Читать книгу "Жена капитана"

Утро следующего дня встретило нас прохладой. На машине проехали пять километров, оказались в саду. Одиннадцать лет назад, после возвращения с Камчатки, родители купили неприметный участок с дощатым домиком, больше похожим на сарай. Внутри размещалась железная солдатская кровать, небольшой стол и два стула. При входе на стене устроилась вешалка.

Небольшая продолговатая терраса могла укрыть хозяев от дождя, палящих лучей полуденного солнца. За десять лет постоянного труда отец превратил сад в «райский» уголок: расширенную террасу и периметр участка увил виноград разнообразных сортов, создав естественную тень. Появились грядки с клубникой, зеленью, помидорами, огурцами, перцем.

Все свое свободное время отец отдавал саду. И он платил ему отборным урожаем фруктов и овощей. На отдых каждое летом приезжал с семьей брат Сережа. Уезжали всегда загорелые, окрепшие и довольные.

Позже родители переключились на выращивание роз. Это был труд и еще какой. Они мечтали вернуться на родину в Белоруссию, купить там дом, куда бы переехали и наши с братом семьи. Жили бы дружно, весело.

Мечты, мечты… Мне слабо верилось в этот план, но я его не разрушала, а всячески поддерживала: когда у человека есть цель, ему легче жить.

– Доча, ты ничего не делай. Просто отдыхай. – папа принес мне большую чашку клубники, только что собранную с грядки.

Я по одной ягодке клала в рот, медленно водила по ней языком, впитывая все прелести спелой, отдающей соки, ягоды.

– Много то не ешь: как бы сыпь не появилась… Может винца тебе налить? У меня в погребе имеется … – говорил папа с хитрым прищуром.

Мне стало смешно:

– Ха-ха-ха… Значит, клубничку не ешь много – сыпь будет. А вино, значит, можно? Нет, уж, папа, не нужно… Я ведь теперь не одна…

– Вот и правильно. Отдыхай. Я соберу ведерко для мамы и поедем.

Отец взял небольшую табуретку и пошел собирать клубнику, низко кланяясь каждой ягодке.

Ближе к обеду он закончил все работы, и мы вернулись домой. Из ведра клубники мама решила закрыть несколько банок компота и сварить варенье. Моя «помощь» заключалась в отрывании хвостиков. Разговаривали с ней о моем и ее здоровье, жизни, какое «приданое» надо собрать моему малышу.

– Мужа в отпуск отпустят только осенью. Так что нам придется все самим покупать. Времени еще много. Отдохну и лягу в роддом на сохранение.

Месяц пролетел быстро. С родителями подкатили к дверям роддома. Короткое прощание, напутствие и я иду к стеклянной двери заведения, где меня уже поджидала старенькая сухонькая нянечка, готовая проводить в роддомовские недра.

Я уже подняла руку для прощального помахивания, как вдруг услышала душераздирающий вопль из открытого окна, расположенного рядом с входной дверью! В следующую секунду раздался не менее сильный рев из окна по другую сторону двери. Я вздрогнула, ойкнула и отпрянула и от тянувшихся ко мне рук сухонькой, похожей на воробышка, старушки и сделала шаг назад. Мама, наблюдавшая за мной с улицы, подбежала ко мне и взяв под локоть, спросила:

– Доченька, ты чего? Испугалась? Не бойся, это роженицы кричат… Больно им… Ничего, ничего…

Мама поддерживала меня под руку и в то же время не давала развернуться.

– Мама! Я туда не пойду! Их там режут! Поэтому они так кричат! – я прижала свой пакет с пожитками к груди, готовая двинуться в сторону машины отца, чтобы пройти несколько десятков шагов и убежать от этого места далеко и надолго.

– Ну что ты выдумала? Они кричат, потому что рожают, а тебе то еще месяц лежать! Подумай головой. И это совсем другое отделение. Экстренное. Их со всех концов везут. У тебя же по-другому все. Ляжешь, полежишь, тебя подготовят, все будет мягко, спокойно…

– И без боли? – Я пытливо и с испугом продолжала смотреть на маму.

Мама посмотрела на меня серьезно, как бы решая: говорить мне правду или нет. Но видимо природная тяга к честности перевесила, и она тихо, как бы извиняясь за что-то передо мной, произнесла почти ели слышно:

– Ну, совсем немного поболит. Чуточку. Совсем чуточку…

Уловив в маминых словах нотки жалости и сочувствия, я пришла в себя:

«А правда, куда я собралась бежать? Рожать то все равно придется… так лучше здесь, под присмотром… И родителей мучаю…»

– Ладно. Пошли, мама…

Мы снова направились к стеклянной двери, где меня терпеливо дожидалась все та же старушка-воробышек.

– Пойдем, милая, пойдем, касаточка. – Старушка цепко взяла меня под руку и показав маме знаком, что та может уходить, засеменила рядом с моим туловищем.

«Касаточка… Это акула что ли?» – подумала я, как будто то думать больше было не о чем.

Мама смахивала предательские слезы, но шептала губами:

«Все будет хорошо…»

Я удалилась в недра роддома номер два Октябрьского района…

И чудо свершилось! Семнадцатого августа тысяча девятьсот восемьдесят третьего года родилась наша доченька – Светланка! Добро пожаловать на белый свет, доченька!

К нашей выписке приехал Саша – нежно поцеловал меня и осторожно понес на руках нашу доченьку. У меня обострились до предела все запахи. Когда муж целовал меня, я учуяла какой-то новый, незнакомый аромат одеколона.

– Ты сменил одеколон?

– Не нравится?

– Нет, просто немного резкий…

От папы пахнуло знакомым запахом пота…

«И не мудрено… с раннего утра крутит „баранку“ и, как „Фигаро“: то тут, то там…»

От мамы пахло еле уловимым запахом ее любимых «Быть может» и ароматом темно-бордовых роз.

«Чистюлька моя…»

Я знала, как мама любила чистоту и порядок. Этому ее приучила ее мама и профессия медсестры.

«Господи, а чем пахнет от меня?»

Я была счастлива больше всех: позади месячное «заточение», боль и страх, в руках у меня букет маминых прекрасных роз, закрывающих пятна на одежде от вытекавшего из груди молока.

Рядом шли мои родители, гордые и счастливые появлением на свет внучки, страхуя каждый шаг зятя.

– Поздравляю тебя, доченька! Вот ты и стала мамочкой… Счастья вам всем… – мама устремилась ко мне, и мы обнялись, как после долгой разлуки и заплакали… От счастья, конечно…

Друзья и родственники ждали нас дома. Пригласили самых близких. Знала ли я, что ждет меня дальше? Моих родителей? И всех людей нашей огромной страны? Конечно, нет…

Пока что мы всей гурьбой рассаживаемся по автомобилям и едем в родительскую двадцати восьмиметровую квартиру, где накрыт праздничный стол с белоснежной скатертью, сверкающими от солнца мамиными хрустальными фужерами и расставлено все, что положено в таких случаях: блюда, закуски и папино, усыпляющее всех, вино… Людей много, но никому не тесно…

А пока я тонула в любящих взглядах своего мужа, родителей, ноздрями втягивала аромат чудесных роз… Меня охватывало необъяснимое душевное блаженство…

Я купалась в любви и заботе моих близких. Все хотели сделать мне что-то приятное. Мне – теперь матери своего дитя и вместе со мной испытать это великое и волшебное чувство – причастности к материнству. Мы все были одной большой семьей. Повторятся ли такие минуты когда-нибудь снова?

Светочка всю дорогу спала, дома тоже. Сашин дедушка, Николай Дмитриевич, самый взрослый из собравшихся родственников, зайдя в комнату с младенцем, взглянул на маленькое личико, с гордостью сказал:

– Наша порода.

Определил, видимо, по носику. Все уселись за стол и отметили появление на свет нового человека, члена семьи Гавриленко.

Саша уехал, но вскоре, в сентябре, возвратился в отпуск. Мы вместе учились ухаживать за своим первенцем, делать все необходимое. Муж научился ловко пеленать Свету. При этом оставлял ей небольшое декольте на грудке. Несколько рановато, но все-таки…

Месяц отпуска мужа пролетел быстро, и, собрав в дорогу все необходимое, а главное, нового члена семьи, на поезде поехали в Баку, в свою однокомнатную квартиру.

Как я справилась с бытом одна, без родителей? Справилась. Но об этом рассказ в другой истории…

Саша к нашему приезду выложил кафелем всю ванную комнату и приступил к службе: дома бывал не каждый день, порой отсутствуя по две, три недели. Вся забота о ребенке легла на меня. Пропитание приходилось добывать так же самой. Особенно тяжело было отоваривать так называемые талоны на мясо и сливочное масло. Делала я это в последние дни месяца, отстояв очередь в магазине.

Жили мы на довольно высокой горе, магазин находился внизу. Спускаться вместе с коляской было еще возможно, а вот подниматься…. Тем более с ребенком и коляской, груженой запасами продуктов, было тяжеленько. Лифта в доме не было.

Сначала приходилось поднимать ребенка в квартиру на пятый этаж, затем вновь спуститься и забирать принесенные продукты. А уже в третий и четвертый заход, забирать содержимое коляски и саму коляску. Коляски были металлические, тяжелые. Однажды я все забрала в указанной последовательности: ребенок, продукты, содержимое коляски. Но, спустившись, я с ужасом увидела, что самой коляски нет.

Выбежала на улицу, я увидела, что местные мальчишки, с гиканьем, уже увозят ее в неизвестном направлении. Я, что есть мочи, припустила за ними, догнала, надавала подзатыльников. Сказала, что если еще раз увижу их около своего дома, то «размажу» по стенке. Эти уверения подействовали, я их больше не видела.

В свободное время Саша пытался помочь по хозяйству, покупал лук, картошку. Все вместе гуляли с ребеночком просто по улицам. Но чаще он приходил уставшим: мылся, переодевался в чистое белье, флотскую форменную рубашку, чистые черные брюки и уходил снова на свой корабль. К слову сказать, что все было выстирано, выглажено и висело на вешалке, дожидаясь его в шкафу. Через несколько дней, все повторялось снова.

Когда мне выдавались свободные минутки, которые так редки у молодой матери, я читала книги Валентина Пикуля. Особенно мне понравился роман «Три возраста Окини сан». Невольно приходилось сравнивать жизнь флотских офицеров, служивших при царе, и свою. Счет был явно не в пользу наших офицеров.

Я пришла в тихий ужас. Мало того, что царским морским офицерам не разрешалось жениться, пока они не получат так называемый морской ценз – несколько лет службы непосредственно на море. Только после этого у них было приличное жалованье, позволявшее содержать жену, прислугу. Жена два раза в год должна была присутствовать на балах у царя. И обязательно в новом, модном платье. Заказ делали в Париже. Конный экипаж должен был соответствовать рангу офицера. На корабле у него был денщик, который ухаживал за форменной одеждой.

Ничем этаким мы, жены нынешних военных, похвастаться не могли. Балов проводить было некому. Были изредка какие-то вечера, но, чтобы играл оркестр, танцевали пары, я не помню. Все было как-то заорганизовано, куцо. Рядовые мастеровые моря явно были не в чести.

Все, кто служил в Баку, считали его «дырой» и хотели побыстрее куда-нибудь перевестись. Хотя я так не считала. Для детей там было лучше: фрукты, овощи круглый год, солнце, хоть и жаркое, но зато мы ездили на море, навещали родителей. Конечно, оторванность от России чувствовалась, но необходимо было терпение, вера в лучшее будущее и ожидание его.

Приходилось «отбиваться» и от поклонников, замечавших «холостое» положение офицерских жен.

Так поздним ноябрьским вечером ко мне заявился некий человек. Он представился сотрудником милиции, предъявил свое удостоверение. От него доносился запах спиртного. Я подумала сначала, что может быть, что-то с мужем случилось? Но нет, он пришел, так сказать, по личной инициативе. «Познакомиться поближе». Сказал, что часто видит меня одну, с ребенком. Обещал мне «помощь», поддержку, покровительство. Я вся задохнулась от такой наглости.

Действительно, балкон и окна нашей квартиры выходили на частный сектор. И они, люди, живущие там, вполне могли разглядывать нас из своих домов. Частный сектор в народе называли «нахал строй». Местные люди, сами, без разрешения властей, возводили себе хоромы, кто во что горазд. Я, будучи одна, не всегда задумывалась, в каком виде выхожу на балкон. Могла запросто выскочить и в ночной рубашке, чтобы развесить детское белье.

Когда мой незваный гость стал «петь мне дифирамбы» о моей роскошной груди, внешности, то я испытала двоякое чувство: мне было и приятно, с одной стороны, и грустно… Приятно, потому что я все же женщина и ничто человеческое мне не чуждо. А грустно… оттого, что вот чужой человек это заметил, говорит об этом, а от собственного мужа не дождешься ни только ласки, но и доброго слова. Много раз наше общение сводилось к его «устал», «надо отдохнуть», «ну, я пошел». Очень мало он уделял времени и чувств на саму любовь, словам, если так можно выразиться. Это было обидно. Конечно, я страдала…

Несмотря на всю гормональную бурю, поднявшуюся в моем теле от визита этого гладко выбритого капитана местной милиции, я решительно вытолкала его за дверь, пригрозив чем-то. Уже не помню, чем. Он ушел, и больше я его не видела. На балкон я в последствии абы в чем не выходила. Урок не прошел даром.

Жизнь шла своим чередом. Светочка подросла, и настало время отдать ее в ясельки. В первый же день, она заболела. Прихожу и вижу: стоит в уголке, сосет свои неизменные два пальца, глаза «стеклянные» от температуры. Быстро беру ее в охапку и домой. Лечились мы две недели. Потом Светик обвыклась в своих ясельках, болела редко.

Был еще один интересный случай, когда мы ехали в поезде из Баку в Грозный к бабушке Тамаре. У Светланки резались зубки и, иногда ей так нестерпимо хотелось их почесать, что она в неистовстве кусала все на своем пути. В купе с нами ехала молодая женщина, очень ухоженная, с маникюром и педикюром. Она мирно спала на своей нижней полке под простыней. Света бродила рядом с ней. И вдруг я заметила, что дочь остановилась около большого пальца ноги нашей соседки по купе и смотрит на него застывшим взглядом, готовая вот-вот что-то предпринять.

Я уже поняла, что сейчас случится что-то не поправимое, но поделать ничего не смогла: моя дочь ринулась к пальцу и укусила его со всей мочи, чтобы «почесать зубы». В тот же миг раздался оглушительный вопль соседки. Она вскочила, ничего не понимая. А Света уже бросила палец и, как ни в чем не бывало, стояла рядом с невинным видом. Я все объяснила, извинилась за не в меру прыткого ребенка. Позже, вспоминая этот случай, мы весело смеялись. Да уж, и смех, и грех.

Летом восемьдесят пятого года Саше предложили переехать в новый, только что сданный дом, но в другом районе города, где военным выделили несколько квартир. Недостатком было то, что дом находился на конце города, в поселке Разина. Каспийская флотилия начала строительство жилого дома рядом с портом и понадобились земельные участки. Владельцев квартир, расположенных на этих участках, переселили в наши однокомнатные квартиры, а нам предложили квартиры побольше. От такого неожиданного предложения мы и не думали отказываться. В августе мы переехали в новую квартиру.

А вскоре я поняла, что беременна вторым ребенком. Это случилось после нашего путешествия в Туапсе, где мы встречались со свои десятым «В». Жили у самого Черного моря в палатках, сами себе готовили еду, купались в море, вечером сидели у костра. После этого отпуска через девять месяцев появилась на свет наша вторая доченька Маргаритка. Жемчужина наша.

Будучи беременной второй дочерью, мне пришлось еще труднее. Утром со Светиком ехали до яслей на трех видах транспорта. Вечером возвращались домой: обе измученные. Как-то возвращались в переполненном автобусе. Света была смурная, невеселая. Я, чтобы как-то поднять ей настроение, взяла и спросила:

– Что, Светик, нет настроения?

А она вдруг как рявкнет на весь автобус:

– Да, нет!

Весь автобус так со смеху и покатился. Надо же, такая кроха, а уже и настроение тебе и все, как надо. Тогда я поняла, что это только с виду они маленькие, а так все чувствуют и понимают.

Наши мучения продолжались изо дня в день. Живот рос, как ему и было положено. Когда уже таскать Свету стало не в моготу, я попросила приехать своих родителей и забрать дочь в Грозный до тех пор, пока я не приеду рожать второго ребенка.

До этого к нам приезжал Сашин отец, Анатолий Иванович. Уже во всю свирепствовал горбачевский «сухой» закон. Много бед он наделал народу. В Баку того времени начался выпуск «чекушек» и «мерзавчиков». Дедушка имел страсть к этим горячительным напиткам. Конечно, мы его не поощряли, но он всегда находил «выход» из создавшегося положения. Несмотря на этот свой недостаток, дедушка очень любил внучку и старался все поручения выполнять.

Был добр, мастер на все руки. От природы физически крепкий, занимался волейболом. До сорока лет играл в него. Был подтянут и строен. Пытался помочь по хозяйству, что-то починить. Купил Светлане новые ботиночки, когда увидал, в чем она ходит. Всегда оставлял нам деньги, которые в семье никогда не были лишними. Мне с ним было легко. Легче, чем с другими членами Сашиной семьи. И он ко мне относился с уважением, всегда старался предстать перед нами в лучшем свете.

Вскоре я уехала рожать Риточку. Все тот же роддом, все та же процедура: сохранение, роды. Рита родилась тоже утром, но немного синюшная, обернутая пуповиной. Все, слава Богу, обошлось. Ребеночек взял грудь, прибавлял в весе. В палате после родов лежало десять женщин местной национальности и одна я, русская.

Вскоре нас с Ритой выписали. На этот раз Саша не смог приехать: забирали нас мои родители и Светлана в нарядном платьице. Дедушка нес Риточку. Света шагала рядом, все хотела посмотреть на сестру. Я назвала ее прямо в роддоме. В прошлый раз надо было ездить на большие расстояния, в транспорте, затратить много времени. А в этот раз в роддом пришла служащая из Загса и Рите выписали Свидетельство о рождении.

Светочке уже было два года и восемь месяцев, она прекрасно отнеслась к рождению сестры. Полюбила ее, тонко чувствовала все настроения сестрички и иногда даже подсказывала бабушке, чем Рита не довольна и чего хочет.

Однажды, когда Рите было около года, и разговаривать она еще не умела и отчего-то долго капризничала. Бабушка стала ее укладывать спать, думая, что она устала. А Света вмешалась и говорит:

– Бабушка, Рита голодная, она кушать хочет.

Тут же бабушка побежала за супчиком, Риту покормили, и настроение ее улучшилось. Совсем с другим настроением уснула. До сих пор мои лисички-сестрички любят и защищают друг друга в этой жизни. Любимые мои доченьки.

В это же время к родителям приезжали Аня и Сергей, их дочь Ольга. Чтобы не мешать их отдыху, я поселила их в квартиру Сашиных родителей. А я со своими дочками размещалась у мамы и папы. Оля с удовольствием помогала мне купать Риту, ей нравилось поливать на нее водичкой, промокать ножки и ручки, агукать с ней.

Проведя у мамы три месяца, мы вернулись в Баку. Сашу в июле назначили командиром сторожевого корабля «Советский Туркменистан». Должность командира требовала от него мобилизации всех сил, знаний, внимания. Нужно было самому изучить корабль вдоль и поперек, узнать личный состав, кто, чем дышит. Поэтому его командование «заперло» на корабле, и он «просидел» там весь июль. Мы его практически не видели. Только на день Флота он пришел, взял Свету, и они вместе ушли на корабль.

Я подъехала на следующий день, поручив присмотр за Ритой бабушке соседке. Праздник удался на славу. Все было: и стрельбы, и сам парад кораблей. Все моряки были в белоснежной парадной форме, очень красивые. О том дне осталась фотография, где Саша с командующим шагают вместе по палубе корабля.

В августе тоже ничего не изменилось, муж по-прежнему был на корабле. Саша плохо переносил бакинскую жару, просто изнывал от нее. Соответственно, ему ничего «не хотелось», кроме прохлады. В этот период, он был особенно раздражителен, а в сочетании с жарой, просто подавлен и зол одновременно. О близких отношениях в этот период пришлось забыть. Я и сама от всех нагрузок стала неимоверно раздражительной…

После рождения второго ребенка организм мой словно «проснулся» от долгой спячки. Мне было двадцать восемь лет. Самый расцвет. А муж как бы и не замечал всего того, что со мной творилось. Он полностью был поглощен своими проблемами, кораблем. Так он был воспитан, что все и всегда интересовались только им, а он – никем. Это все шло от истоков его происхождения, от казачьих традиций.

Муж происходил из семьи казаков. В их среде было принято выделять хозяина семьи, клана, мужчину. А роль женщин сводилась к обслуживанию сильного пола, регулированию настроений, переживаний, трудностей. Самими женщинами мало кто интересовался, это было не принято. Со своими проблемами они справлялись сами, при этом бесконечно улыбались, угодничая. На мой взгляд, неизвестно чему.

По молодости я не очень придавала этому значения. Но с рождением второго ребенка эти проблемы обострились, а недостатки воспитания мужа стали видны невооруженным взглядом. Когда он приходил в редкие дни домой, как правило, уединялся на диване. Спал, просто лежал, обремененный какими-то мыслями.

Любил вкусно поесть, заглядывал с удовольствием в холодильник и радовался, если там было что-то вкусненькое. За неимением времени на рынок практически не ходил. Да и желания у него особенного не было. Я это видела. Когда я его просила по дороге домой приносить хоть пару бутылок кефира, то оказывалось, что в его черном элегантном дипломате для него «нет места». Или он просто не знает, где он продается. Уж очень он «стремился домой», к семье и не о чем больше не думал.

Видимо, каждый из нас ждал большего участия в своей судьбе от другого, не желая трудиться над отношениями, и хотел плыть по привычному руслу своих привычек и желаний. Между нами начала расти стена отчужденности и непонимания. Но обиды обидами, а Свету каждый день я отводила в садик. Слава богу, он был рядом с домом.

Затем, поручив приглядывать за Ритой бабушке Дусе, моей соседке по лестничной клетке, ехала на ближайший рынок за фруктами, овощами и прочим. Это мероприятие попадало на дикое бакинское пекло в одиннадцать, двенадцать часов. Позже готовила из привезенного обед, расплачиваясь с соседкой частью из всего привезенного.

Занималась Ритой, а к семнадцати часам шла за Светой в садик. Все вместе мы остаток дня гуляли по нашему двору с другими мамашами. Вечером было не так жарко и все жены военных, живущих в нашем доме, курсировали туда, сюда, делясь последними новостями. Дети в это время вместе играли.

Еще на поселке Баилово мы подружились с семьей Суханкиных. Наши дети дружили и здесь. Надя часто рассказывала о своей несчастной судьбе, замужестве без любви, хотя на первый взгляд, ничего «несчастного» в ее семейной жизни не было. Она жила как бы наперекор всему, так, как заведено у многих. Но, видимо, ее спутник жизни не удовлетворял ее по многим пунктам, поэтому она все время «ворчала» и потихоньку его «грызла». Муженек стал на этой почве «попивать», что вносило еще больший раздор в их жизнь. Позже пути наши разошлись и, как сложилась их дальнейшая судьба, мне неизвестно. Знаю, что жили они до Баку в Кузнецке Пензенской области.