Читать книгу "Жена капитана"

Совместный ужин устроили из общих запасов. После того, как бутылочка беленькой была выпита, отец Володи, глядя на наших прелестных детей, стал вспоминать своих внуков, Сережу и Володю. Расчувствовался.

А тетя Валя, Володина мачеха, сказала, что так, с детьми, никто, мол, не приезжает. Сначала отец семейства ищет жилье, а затем вызывает семью. Нам ее слова немного испортили настроение, но дело сделано, и мы исходили из этой ситуации. Наших девочек я уложила спать, а следом упали и мы с Сашей. Заснули, крепко прижавшись друг к другу и, в который раз поняли, что поступили правильно, что не расстались, а всей семьей устремились в неизведанное будущее.

Со следующего дня Саша после занятий на классах ходил к метро и искал квартиру. Несколько дней поиска ничего не дали. Тогда я подсказала ему новый ход:

– Ты стой не в общей массе, как все, в толпе, а выдвигайся к метро и спрашивай всех выходящих о сдаче квартиры.

Этот шаг увенчался успехом. Выходившая из метро женщина, с сумками в обеих руках, мельком взглянула на бравого военного моряка и сказала, что сдаст ему квартиру. Отойдя в сторонку, они обо всем договорились, вместе съездили на квартиру. Саша заплатил полуженную сумму за три месяца вперед и получил ключи от трехкомнатной квартиры, в которой две комнаты были «нашими», а одна – хозяев, объявил об этом нам. Хозяева новой квартиры в тот же вечер уезжали в Винницу, где строили себе дом, оставив на столе не докрученное варенье из калины с сахаром. Обещали вернуться под Новый год.

Такой вариант нас очень устроил. На следующий день мы погрузили в такси свои вещи и переехали в свою съемную квартиру, поблагодарив Володиных родителей за приют и терпение.

Наше новое жилье, ставшее нам домом на целых девять долгих месяцев, находилось на проспекте Науки. Надо сказать, что и с новыми хозяевами мы сразу нашли общий язык и прожили все совместные месяцы душа в душу.

На квартире пригодилось все, что я брала из Баку: сахар, консервы, а главное, постельное белье, одеяла, подушки. Теперь Саша, наконец, оценил мой богатый жизненный опыт, мою хозяйственность и мудрость.

Сахар и в Ленинграде был по талонам. К великому «удивлению» Саши. За всякой едой – очереди в магазинах, в которых приходилось стоять с детьми. Мы все их отстаивали с моими доблестными тружениками.

Бывало, выведу их из жаркого магазина на улицу, чтобы они не вспотели, а сама каждую минуту бегаю смотреть, что они делают. И вот как-то выхожу, а их нет на том месте, где я их только что оставила. Верчу головой туда, сюда и вижу: шагают мои два пингвинчика в красном и розовом комбинезонах по гребню снежного хребта, не обращая внимания ни на ветер, ни на завывания вьюги. Песни поют.

А дети ленинградцев смотрят на них, как на инопланетян, и не могут понять, чему же эти дети так радуются? А они просто никогда в жизни не видели столько снега, вот и радовались. Так мы добывали себе пропитание. Всегда возвращались с добычей, будь то сосиски, фарш, капуста. Капусту я солила сама. Из молока, что продавалось недалеко от дома из бочки, делала свежайший творог, пекла сырники, блинчики с творогом.

Хозяйскую квартиру я выдраила до зеркального блеска. Как бы сказала бабушка Дуся: «заблестела она у меня, как пасхальное яичко». Особенно загрязнен был кафель на кухне и в ванной. Я отчищала по нескольку кафелинок в день от известкового и другого многолетнего налета. Зато, когда приехали хозяева, они не узнали не собственной кухни, ни туалета, ни ванной.

Хозяева охали и ахали, глядя на сияющий глянцем кафель, радовались чистоте, как дети. Меня сразу зауважали, как признанную чистюлю, как хорошую мать для своих детей. Очень радовались, что все у нас идет в жизни по распорядку: подъем, умывание, чистка зубов, завтрак, прогулка до магазина, возвращение, приготовление обеда, обед, послеобеденный сон, полдник, вечерняя прогулка, приуроченная всегда к встрече папы со службы, обнимашки с ним, подбрасывание вверх «до неба», недолгая прогулка и обмен новостями, ужин, чтение сказок, просмотр телепередач, сон.

Дети ни разу не болели в Ленинграде. И это, не смотря на сырой, холодный климат. Даже Саша умудрился сразу подхватить ангину и лежал в госпитале сразу после поисков квартиры. Так мы и жили. Я занималась детьми и домом, Саша учился на классах.

Мои родители дали три тысячи рублей для оплаты частной квартиры. Плата в месяц составляла триста пятьдесят рублей. Это было много. Родительские деньги нам очень помогли. Спасибо дорогим маме и папе!

Но денег, все же, катастрофически не хватало. Иногда присылали деньги и Сашины родители. Как-то мы попросили денег у них на какую-то покупку. Свекровь ответила культурным, холодным и аргументированным отказом…

Пыталась учить меня жизни. Мол, раз «увязалась» за мужем, то сама и находи выход из положения, ищи работу. И это с двумя то маленькими детьми и без прописки. Она явно не знала жизни. Или была далека от нее… Больше я им никогда не писала и ничего не просила.

На те деньги, что у нас оставались, мы жили скромно, но дружно. В декабре на десять дней к нам приехала моя мама. Соскучилась по своим внученькам. Купила детям ватные одеяла, шапки зимние из кролика. Мне – халат, пуловер. Оставила денег и уехала к отцу в Грозный. Очень помогла материально и морально. Одеяла служили нам еще много лет, согревали своим и маминым теплом.

Зимой дети любили кататься с горки на санках-ледянках, на двухполозных коньках по льду недалеко от дома, с папой ходили в ближайшее кафе есть мороженное, пить чай с пирожными. Все вместе мы обошли все музеи, побывали в зоопарке, на концертах, в цирке. Время проводили весело.

Позже, через двенадцать лет мы навестили эти места и кафе… Дети удивлялись, что все им теперь кажется таким маленьким, а раньше казалось большим. «Когда деревья были большими». Фильм был такой.

Дружно и весело наша семья прожила до лета. Вначале июня я отвезла детей к родителям в Грозный, на «клубнику». Сама вернулась к Саше, чтобы вместе закончить классы, собрать вещи, вернуться в Грозный, а потом снова– в Баку.

Глава 7. Махачкала

Отпуск в Грозном пролетел мгновенно. Вернувшись в конце августа в Баку, Саша сразу получил новое назначение в Махачкалу, в Дагестан. Он сразу уехал. Я с детишками снова осталась одна. Света пошла в первый класс, в класс шестилеток. Это было нововведение в школьном образовании. Риту определи в садик. Я нашла работу ближе к дому в проектном бюро. Чертила чертежи. У Саши с квартирой в Махачкале было не ясно. Пока дали комнату в общежитии.

Заканчивался восемьдесят девятый год. В воздухе носился «ветер перемен», раздутый Горбачевым. Подняла голову оппозиция. Между Азербайджаном и Арменией начался конфликт из-за Карабаха. Как это всегда бывает в период слабой власти и неразберихи, конфликт между двумя народами перерос в военный.

Из Баку стали уезжать армяне, выдавливаемые местными националистами. Квартиры у них никто не покупал, ждали, что даром достанутся. Начались погромы армян. Многие из них бросали все нажитое, уезжали ни с чем, только чтобы спасти свои жизни. Обстановка нагнеталась каждый день.

Саша приехал и на грузовой машине вывез часть наших вещей. Остальные погрузил на корабль, который должен был идти в Махачкалу. Мы остались почти в пустой квартире, без вещей. Было зябко, не уютно. Выглянув в окно, можно было видеть множество азербайджанцев, собирающиеся в толпы и что-то приглушенно обсуждающие. Охватывала какая-то жуть, так как мы не знали, «что у них на уме». Мы говорили об увиденном своим мужьям. Но они отвечали заученные фразы:

– Сохраняйте спокойствие, все под контролем.

Двадцать шестого декабря я поехала на вокзал за билетами до Махачкалы. Взяла на тридцатое число. Мы решили встретить Новый год вместе. Собрала небольшой стол, позвала бабушку Дусю, жен военных, и мы отметили наш с детьми отъезд к новому месту службы моего мужа.

Бабушка Дуся плакала, говорила, что полюбила нас, как родных. Собрали окончательно свои пожитки и поехали на такси на вокзал. Нас провожал военный, муж одной из жен. Мужчина провел нас до какой-то стены и ушел, пожелав счастливого пути. Отправление поезда задерживали, пришлось ждать шесть часов. Дети устали и буквально валились с ног. Я уложила их на привычные для них баулы. Они мирно спали. Вещей у нас набралось больше, чем следовало бы.

По углам жались уезжающие из Баку армяне. Жутко было наблюдать, что этих людей власти не могли элементарно защитить. Или не хотели? Сама ненависть носилась в воздухе, безнаказанно позволяя всякому отребью избивать беззащитных, ни в чем не повинных, людей. Жутко все это было наблюдать, ничем нельзя было помочь. Какая-то армянская семья явно обрадовалась, когда мы их непроизвольно загородили своими баулами и собой от снующей предпраздничной толпы, вроде бы не такой агрессивной, как всегда.

Находясь в этой жути, я молила Бога, чтобы поезд подали как можно быстрее. И вот его подали: вместо шести вечера в двадцать три часа. Кое-как разбудив детей, и сунув им в ручки кое-что из легких вещей, мы гуськом потащились к поезду. Дети мужественно волокли порученные им вещички. А ведь Свете было всего шесть, а Рите три года.

В вагоне было тепло, значит все нормально, можно ехать. До свидания город Баку! Уж больно в тревожные времена мы тебя покидали. Мы радовались встрече с Сашей, предстоящей встрече Нового, девяностого, года. Что он нам принесет?

Поезд шел очень медленно, подолгу останавливаясь на любой, мало мальской, станции и окончательно выбился из графика. Прибыли мы в Махачкалу в пятнадцать часов тридцать первого декабря восемьдесят девятого года.

Саша бежал к нашему последнему вагону, утопая по колено в снегу. Да, в Махачкале ударил приличный мороз, а накануне выпал глубокий снег. Дети обрадовались и все пищали: «Папа, папа!» Даже проводница прослезилась. Саша был очень рад нашему приезду. Только спросил:

– Почему же так долго?

Я рассказала про наши мытарства позже, когда мы все сидели за праздничным столом. Наш нехитрый скарб на военном «Уазике» были доставлены в комнату военного общежития, где с сентября жил Саша.

Комната по площади была метров десять, но с отдельной с ванной комнатой. Так что жить было можно. Хотя бы первое время. Все прошло по давно отлаженной схеме: я застелила чистое белье на постели, как всегда, привезенное с собой. Помыла детей в ванной. Переодела их в чистые пижамки, уложила в постельку, пока одну на двоих. Они весело возились перед нами, пока мы с Сашей готовили праздничный Новогодний стол. Тихо переговаривались. Выручил, как всегда, мясной паек: китайская тушенка оказалась кстати. За приготовлением салатов я обстоятельно рассказала Саше об обстановке в Баку, о погромах армян, о жуткой, бесчеловечной обстановке.

Новый, девяностый год, мы встретили все вместе, под бой курантов и сопение спящих, умаявшихся детей. В углу светилась настоящая елка, мерцал экран телевизора. Люди, по всей нашей необъятной стране, встречали Новый, одна тысяча девяностый год.

А через десять дней в Сумгаите начались массовые погромы армян. В Баку были введены внутренние войска. Много людей погибло. Гибли и азербайджанцы, и русские, все, кто попадал под разрывы снарядов и пуль, под гусеницы танков…

Мы узнали, что беженцев-армян переправляют в Россию всеми имеющими способами: морем, поездами, самолетами. А вслед за ними стали эвакуировать и семьи бакинских военных. Мои соседи, только недавно провожавшие меня и, желавшие нам всего хорошего в новом году, сами оказались в таком переплете, о котором жутко вспоминать. Их вывозили в транспортных самолетах, стоя, разрешив взять с собой только одну сумку с вещами.

Набивали самолеты до отказа. Многие стояли, как в метро в час «пик», плотно прижавшись, друг к другу. Не разрешали брать с собой на борт ни собак, ни кошек и домашние животные с лаем и мяуканьем, обезумев от рева самолетов, носились по летному полю. Им в ответ вторили своим плачем, затертые в недра самолета дети и хозяева, брошенных на произвол судьбы несчастных животных.

Вот в таком диком состоянии, с ревом и плачем всех, кто стоял на борту, транспортные самолеты взмывали в небо. Самолеты брали курс на Москву, на Севастополь, Ростов. Оттуда, уже поездами, семьи военных развозили по стране к близким и родственникам. Мужья оставались в Баку на военном положении. Когда обстановка нормализовалась, страсти поутихли, семьи через пять месяцев получили разрешение на возвращение.

Нас, в который раз, Бог миловал. Еще летом, вернувшись из Питера, я окрестилась в местном Грозненском Храме. Окрестила и обеих дочерей. Мне исполнился тридцать один год. В душе как будто что-то щёлкнуло: у меня появилась потребность в вере, в Боге. Я часто вспоминала свою бабушку Еву, ее утренние, в предрассветной мгле молитвы, попечении о нас, безбожниках. Мне после крещения стало легко и ответственно одновременно. Ведь вера – это не только «вера для себя», но и вера для других, ответственность за них.

Вскоре нам дали двухкомнатную квартиру на пятом этаже в «хрущевке», освободившуюся от прежнего военного. Прожили мы в ней благополучно до июня девяносто четвертого года. Света пошла в школу, продолжив обучение в первом классе. Риточку устроили в садик. Я нашла работу на сепараторный завод, в ОКС, благодаря отцу Тани Лариной. Саша уже был капитаном третьего ранга и служил в своей части начальником штаба.

Махачкала, Порт-Петровск, как назывался он в дореволюционные времена, был портовым городом с населением из тридцати пяти наций и народностей Дагестана. Город основал Петр Первый.

По размерам Махачкала была намного меньше, чем Баку. Но зато жили мы рядом с Сашиной частью, садик и школа также были недалеко. Светина учительница в классе была дагестанкой. Звали ее Супоймат Гуль Магомедовна. Внешность у нее была самая русская: овальное лицо обрамляли темные волосы, пунцовые, как у снегиря, щеки, заставляли улыбаться любого, кто шел ей навстречу.

Несмотря на всю свою привлекательность, была строгой и требовательной учительницей, что необходимо на начальном этапе обучения. Вспоминая бакинскую школу, в которой все пускалось на самотек, как Бог на душу положит, я была рада, что мы переехали и поменяли школу. В прежней не было успехов ни в изучении букв, письма, счета. Одно творчество. Я была не довольна. Зато в Махачкале было совсем другое дело: со строгой и требовательной учительницей, Света быстро выбилась в хорошисты.

Рита пошла в садик. За три троллейбусных остановки от дома. Ее отводил по утрам муж. Видимо, Рите там было не очень комфортно, так как в один из дней она просто сбежала из него. Почти сразу за отцом. Долго кралась за ним, до самой «вертушки» на проходной в его части. Он, конечно же, ее сразу «засек», но вида не подал и искоса наблюдал за ее продвижением.

С малолетства Рита отличалась большой настойчивостью в достижении своих целей. Уж если «вобьет себе что-то в голову», то обязательно будет этого добиваться.

Будучи уже переведенной в другой садик, они с детишками нашли пакет с деньгами, оброненный одной из воспитательниц. Она повесила его на ветку дерева, пока дети собирались утром перед садиком. А он взял да упал. Дети его нашли и посчитали его своей добычей. Стали делить, «кому сколько достанется».

Потом пропажа обнаружилась, и денежки пришлось вернуть. Но Рита еще несколько дней упрямо утверждала, что это «их деньги», а воспитательницы у них их «отобрали». И такая настойчивость в четыре-то года. Хотя психологи говорят, что человек уже рождается с определенным характером, а окончательно он формируется до пяти лет. Долго ее пришлось переубеждать. И так во всем.

Но надо отдать Рите должное: с годами она менялась только в лучшую сторону. Если сразу она упрямилась, бурно возмущалась, то со временем, проанализировав наши доводы, соглашалась с нашей правотой. Света тоже раскрылась в школе с лучшей стороны: если ее за что-нибудь похвалить, приободрить, то она старалась еще лучше и в учебе, и в других своих увлечениях, у нее как бы вырастали «крылья» за спиной. Но силу воли ей необходимо было тренировать, а лень тому была преградой. Мы постоянно занимались их воспитанием.

По субботам и воскресеньям водили их в детскую студию, где детишек обучали азам английского языка, рисованию, хореографии. Дни пролетали незаметно, дети подрастали. В те сложные времена, начала девяностых, когда отоварить продукты в магазинах было все сложнее и сложнее, приходилось после работы гоняться за едой, стоять в длинных очередях.

Помню, после работы, я до самого поздна простояла за куриными яйцами. Риту, из садика, вовремя не забрала. Садик уже закрыли, когда я появилась, и дежурный сторож дал мне адрес воспитательницы. Обычно они уводили «запоздалых» детей к себе домой до прихода родителей.

Когда я, в кромешной тьме, все же нашла по адресу дом воспитательницы, то, войдя в квартиру, увидела такую картину: вся дагестанская семья сидит перед телевизором в зале и ужинает. А в центре кушает хинкал моя доченька, моя жемчужина ненаглядная. Увидев меня, лицо ее искривилось в гримасе беззвучного плача. Она ринулась из-за стола ко мне.

Мне стало не по себе за причиненные ребенку страдания. Поблагодарив воспитательницу и всю ее семью за заботу о Риточке и приют, взявшись крепко за руки, пошли домой. Тут уж Рита дала волю слезам и сквозь свои рыдания, объяснила мне, «непонятливой» матери, что остаться последней в группе – это у них считается большим позором. А я ее одну не забрала из садика. Как могла, объяснила ребенку, где я была. Но Риту это мало утешило. Еще долго она мне выговаривала за этот случай. С тех пор я всегда вовремя забирали дочь, помня ее мученическое выражение лица, страдания.

Соседи у нас были хорошие, русская семья с двумя детьми. С хозяином квартиры я познакомилась интересным образом. Как-то в нашу квартиру раздался звонок. Я, посмотрев в глазок, спросила:

– Кто там?

Мужской голос ответил:

– Ваш сосед. Откройте, пожалуйста.

Я открыла. На пороге стоял мужчина, слегка покачиваясь в разные стороны. Он него несло спиртным.

– Девушка, я забыл дома ключи и не могу попасть в квартиру. Пустите меня: я перелезу через вашу лоджию к себе…

Я оглядела «соседа» более придирчиво и ответила:

– Никуда я вас не пущу. Вы пьяны. Документов у вас нет. Не хватало пустить неизвестно кого, да еще в чужую квартиру. Еще сорветесь, а мне за вас отвечать? Сидите и ждите тут, на ступеньках. Кто-нибудь да придет. И протрезвеете к тому времени.

И захлопнула дверь перед его носом.

Позже его жена сказала, что я все правильно сделала. Не хватало участвовать в сомнительном происшествии. Дружили мы, наши дети. Выручали друг друга, чем могли. Муж частенько, смеясь, вспоминал, как я его не пустила в собственную квартиру. На что я ему коротко отвечала:

– Я тебе жизнь спасла. А может быть и свою…

Как-то наши дети «потерялись» на улице в зимний день. Обычно они гуляли около подъезда: катали друг друга на санках с горки, играли в прятки. А в тот день мы их в обычных местах не нашли. Обошли вокруг дома: нет. Отошли подальше, все обошли – нет… Стали расспрашивать детей, которые попадались навстречу. Прошло еще некоторое время, и дети появились.

– Где же вы были?

– Мы играли в квартире у Мадины…

– А почему же вы не позвонили домой, нам с папой? Мы же волновались.

– Мы забыли…

– В следующий раз так, дочи, не делайте. Сразу звоните. А то у нас сердца не выдержат…

Дочери обняли меня за туловище и пробубнили:

– Конечно, мамочка, позвоним… Только не умирайте…

Там же, в Махачкале, мне пришла мысль обзавестись огородом или подобием дачи. Мужу на службе начали раздавать участки под огороды. Видимо, вселенная приходит на помощь тем, кто в этом сильно нуждается. Участки получили четыре офицера далеко за городом. Хорошо, что у всех были автомобили. Без них туда трудно было бы добраться.

Первым делом, как учил нас всегда отец, мы огородили участки колючей проволокой. Рядом паслись стада овец местных жителей. Надо было преградить им путь, иначе бы животные все съели на своем пути. Вода подавалась несколько часов в день по графику. Посадили кое-что из овощей: помидоры, красный и горький перец, зелень, редис, щавель, тыкву и арбузы.

Позже муж перевез небольшое «помещение», а вернее небольшую рубку списанного катера, сплошь обитую железом. Помещение хорошо закрывалось, внутри был небольшой стол, диванчик и табуретки. Можно было укрыться от дождя, ветра, палящего солнца или просто отдохнуть между дел.

Этот домик нас всегда выручал. Собрали мы и свой урожай: помидоры, перец, тыквы. К нашему большому удивлению красный болгарский перец невозможно было есть: он был не сладкий, а горький… Оказывается, его переопылил горький, растущий рядом. Вот такие знания мы получили на своем участке. Излишки отдавали соседям и тетя Маша, мама соседа, готовила из них прекрасные блюда. Она всю жизнь проработала поваром в ресторане.

Кроме огорода мы всей семьей выезжали в горы за грибами. Местные плохо в них разбирались: были смертельные случаи от поедания грибов. Поэтому у них был негласный запрет – грибы не собирать. Благодаря ему мы увидели грибы невероятных размеров и в больших количествах. Сушили и на зиму в духовке, солили, мариновали.

Местность в районе турбазы Терменлик была необычайно красивая. Чистейший воздух, разнообразные растения все создавало ощущения величия и покоя одновременно. Не хотелось резких движений, суеты. Хотелось просто смотреть вдаль на всю эту красоту и ни о чем не думать. Мечтать, дышать, смотреть, впитывать, насыщаться. Наверное, поэтому настоящие горцы такие степенные, неторопливые, достойные… И танцы у них такие же: плавные у женщин, как воды в реках и быстрые у мужчин. Я очень люблю горы Дагестана, его трудолюбивый, гордый народ. У них многому можно поучиться.

Зимой мы посетили эту турбазу и катались на горных лыжах. Было очень весело.

В это время дочери часто приносили домой всякую живность. Побывали у нас и попугай, и хомячки, и котенок. Больше всего побывало у нас в доме щенков. Где они их «добывали», мы не знали. Естественно, мы не хотели травмировать детей, их психику и брали щенков на один вечер, а потом их Саша уносил к себе в часть и пристраивал на корабли. Там они и жили. Дети их раз в год проведывали и убеждались, что их собачки попали в «хорошие руки», живы, здоровы и процветают.