по заветному маршруту, распахивая на своем пути двери пинком ноги. После справления нужды навалились дикая жажда и голод, и я, прогнав остатки сна, уже достаточно бодренько протопал на кухню, удовлетворенно отмечая, что мое самочувствие значительно улучшилось. В руках и плечах еще сохранилась крепатура, но остальные мышцы чувствовали себя, можно сказать, превосходно.

Пока я шинковал себе монструозные бутерброды, способные порвать пасть тигру, периодически прикладываясь к банке холодной колы, слушал вполуха включенный фоном телевизор. Не особо вникая в бубнеж ведущей из повтора вечернего выпуска новостей (для кого они вообще их пускают в эфир в третьем часу ночи?), уселся за стол и начал трапезу.

– Вчера, пятнадцатого октября, состоялась встреча на международном саммите «Большой восьмерки» лидеров крупнейших…

Я оторвался от поглощения такого вкусного бутера, думая, что ослышался. Как это «вчера, пятнадцатого октября»?

Схватив телефон, я сперва увидел девятнадцать пропущенных вызовов, два десятка непрочитанных sms и почти сотню сообщений из мессенджеров. А потом посмотрел на дату. Твою мать! Шестнадцатое число! Это при том, что с Алиной мы поехали в ресторан тринадцатого. Это получается, что я продрых почти двое суток без перерыва? Странно…

Я прислушался к себе и с удивлением обнаружил, что мой запас Силы действительно уменьшился, будто прошло несколько дней. Вот это я горазд… надо хоть новости разузнать последние, Санычу, опять же, так и не позвонил.

Так в мелких делах и хлопотах прошла ночь, затем утро, а потом и день. К вечеру я уже изнывал от безделья в своих четырех стенах, запертый на двадцатом этаже элитного жилого комплекса. Алина, судя по всему, была на работе и не отвечала на сообщения. Насколько я понял, в «Воине» по поводу телефонов на рабочем месте была жесткая и принципиальная позиция. Видео девушка мне так и не прислала, но не потому что забыла, а потому что я не оставил адрес своей электронной почты. Замотался вчера… кхм… два дня назад совсем. На моей почте болтались сухие выжимки отчетов от секретаря, но с этим крючкотвором нечего было и надеяться на душевный разговор.

В общем, я конкретно утомился ничегонеделаньем и уже стал подумывать о том, чтобы забросить эту идею со своей добровольной изоляцией. В конце концов, кроме странного фээсбэшника мной еще никто не интересовался, так что, может, зря я панику развел? Да и какой толк сидеть в своей квартире? Кто захочет, тот меня и тут найдет…

Словно в подтверждение моих мыслей раздался звонок в дверь. Не в домофон, а именно в дверь. Интересно, кто это такой смелый, сумел проскочить мимо нашего консьержа? Глянув на экран видеоглазка, я обнаружил, что на лестничной клетке стоит всего один человек в гражданской одежде. Простые джинсы и обычная же черная куртка. Стоит, голубчик, беззаботно перекатываясь с носков на пятки, и гипнотизирует взглядом мою дверь. И кого это, интересно, принесло ко мне?

Открыв дверь я, нисколько не смущаясь ни своей небритости, ни мятой рубашки, которую до сих пор не снял со дня свидания, уставился с вежливым вопросом во взоре на визитера.

– О, ты дома. Отлично! – Незваный гость сразу перешел на «ты», не став даже утруждать себя приветствием, чем сразу вызвал мою стойкую антипатию. – Я войду?

– Вряд ли. – Я встал в проеме, широко расставив ноги и уперев локоть в косяк, предотвращая любые возможные попытки просочиться на мою жилплощадь.

– Ну и ладно. – Мужик с виду нисколько не расстроился, хотя в его эмоциональном фоне мелькнули явные досада и неудовлетворение. – Короче, расклад такой. Ты одного очень серьезного человека обидел, но он никакой не беспредельщик, так что дает тебе возможность «искупить» свою вину. Цена искупления всего пять мультов. Не православных рублей, конечно же. Как будешь платить? Сразу говорю, терминал для безналичной оплаты я с собой не брал! Ха-ха-ха!

От такой беспардонной заявки моя бровь непроизвольно поползла куда-то на лоб, затерявшись под челкой. Это что за гоп-стоп из девяностых? Кого я там обидел? Борю с компанией или вчерашних… точнее, позапозавчерашних горцев? Видимо, непонимание слишком явно отразилось на моем лице, так что неизвестный широко ухмыльнулся и пояснил:

– Ну ты что, думал, что можно вот так запросто пострелять четверых честных пацанов одного очень уважаемого в Москве человека, и тебе это сойдет с рук? Нет, конечно же! Это будет стоить… я уже озвучил сколько. Но смотри! Это только сегодня. Завтра ценник изменится в сторону увеличения. И точно так же будет послезавтра. Так что решаешь?

Вторая бровь поползла следом за первой. Значит, все-таки это из-за шкафоподобного Бори меня ставят на счетчик? И это даже если не брать в расчет, что они сами на меня своим гуртом попытались напасть и выхватили по первое число. Неужели, пока я спал, в стране что-то успело поменяться и теперь подобные рэкетиры снова могут вот так запросто вламываться к людям в жилье? Или оно просто никогда по-настоящему и не менялось?

– А вы, извините, кто вообще такой?

Я пытался сохранять хотя бы видимость вежливого диалога, имея все основания подозревать, что этот визит вежливости всего лишь провокация.

– Извиняю, – визитер откровенно издевательски ухмыльнулся, – еще вопросы?

Понаблюдав еще секунд десять за этой самодовольной рожей, я просто и незамысловато захлопнул перед ним входную дверь. Подозреваю, что весь расчет этого спектакля строился на том, что я выйду из себя, начну ругаться, а может, оправдываться или спорить… а мне в ответ только наигранно посочувствуют, предложат решить вопрос по-другому, куда-то выйти, к кому-то поехать, о чем-то договориться. И уже там, на своей территории, ощущая свое полное превосходство, мне, в конце концов, поставят ультиматум, по которому я этот долг должен буду отрабатывать долго, упорно и наверняка грязно. Знаем, плавали. Поскольку мое любимое правило – не делай того, к чему тебя подталкивают, то пусть полюбуются на закрытую дверь, хрен куда я вообще выйду сегодня.

С удовольствием отметив ошарашенное выражение лица наглеца на экране видеоглазка, я, внутренне злорадствуя, пошел на кухню варганить ужин. Не на того напали. Я в девяностые ни копейки рэкетирам не платил, когда те пытались меня «доить», а сейчас и подавно не стану. Раньше справлялся своими силами, а где не мог, нанимал частную охрану, которая, правда, просила зачастую в два, а то и в три раза больше, чем бандиты. Но тут уже было дело принципа. Сейчас же в Москве, по сравнению с теми годами, возможностей стало только больше, так что ни копейки этому «уважаемому человеку» от меня не светит.

* * *

Хлопнула автомобильная дверь, и в салон запрыгнул недовольно сопящий мужчина.

– Ну, как прошло?

– Никак, Чиж. Этот мудила дверь захлопнул. Я, тля, полчаса эту шкуру старую обрабатывал на парадняке, чтоб она меня пропустила, и все впустую.

– Ты хоть что-нибудь успел до него донести? – В голосе собеседника отчетливо послышались нотки недовольства.

– Ну я ему сказал, что за ним долг теперь, спросил, как он собирается расплачиваться, а тот мне чуть харю не прищемил в проеме.

– Ну и сука же ты тупая, Вагон, – Чиж разозленно ударил кулаком по рулю, – я ж тебе русским языком сказал, вежливо, баран! ВЕ-ЖЛИ-ВО объясниться и вывести его из хазы! Ты даже такую мелочь запороть сумел.

– Ага, да ты сам попробуй! – недовольно отозвался Вагон, обидевшись на столь резкие слова. – Там фраер вообще какой-то дерзкий и непуганый. Его бы, по-хорошему, обломать сперва, да и всего делов. Дальше как миленький поедет, куда скажем.

– Обломать? А силёнок-то хватит? Ты не забыл, что он штыревских пацанов ушатал, как детей?

– Вообще-то он их с травмата пострелял. В новостях писали, что…

– А Борова на ринге он тоже с травмата уработал, кретин?!

Вагон, насупившись, замолчал. Ему не нравилась манера Чижа во всем показывать свое превосходство, не оставляя даже тени намека на равноправное партнерство. Он всегда стремился доминировать, выражая свое главенствующее положение оскорблениями, пренебрежением, а иногда даже и рукоприкладством. Но приходилось терпеть, потому что Чижевский был не из тех людей, кому можно было выказать свое неудовольствие и остаться при этом в добром здравии.

– Ладно, – Чиж потер темную щетину на мощном квадратном подбородке, – есть у меня еще одна идея, но времени займет поболее. Альбертыч, конечно, ждать не любит, но что поделать, если клиент проблемный попался?

* * *

– Штырь, – высокий седовласый мужчина со стильной молодежной прической и аккуратной бородкой не очень-то и бережно ухватил Игната Альбертовича за руку, – давай отойдем, есть разговор крайне серьезный.

Обычно Штырёв и за меньшую непочтительность лишал людей пальцев, но это был другой случай. Сейчас он безропотно потопал за седым, не позволив себе даже нахмурить брови, не говоря уже о каком-либо ином способе выражения недовольства. Ведь его вел под руку не просто какой-то непонятный старик, а самый сильный и влиятельный член «золотой десятки». Если посмотреть объективно, он в одиночку был способен задавить треть их негласного сообщества, причем даже без применения силовых методов, а исключительно экономически. Вздумай же седой объявить кому-либо войну в открытую, то, скорее всего, этот гипотетический несчастный не дожил бы и до конца недели, настолько много за ним стояло сил.

Ходили даже слухи, что весь этот криминальный союз он и создал, преследуя одному лишь ему известные цели. Но Штырь в эти россказни не верил. Люди постоянно болтают о том, о чем не имеют даже малейшего понятия. Однако категорично заявить об обратном он тоже не был готов. А мало ли как оно на самом деле все было?

Погремуха у этого франта была звучная, резко контрастирующая с его внешностью, но на сто процентов соответствующая занимаемому положению в преступной иерархии. Большинство коллег по ремеслу зовут его Хан. Как он заработал это прозвище, мало кто знал, так что некоторые до сих пор обманывались его кличкой, считая Хана выходцем откуда-нибудь из Азии. А потом, естественно, очень удивлялись, встретив благообразного бодрого старичка абсолютно европейской внешности.

Отведя Штырёва на почтительное расстояние от остальных преступных лидеров, собравшихся на сходку, седовласый заговорил, гипнотизируя своим пронзительным взглядом.

– Я слышал, Игнат Альбертович, тебя один известный артист очень ловко обставил, а?

Штырь оскорбленно поджал губы. Он и так заметил, что в его сторону сегодня бросается слишком много косых полунасмешливых взглядов. Некоторые и вовсе до сих пор не спешили к нему подходить здороваться, даже те, с кем Штырёв имел вполне тесные и взаимовыгодные отношения. Гадать над причиной столь резкого снижения градуса хоть показного, но все же дружелюбия не приходилось. Это все виноват этот драный колдунишка! Он буквально за один день сделал Штыря всеобщим посмешищем. Даже Паша Ковровский, самый слабый из «десятки», посмел ему продемонстрировать пренебрежение, ответив на приветствие всего лишь равнодушным кивком головы, вместо рукопожатия. Как будто перед ним стоял не авторитетный вор в законе, а какой-то чушок непонятной масти! С-с-сука…

Но все же, прекрасно зная крутой нрав Штырёва, больше никто не осмелился повести себя настолько нахально, как Ковровский. Хотя в большинстве своем в удовольствии отпустить едкий завуалированный намек или многозначительный подкол в адрес своего коллеги не смогли себе отказать. И снова звучали издевательски-шутливые предложения, прикрытые толстым слоем непомерно преувеличенного ложного сочувствия, о помощи с юридической консультацией… но, несмотря на все это, никто не решался при нем даже заикнуться о том происшествии. А Хан сейчас даже не заикался, он говорил прямо и почти требовательно, чего Игнат Альбертович не мог стерпеть, потому что совсем бы потерял тогда лицо.

– Я в состоянии решать свои вопросы и без постороннего участия! – Штырь ответил несколько более резко, чем собирался, но его собеседник даже бровью не повел.

– А я в тебе и не сомневаюсь. Напротив… – Хан хитро подмигнул и понизил голос до шепота: – Я хотел тебе передать кое-какую информацию от наших заклятых друзей.

Брови Штыря взлетели вверх. Пожелание от заклятых друзей? В своей среде они так называли мусоров или любых других шавок системы, которые активно подмахивали криминалитету во всевозможных темных делишках, а иногда даже не брезговали принять и непосредственное участие. Причем речь шла не о каких-то там мелких «шестерках» вроде тех, что помогали Борову за неделю состряпать материалы дела на Секирина и пропихнуть их в суд, а о высокопоставленных чинах, чьи звезды на погонах такие же яркие и блестящие, как северное солнце.