Читать книгу "Жена капитана"

Когда мы втроем с дочками возвращались домой, к нам «на огонек» заходила бабушка Дуся. Двери нашего дома всегда были для нее открыты. История жизни бабушки Дуси была интересная и трагическая одновременно, как и вся жизнь нашего многострадального народа, жившего в двадцатом веке. Вот эта история.

– Наташа, ты дома? – я услышала за дверью знакомый приглушенный голос нашей соседки бабушки Дуси, старушки семидесяти пяти лет отроду. Она жила с нами на одной лестничной площадке в однокомнатной квартире, впервые полученной благодаря горбачевской перестройке. Я поспешила открыть входную дверь и увидела пожилую женщину всю в слезах.

– Бабушка, что случилось? —. Старушка рыдала, прикладывая трясущимися руками платок к своему раскрасневшемуся носу и глазам. Я провела ее в комнату и усадила на диван. Бабушка начала свой рассказ:

– Старший сын приходил. Попросила его починить кран на кухне. Подтекал. Ну, договорились, приехал с инструментами. Починил. Сели кушать. Я, как всегда, ему бутылочку приготовила. Все хорошо: обедаем, разговариваем. – Бабушка вытерла последние слезы, поправила съехавший на лоб платок и продолжила:

– Ты же знаешь, он без бутылки ничего не делает. Кран там или что-то другое, я обязана ему выставить угощение. А есть ли у меня, нет ли —это его не волнует. Должна подготовиться к приему дорого гостя, «мастера»…

Старушка проговорила последнее слово с явным неудовольствием в голосе, делая намек на то, что сын так с родной матерью вести себя не должен.

– Наверное, он по-другому не представлял ваше уважение и… любовь… – на конце фразы я запнулась, зная, что бабушка Дуся не любила своего старшего сына.

Она с явным недоумением поглядела на меня и, подавшись вперед, уже с напором в голосе, позабыв про недавние слезы, выпалила:

– Любовь… Уважение… а где его любовь и уважение были, когда он из дома сбежал во время войны и адреса мне не оставил? Любовь…

– На фронт сбежал? – переспросила я, воспитанная на советском кино о войне.

Бабушка понурила голову и тихо прошептала:

– В другую сторону… Ищи – свищи ветер в поле…

Она, заерзав, раздраженно расположила на диване свою крупную фигуру. Мы помолчали. Бабушка продолжила:

– Стала его провожать у двери. А он кожаный плащ надевает. Такой красивый, черный, добротный. Я и спросила, сколько стоит «такая красота» и сказала, что хотела бы иметь такой же… когда-нибудь…

Она опять всхлипнула, вернувшись к недавним воспоминаниям.

– И что он ответил? —тихо спросила я.

– Сказал, что «тебе, мать, уже о „деревянном“ плаще надо думать, а ты заладила: плащ, плащ… Эка невидаль…» – бабушка Дуся заплакала с новой силой.

Я подсела к ней, обняла и стала гладить по вздрагивающим плечам.

«Какая же черствая душа у этого человека? Живая она или мертвая? Когда он успел так зачерстветь?» -подумала я, обнимая пожилую женщину.

Сидела и не могла взять в толк: как взрослый, вполне обеспеченный мужчина, мог так, походя, не задумываясь, обидеть свою мать… Даже я, знавшая ее всего несколько месяцев, понимала, о чем она просила не очень чуткого сына. И не плащ она вовсе хотела…

Хотела быть снова красивой, молодой и хоть таким образом вернуть свою далекую, не очень счастливую, молодость. Что стоило ему пообещать купить этот несчастный плащ? Оставить надежду старой одинокой матери, у которой вряд ли что-то хорошее еще будет в жизни. Сделать так, чтобы она хоть на минутку была счастлива… И не было бы сейчас вот этих, все прожигающих своим безысходным несчастьем, слез.

Я платком вытерла старушке слезы и предложила выпить чаю. Мы переместились в кухню. Я вспомнила все то горе, которое шло за бабушкой Дусей по пятам всю ее жизнь.

Родилась Евдокия в начале двадцатого века в крестьянской семье на Рязанщине. Семья была работящая, большая. Когда началась коллективизация, ее отец принял решение – бежать от колхозов в Закавказье.

Так они очутились в городе Баку, распродав все свое имущество и спасаясь от высылки в Сибирь. Мужчины устроились на нефтяные промыслы. Женщины трудились прачками, горничными, нянчили детей. Все это постигла и Евдокия. Она была полна энергии, обладала веселым нравом, хорошо пела.

Евдокию выдали замуж за русского парня, от которого она родила двоих сыновей. Следующих двоих она выносила для «укрепления семьи: муж, получив место буфетчика на пригородной станции, заимел сначала «левые» деньги, а потом и любовницу. Об этом женщина узнала последней, но простила измену, взяв с мужа слово, что он порвет с любовницей.

Вскоре грянула война. После отсрочек и «брони», мужа призвали на фронт, где он «пропал без вести» в сорок втором году. Молодая женщина осталась без средств к существованию с четырьмя детьми. Семьям «пропавших без вести» не положены были пенсии, так как никто не мог дать гарантию гибели их кормильцев. Предполагалось попадание и в немецкий плен, а это было еще хуже. Могли сослать в лагерь, как семью «врага народа».

До пропажи мужа и после нее, как и другие женщины, она трудилась на железной дороге шпалоукладчицей. Это была одна из самых тяжелых работ, на которой Евдокия впоследствии и надорвалась. Оставшись одна, бралась за любую работу, чтобы прокормить детей.

В довершение всех бед, старший сын сбежал из дома. Ему было семнадцать с половиной лет. Мать все эти годы искала, ждала его. Думала, что он сам откликнется и подаст весточку. Но нет… Он ни строчки не прислал…

Сколько бессонных ночей провела, горьких слез выплакала, вглядываясь во тьму и ожидая возвращения своего первенца, знает только она сама. Что может быть хуже безвестности?

Проскитался ее сын много лет и объявился в пятидесятых годах, отслужив службу в армии. Предстал перед матерью взрослым мужчиной, в котором с трудом, но все-таки мать узнала своего блудного сына. Он упал перед ней на колени и просил прощения. И она, доброе материнское сердце, простила его… Но какой-то холодок в их отношениях остался и по сей день…

Второй сын бабушки умер на острове Сахалин от сердечной недостаточности уже в шестидесятых годах. Это несчастье стало сильнейшим ударом для матери.

Но самой тяжелой потерей для женщины обернулась трагическая гибель ее третьего сына, которого подростком сбила машина, когда он катался на велосипеде. Как пережила она эту смерть, бабушка сама не помнит. Пережила…

Незаметно для самой себя она стала прикладываться к спиртному. Пила по ночам, когда никто не видел. Выла от горя и тоски в «подушку». Считала, что так избавляется от предельного напряжения всех жизненных сил, захватившего ее тело и душу в свои цепкие лапы.

Остался у нее любимец – сын Слава, с которым они пережили все страшные годы войны, голод и холод. Чтобы как-то прокормиться, выпаривали соль из вод соленого озера, расположенного неподалеку от их жилья. Поваренная соль во время войны была страшным дефицитом.

Наполняли спичечные коробки, шли к воинским эшелонам, проходившим на фронт и выменивали на муку, сахар, тушенку. Из муки пекли пирожки с картошкой, снова несли к эшелонам, выменивая на этот раз на что-нибудь из амуниции, одежды, консервов. С добытым пробирались на «черный» рынок, где все продавали, покупая необходимые продукты. Этот замкнутый круг повторялся снова и снова… Так они выжили…

Бабушка сняла платок, раскраснелась от ароматного напитка, потихоньку успокоилась, согласно покачала головой в такт моим утешениям. Она сама попыталась объяснить: почему ее сын так грубо и нетактично повел себя.

– Конечно, он тоже настрадался в жизни… Когда эту бумагу получили о «без вести пропавшем» моем муже, его отце, он так испугался. Весь затрясся. Соседи пришли, я рыдаю, он трясется, младшие плачут. Спрашивал у мужчин, у которых «броня» была, что это такое – «без вести»? И один «умник» нашелся и сказал -это, когда снаряд или мина в человека попадают, и от него ничего не остается. Он затих после его слов, видать, вообразил, что и его так же убьют…

Вот и убежал из дома… Подальше… от фронта. Тогда же немец шел на Сталинград, в Грозный, Баку. К нефти рвался. Столько лет провел среди чужих людей. Мне ничего о тех годах не рассказывал, хоть я и просила. Молчал. Видать, нечего было рассказывать. Так и огрубел, очерствел окончательно… Ни одной весточки за столько лет не прислал… А ты говоришь, уважение…

Я попросила обо всем рассказать Славе, ее младшему сыну, живущем в далеком волжском городе. Уж Слава-то обязательно купит матери эту, так необходимую, вещь. Мне хотелось хоть как-то пожалеть пожилую женщину.

Бабушка Дуся вздохнула, отерла платком испарину на щеках, поднялась:

– Ну, пойду я…, и пошла к себе, шаркая подошвами войлочных тапочек, вся какая-то тихая, потухшая…

Я насыпала ей конфет, дала банку недавно сваренного варенья

– Бабушка, заходите вечером. Посидим, телевизор посмотрим.

Она ничего не ответила…

Вернувшись на кухню, я не стала убирать со стола, присела на стул и долго глядела в окно. Мысли продолжали неотступно витать вокруг бабушкиной жизни.

Давно закончилась война… Муж бабушки Дуси так и не воскрес из «пропавших без вести». Она продолжала его ждать, на что-то необъяснимое надеясь в своей живой душе и не совсем «живом», как она любила повторять, теле…

– Кому я такая была нужна? – говорила женщина, отвечая на вопросы, почему не вышла больше замуж. Показывала на огромную пупочную грыжу, торчащую неестественным бугром из-под любой одежды. От операции, по непонятным причинам, отказывалась. Не верила, должно быть, в ее положительный исход.

Боли, душевные и телесные, продолжали терзать ее. Она по-прежнему «лечила» их за плотно закрытой дверью. Могла «исчезнуть» на неделю и больше.

Что помогало ей выстоять в неимоверно тяжелом прошлом и жить сейчас? Ответа у меня не было.

Из радиоточки послышалась песня:

– «Свет лампы воспаленный мерцает над Москвой… В окне на Малой Бронной, в окне на Моховой…»

Свет мерцал и в комнате бабушки Дуси… Она, несмотря на беды, горе, потери стремилась к жизни…

Я видела перед собой морщинистое лицо много пережившей русской женщины и понимала одно: именно на таких «мертвых» женских телах и живых душах держалась и держится наша земля…

«Надо почаще звать ее к нам, на „огонек“, чтобы она не чувствовала себя покинутой, одинокой…»

Я начала убирать чашки под завершающие аккорды только что звучавшей военной песни… Солнце клонилось к западу. Скоро забирать детей из садика… Жизнь продолжалась…

О пороке бабушки Дуси я узнала случайно: мне «доложили» ее подруги. Мол, она так частенько «снимает накопившийся жизненный стресс». И что я зря доверяю ей Риту. В любой момент может запить.

Предупреждение сбылось: в один из дней, отлучившись по делу и оставив Риту на бабушку Дусю, нашла старушку в бесчувственном от пьянства состоянии, лежащую на лестничной клетке между нашими квартирами. Рядом стояла одна из подруг бабушки, пытавшаяся привести ее в чувство, и моя плачущая дочь. Вместе мы вволокли тяжеленное тело бабушки в ее квартиру, уложили на пол, подстелив матрац и прикрыли дверь.

Я успокоила плачущую Ритушу, переодела ее, покормила и потом, уже вместе с ней, пошли за Светой в садик.

Вечером я долго думала над тяжелой жизнью бабушки. Пришла к выводу, что в ее ситуации трудно было бы не спиться любой женщине. Я ее не судила. Не было у меня такого права. Но и доверительного отношения между нами больше не было: страшно стало доверять ей дочь.

Видимо, переехав на новую квартиру, она мечтала начать «новую жизнь». Не пить. Долго держалась. Но, видимо, старый багаж ее жизни оказался очень тяжелым и утащил ее за собой, на дно старой, тяжелой жизни. Мы с Сашей сами стали ходить на рынок, больше покупать впрок, чтобы не оставлять больше Риту с бабой Дусей.

Бабушка Дуся у нас дома долго не появлялась… Понимала, что совершила ужасный поступок. Не заходили и мы к ней. Я просто не знала, что ей скажу. Но, где-то через месяц, она пришла сама. Молча вошла и села на диван, на свое законное место. Прощения, или нечто такого, не просила. Но поняла, что прежних отношений не вернешь…

Один из сложных периодов нашей жизни оказался позади. Тот самый сложный отрезок жизни, когда Ритушка была маленькая и, мы не разговаривали и не общались почти целый год. Не общались никак. Вообще.

Я вела каждый день дневник, долго думала над своей ситуацией. Почему так происходило? Кто виноват? Пришла к выводу, что надо терпеть, как бы трудно не было. Потому что оставить детей без отца, для этого большого ума не надо. А куда податься? Снова к родителям, под их бесконечную критику и пиление? Ну, уж нет… Буду терпеть.

Вдруг и моя жизнь переменится к лучшему? Все-таки у меня есть своя квартира, свой дом, где все сделано и обустроено моими руками. Можно терпеть. И, кажется, несмотря ни на что, Саша меня любил, наших дочек.

Надо сказать, что и бабушка Дуся иногда подливала «масло в огонь», пыталась вмешиваться, а главное, влиять, на наши отношения с мужем. Основываясь на своем, не очень удачном жизненном опыте, она и Сашу подозревала «во всех смертных грехах». Все спрашивала, почему его подолгу нет дома? Чтобы я не верила ему, потому что мужчины все обманщики. Я в душе злилась, но виду не показывала. Я-то знала, что у него на первом месте всегда служба. А если бы кто-то был, то я бы почувствовала?

Когда Риточке было девять месяцев, на службе Саша слома ногу. На территории части прыгал через лужу, нога подвернулась и в ступне образовалась трещина. Месяц пролежал дома с гипсом. Только тогда и «познакомился» со своей доченькой поближе. Они быстро привыкли друг к другу.

Летом восемьдесят седьмого года Саше дали путевку в военно-морской санаторий «Дивноморское» под Геленджиком. Поехали в обоюдной надежде «подружиться» заново после, практически, года полного молчания. Никто из нас не хотел развода, оба любили своих детей, да и друг друга. Оба понимали, что мы не без недостатков, а в жизни надо уметь выделить главное и этому главному подчинить все. Я поняла, что для меня это муж и дети.

Муж при желании мог найти мне замену, а вот моим детям родного отца никто и никогда не заменил бы. Тем более, что и моя мама, не по наслышке знавшая, что такое отчим, всегда стояла за сохранение нашей семьи.

Мудрая моя мама… Она, порой знала то, о чем я, по молодости лет, и не подозревала. Я после ее наставлений-страшилок точно знала, что никакой «чужой мужик» около моих девочек «тереться» не будет. Они, по моей прихоти, не будут лишены отцовской любви, ласки, так необходимые подрастающим девочкам. Рассуждения о жизни, мамин опыт супружества облекли мои терзания в твердое решение – не дать распасться семье, сохранить отношения. А ради этого приходилось многое пересмотреть, смирить свою гордыню, больше вникать в жизнь Саши, в его службу.

Я поняла, что вместе с генами мне передалась и обидчивость, особенно я страдала от нее, если семья попадала в незнакомую для всех обстановку и Саша не уделял мне того внимания, на которое я рассчитывала. Он как бы надолго «уходил в себя», анализировал ситуацию, был молчалив и неразговорчив. А когда ситуация немного выравнивалась, стабилизировалась, то он заметно веселел, «обращал внимание». Необходимо было улавливать его индивидуальные особенности. Объясняла я это тем, что он воспитан по-другому, что все и всегда интересовались его персоной, а его этого делать не научили.

В их большой семье не приняты были объятия, поцелуи, уединение от большинства. Семейная жизнь проходила на глазах у других людей и многочисленных родственников. Это была норма жизни. Когда я прочла «Тихий дон» Шолохова, передо мной как бы предстала история жизни и отношений его бабушки Оли и дедушки Коли. После этого многое в характере Саши мне становилось понятным. Я старалась не обижаться по пустякам, смотреть в перспективу, жить будущим. Но настоящее продолжало отравлять жизнь.

Помню, мне, беременной на третьем или четвертом месяце, очень захотелось «Фанты». А один из Сашиных сослуживцев, как раз тот, что много раз «останавливался» в наших квартирах со своими «пассиями», ехал в Ленинград в отпуск. Я его попросила привезти мне одну бутылочку «Фанты» И кусочек… российского сыра. На что мне был дан отчужденный, равнодушный ответ, что, мол, он ездит в отпуск с одним дипломатом и «Фанта» там не поместится. Отказать беременной – это и у русских считается верхом неуважения и просто неприкрытой наглостью, и хамством.

Когда Саша ему говорил, что я не люблю пускать в квартиру чужих людей, он находил всяческие аргументы, чтобы его «убедить» и «завладеть» ключами от нашей квартиры. А у меня не нашлось ни одного слова в свою пользу: я сразу как-то обмякла, и этот человек… перестал для меня существовать.

В дальнейшем, в будущей жизни, я продолжила практику избавления от своих неблагонадежных друзей или тех, кто в них так рьяно набивался. Неважно, кто они были – мужчины или женщины. Важно, чтобы не было предателей, подлых, сиюминутных людей вокруг себя. Лучше быть одной, чем терпеть предательство.

Глава 6. Ленинград

Вскоре мы всей семьей уехали в Ленинград на военные классы, на которых Саша должен был отучиться девять месяцев с октября по июль восемьдесят девятого года. Военные Классы – это в переводе на гражданский язык – девятимесячные курсы повышения квалификации.

Сначала хотели отпустить его одного, но потом решили ехать все вместе, всей семьей: и Ленинград посмотреть, и не надо было мужу, мне и детям целый год жить одним, тащить эту лямку одиночества, скучать друг по другу.

Моя мама поддержала меня в этом желании и спонсировала нас крупной суммой, которая помогла нам, на все месяцы жизни, снять жилье. Ни сколько об этом не жалею. Это был один из самых замечательных периодов нашей совместной жизни. Может, самый лучший!

Улетали мы из Баку на самолете. Уже тогда начались перебои и с сахаром и другими продуктами. Введена талонная система на продукты первой необходимости. В горбачевскую перестройку начали вырубать виноградники, что повлекло за собой перебои со спиртным. Как результат такого явления – народ стал гнать самогон. Сначала исчез с прилавков сахар, а потом и все сахаросодержащие продукты. Даже конфеты «карамель» и томатная паста.

В Баку это чувствовалось не так остро, но я по-хозяйски запаслась и сахаром, и тушенкой. Взяла я с собой комплекты постельного белья. Саша был против моих «баулов». Говорил, что в «Ленинграде все есть», как в Греции.

Зная свою прошлую военную жизнь с родителями, с бесконечными переездами, посулы начальства Саши об общежитии мне показались малоубедительными: я прекрасно представляла, что нас никто и нигде не ждет…

И о себе, и о детях надо было позаботиться самой. Взяла одежду для детей, себя и мужа на три сезона. На все бурчания Саши не обращала никакого внимания и только плотнее, компактнее, запаковала объемистые баулы. Жизнь, как говорится, рассудит.

Еще в бакинском аэропорту с нас взяли доплату за груз. Я просила Сашу попросить стоящего рядом офицера-моряка взять часть наших вещей «на себя», чтобы сэкономить деньги. Но муж застеснялся, оглядев его молодцеватый и франтоватый вид бравого офицера. Сказал, что вряд ли ему нужны наши баулы. А потом, уже на классах, помогал ему же в учебе, когда тот пропустил занятия по болезни. Как же, земляк…

Самолет в Пулково приземлился в пять утра. Никто нас не встречал. Мы получили свои тюки из багажа, взяли такси и поехали на квартиру к родителям Володи Сиверцева, Сашиного однокашника по училищу и нашему свидетелю на свадьбе. Вернее, к его родному отцу и мачехе. Мама Володи умерла, когда он учился в девятом классе. Сам Володя уже два года служил под Ленинградом, куда ему удалось перевестись после классов. Ушел с флота по болезни и Борис Демченко.

Поднявшись на нужный этаж вместе с багажом, мы долго стучали в дверь. Нам никто не открыл. Родителей Володи попросту не было дома. Подождав еще немного, Саша отправился в свои классы «прояснить обстановку» с жильем. А я с детьми осталась на лестничной клетке в окружении наших вещей. Дети не выспались, валились с ног от усталости. Света мужественно переносила невзгоды, а Ритушке было всего три года, и она раскапризничалась. Все спрашивала:

– Где мой диван? Я спать хочу!

Света еще умудрялась и Риту успокаивать в этом «великом переселении народов». Очень мужественный ребенок, скиталец мой родной.

Прождав безрезультатно на лестнице битых два часа, глядя на спящих на баулах детей, я подумала, что надо что-то предпринимать. Скоро они проснутся, попросят кушать, в туалет и все такое. Начала обзванивать соседей на лестничной клетке. Некоторые открывали двери, некоторые – нет. Люди всего боялись. Это мы узнали позже, когда посмотрели передачи «Шестьсот секунд» с Александром Невзоровым, считавшимися самыми рейтинговыми в то время на ленинградском телевидении.

Посмотрев одну такую передачу, народ боялся ходить по темным улицам, открывать, кому бы то ни было, дверь, просто отзываться на чьи-либо просьбы. Такая боязнь всего, и вся связана была с грабежами, убийствами и прочим беспределом, захлестнувшим Питер перестроечной поры и расцвета кооперативного движения.

Всего этого мы пока не знали. Не понимали, почему люди нас боятся, не хотят впускать. Но все же, после долгих объяснений, нас пожалели две старушки-сестры с верхнего этажа, разрешили занести вещи и подержать их до вечера. Я пошла дальше по этажам, проситься уже внутрь.

Когда очередная старушка с четвертого этажа узнала, что мы из Баку, то обрадовалась нам и впустила. Все дружно почаевничали с привезенными бутерброды с семгой и колбасой. За столом беседовали весело и непринужденно.

Хозяйка дома долго расспрашивала про Баку, где прошла ее юность. Оказывается, воспоминания о прошлом, о далекой юности – это самые яркие и дорогие воспоминания для каждого человека, а, в особенности, для пожилого. Я попросила выделить место для отдыха детей. Она тут же предоставила целый диван, на котором мы и прилегли, разморившись от долгих переживаний, мытарств и выпитого горячего чая.

Провалились в сон, как в яму, до семнадцати часов. Саши еще не было. Пришли с работы сын и сноха хозяйки, нашей покровительницы. Сноха сразу «набросилась с укорами» на бедную старушку, что она «впускает в квартиру всех, кого не попадя». Стала выговаривать, что «шестьсот секунд» ее ничему не учат. Бабушка со смущенным, но больше с «потерянным» видом, принялась оправдываться перед ней, что мы никакие не проходимцы, а семья военного, ждущие Володиных родителей. Они сегодня должны были вернуться из деревни.

Тут я не выдержала. Встала и сказала:

– Не надо ругаться и кричать. Мы скоро уйдем.

Куда уйдем, я понятия не имела. Бабушка со слезами на глазах и тихим шепотом просила за сноху прощенья. У самых дверей сказала:

– Не обижайтесь на них. У них горе – недавно умер от болезни сердца их единственный сын.

Я ответила:

– Нисколько не обижаюсь. Большое спасибо за приют, за чай.

Мы ушли. Спустившись на этаж Володиных родителей, поняла, что за дверью кто-то есть. Там явно было какое-то движение. Оказывается, Володины родители только что вошли внутрь, а следом за ними, измученный бесполезными поисками комнаты в общежитии, Саша.

Спросив нас, с болью в голосе, где же мы все это время скитались и, вкратце, услышав ответ, мы поднялись за вещами к двум пожилым сестрам. Собрав все, вселились в две крошечные хрущевские комнаты «огромной» четырехкомнатной квартиры. Я распаковала свои баулы, застелила чистое красивое белье, помыла детей в ванной, переодела в чистые пижамки, расчесала их. Они заметно повеселели. Те же процедуры проделали и мы с Сашей.