Читать книгу "Жена капитана"

Дети все-таки упросили купить «им» собачку. Остановились на породе колли. В один из октябрьских дней Саша принес домой нашего Дендика. Он был похож на маленькую лисичку: мордочка длинненькая, весь рыженький, с белой грудкой и кое-где черными волосиками. Черными были краешки ушей, кончик хвоста.

В новой обстановке он быстро освоился. Мы вывели у него всех блох, принесенных от мамы и сестер. Дети и Саша клялись, что будут с ним гулять, но как оказалось в реальности, это все легло на мои плечи. Утром, ни свет, ни заря, и в дождь, и в снег, и в стужу, и в темень необходимо было подниматься и идти вместе с Денди, иначе он выл и скулил под ухом и мог «наделать» свои дела прямо на пол. Это был стимул.

Выгуливал его и Саша перед службой. Как-то, спускаясь часов в шесть утра с бегущим на поводке Денди, меня встретил сосед-дагестанец и стал мне давать советы:

– Вот, завела себе собаку: не поспать, всегда ходи с ним, будешь мучиться всю жизнь.

Где-то в глубине души я знала, что он прав, но дороги назад уже не было, «назвался груздем – полезай в кузов». Позже к этой теме подключился и мой отец, Николай Николаевич. Он, как истинный крестьянин, считал его бесполезным существом для хозяйства. Все уговаривал его кому-нибудь «отдать». У самого отца был опыт расставания с нерадивыми животными.

Как-то Денди напоролся в глубоком снегу на разбитое оконное стекло: кто-то выбросил его, недонеся до мусорки. Порез был в районе паха и задней ноги.

Пришел домой он весь в крови и с куском висящей кожи. Саша не растерялся и быстро организовал «операционную» на полу нашей квартиры: дети держали ноги собачки, я – зажимала ему морду, А Саша шил кожу обычной продезинфицированной иглой с ниткой. Конечно, Денди подвывал, пытался вырваться, но Саша, как заправский хирург, сделал все быстро и аккуратно. Все заросло, как на собаке. Денди был спасен.

На Курилах наш пес Дружок любил просто так, для забавы, душить соседских кур. Каждый раз соседи, такие же военные, как и отец, жаловались на Дружка. И отец каждый раз платил деньги за каждую задушенную курицу. А однажды не выдержал, взял двустволку и повел Дружка «в бамбуки». Как уж это все происходило, мы, дети не знали. Только вернулся отец с серым лицом и без Дружка. На наш с братом вопрос:

– Где Дружок?

Он ответил:

– Отпустил в бамбуки и «он убежал».

Мы верили и не верили одновременно. Что-то подсказывало нам, что что-то не так, но расспрашивать отца мы не стали. Денди продолжал жить с нами.

Проработав на сепараторном заводе два года, я решила перейти в строительный кооператив, в бюро водопровода и канализации. Там я проработала буквально три месяца. Познакомилась с Надей Сергиенко. Даже один раз настояла на ее срочном обращении к врачу. Она помогала мне кое в чем на работе. Мозги у нее были посвежее, она три года работала после института. Вскоре я уволилась.

Дальше, больше. Грянула реформа девяносто третьего года. Это когда красные червонцы меняли на зеленые. А мы с Сашей только «разбогатели» красными червонцами: он и еще один военный пригнали из Рыбинска одному банкиру два прогулочных катера. Одним управлял Саша, а другим его напарник, не моряк.

Попали они в жесточайший шторм на Каспии, немного заблудились, но все равно дошли. У Саши была обожжена рука. На внутренней ладони был огромный волдырь. Он пришел весь черный от усталости, но довольный, что выполнил поручение и заработал деньги для семьи.

После того, как я вымыла его самого, промыли обожженную руку. Сначала по – немногую вскрыла волдырь, выпустила жидкость, стала смазывать мазью «левомеколь», которая хорошо помогала при заживлении ран. Рана быстро зажила. Главное, не допустить грязи внутрь.

Уже тогда работала бухгалтером в одной спортивной организации —окончила бухгалтерские курсы. Мой начальник поменял красные червонцы на зеленые в банке. Да еще мой отец привез из Грозного небольшие их количество в «красном» цвете. Поменяли и их. Он уехал довольный, что с блеском выполнил мамино поручение.

Глава 8. Девяностые. Дагестан

Шел девяносто первый год. Родители помогли нам с покупкой первого нашего автомобиля «Москвич». Дали деньги и Сашины и мои родители, пополам. Какие-то крохи были и у нас. Мы чаще стали видеться, ездить в Грозный. Летом у нашей свекрови и свекра, к тому времени уже вернувшихся с севера, гостили их внуки, дети Лены.

Помню, их грустные взгляды, с детской тоской смотревшие на нас и наших детей. Лену и Юру вместе я никогда не видела. Семейная жизнь у них не ладилась. Юра и Лена поженились после окончания школы. Юра ушел служить в армию. Родилась Наташа. Брак продлился немногим больше десяти лет. В конце концов они развелись.

Лена имущество спасать и делить не стала, и, взяв под мышку детей, прикатила к матери. Любящие родители приютили дочь и внуков у себя, делились всем, что имели сами.

С каждым днем положение в Дагестане становилось все напряжённее и напряженнее. В Чечне к власти пришел Дудаев. Из тюрем стали выпускать заключенных, которые наводнили Республику. Над Кавказом сгущались тучи.

Девяносто второй год принес развал Союза, начало рыночных отношений, обесценивание вкладов. Военным стали задерживать выплату жалованья. Сначала на месяц, потом на два и так до бесконечности. Чтобы как-то прокормиться, «свести концы с концами», Саша частенько вечером «таксовал», переодевшись в гражданскую одежду. У нас была кормилица– машина. А у других людей и этого не было…

Русских стали «выдавливать» из Дагестана. Их квартиры за бесценок скупали местные жители. Мы тоже стали пытаться хоть что-то предпринять, чтобы спасти свое жилье. Я поместила объявления об обмене квартиры во всех газетах, имеющих хождение по центральной России. В памяти были свежи бакинские события, наступали смутные времена. Никто никакого жилья военным не предоставлял, тем более, уволенным в запас. Поэтому «дело спасения утопающих» было нашим собственным делом.

Я давала объявления в газетах больше для «очистки совести», особенно ни на что не рассчитывая. Но вдруг откликнулся один молодой парень, дагестанец, живший в городе Ковров Владимирской области. У него там, так же, как и у нас, была двухкомнатная «хрущевка». Только на первом этаже и без телефона. Квартира была в самом центре Коврова, рядом с заводом имени Дегтярева.

Наша квартира тоже располагалась в тихом, хорошем месте, недалеко от его родственников. Родственники тут же нас навестили, все посмотрели, оценили и решили, что меняться можно. Саша, со своей стороны, тоже поехал в феврале осмотреть приобретаемое по обмену жилье. Понадобилось мое согласие на квартиру, которое я ему телеграфировала. Все прошло нормально. После оформления документов на квартиру, мы обещали освободить ее к первому июня девяносто четвертого года. Саша уже к тому времени перешел служить на Каспийский завод «Дагдизель», находившийся в городе Каспийск, и каждый день на машине ездил туда и обратно.

Каспийск – это город в сорока километрах от Махачкалы. Городок нам понравился. Очень чистый, в отличие от Махачкалы той поры. Компактный, уютный. Чем-то напоминающий Ленинград своими прямыми улочками. Каспийск строили в тридцатых годах двадцатого века именно ленинградцы и специалисты из других городов. Саша нашел частную квартиру, то же «хрущевку». Мы сняли ее на год. Снова нас ждал переезд и перевоз вещей. Рука уже была набита, все перевезли без потерь.

Детей записали в секцию большого тенниса, и они с удовольствием туда ходили. Учились в обычной школе по месту жительства. В гимназию обе не прошли по знаниям: Рита писала с ошибками, а в гимназии были очень высокие требования к грамотности уже во втором классе. Так что Риточкин доверительный шепот, насчет того, что она сделала «только четыре ошибочки» и «чтобы я ни в коем случае по этому поводу не расстраивалась», не возымел на меня должного эффекта.

Света так же «завалила» тест по математике: ничего не решила, но с «белужьими» слезами сидела за партой и никуда уходить не собиралась. Видя такое ее «упорство», даже учительница растерялась и попыталась ей кое-что намекать, но тщетно: Света ничего не решила. Расстраиваться и обижаться на детей было нелепо, так как они получили те знания и опыт, который заслужили прежней жизнью.

Саше присвоили очередное воинское звание. Теперь он стал капитаном второго ранга. С каждым днем мы понимали, что времена для нас наступают не самые лучшие. Особенно в материальном плане. Еще живя в Махачкале, мы взяли небольшой участок земли и разбили там огород. Кормились с него овощами, снимая хорошие урожаи. После переезда в Каспийск, его пришлось продать, так как ездить приходилось очень далеко.

К родителям в Грозный мы тоже ездили все реже, так как там обстановка была бандитская. По дороге у многих людей отнимали машины. Это в лучшем случае. Раньше родители нас снабжали и едой, и деньгами, если могли. Теперь они сами стали заложниками политики сильных мира сего. Очутились в бандитском государстве.

За продуктами у нас теперь была одна дорога – на местный рынок. В каспийской съемной квартире стояла часть мебели, которая не потребовалась. Продали ее, так как на жизнь нужны были деньги. Расстались с софой, Сашиным морским диваном, сборно-разборный шкафом, который нам привезли мои родители.

Часть денег продержали нас на «плаву», но выходом из положения это было назвать трудно. Деньги военных, направляемые из Министерства обороны, бесконечно «крутились» в местных банках. На их выдачу нельзя было повлиять. Ведь до банкиров не доберешься. Безвластие Ельцина породило безвластие и анархию во всех сферах жизни, особенно в финансовой.

В редкие свои визиты в Грозный я стала морально готовить родителей к их отъезду. Понимала, что «добром» там не кончится. В городе стали убивать русских из-за квартир. Люди пропадали без вести. Никто их не искал. Новым властям было все равно. Всерьез об отъезде родители задумались накануне двадцать третьего февраля девяносто четвертого года, когда им под дверь подбросили газеты определенного толка и содержания.

Уже тогда, в девяносто втором, третьем и четвертых годах все русское население было брошено на произвол судьбы. Мама случайно приехала к своей подруге, которая заканчивала погрузку домашних вещей в контейнер. Также, по ее совету, наняла эту же фирму для погрузки и отправки контейнера. И ребята, чеченцы, все погрузили и отправили в Белоруссию. Всегда есть и остаются честные и порядочные люди. Пропал только любимый папин приемник «Океан», и маленькая тумбочка из спального гарнитура. Но это мелочи, по сравнению с тем, что теряли другие люди.

Пронизывающий махачкалинский ветер был особенно холоден в ноябре девяносто четвертого года. Он легко шуршал листвой и горами никем не убираемого мусора, поселяя в душах горожан тревогу и желание не выходить на улицу как можно дольше ни при каких обстоятельствах.

– Продается горячая голова! Пирожки! Чуду! Горячие чуду! – раздавались рядом с автобусной остановкой возгласы вечерних торговок, плотно облепивших пространство рядом с ней под единственным горящим фонарем. Каждый вечер здесь стихийно образовывался маленький базарчик, где дагестанские женщины разных национальностей торговали едой, домашними заготовками, сваренными со специями головами молодых барашков, еще недавно щипавших траву неподалеку в горах. Новоиспеченные «бизнесвумен» пытались зарабатывать вот таким нехитрым промыслом.

Тоскливо и неуютно становилось на душе у прохожих от вида этих неприкаянных торговок, жавшихся друг к другу в свете фонаря. Весь их незамысловатый товар располагался на низких дощатых ящиках, принесенных с собой, покрытых бумагой или материей. Вечерняя торговля шла бойко из-за нахлынувших с разных сторон темных фигурок людей, торопящихся с работы в домашнее тепло.

Я тоже спешила с завода домой и хотела что-нибудь купить к ужину.

– «Интересно, а моя „горячая голова“ еще не продается?» -с улыбкой подумала я, осторожно пробираясь между разрозненными рядами. Подошла к седой дагестанке, закутанной в темный платок и торгующей головой барана. Именно она считалась в Дагестане деликатесом. Почетному гостю, в знак особого уважения, всегда подносили на празднествах глаз этого животного. Я никогда деликатеса не пробовала и проходя мимо, поинтересовалась:

– А сколько стоит голова?

Получив ответ, прошла по ряду дальше, рассматривая ассортимент у других торговок, поняв, что эту голову мне придётся попробовать еще очень нескоро.

Вдруг меня привлек женский голос, очень похожий тембром на голос моей матери, живущей в Грозном.

«Очень похож. Но этого не может быть. Мама в Грозном и к нам вроде бы не собиралась…» подумала я, на всякий случай делая несколько шагов к остановке навстречу похожему голосу.

Это была действительно моя мама… Она стояла рядом с неопрятно одетым мужчиной и о чем-то с ним договаривалась. Я бросилась к ней:

– Мама, что ты тут делаешь? Что случилось?

Мать тоже удивилась моему внезапному появлению и, переведя дух, выдавила из себя:

– Я еду к тебе. А почему ты меня не встретила на автовокзале? Я же телеграмму послала. Приехала, ждала, ждала, а тебя все нет. Четыре сумки у меня. Вот и пришлось искать «провожатого», чтобы донесли… – Мама все время переводила глаза с меня на сумки, а с них на подозрительного «провожатого», беспокойно переминавшегося с ноги на ногу и готового выполнить любое поручение, чтобы получить обещанное вознаграждение.

Я уже забирала у «помощника» всю ранее доверенную ему ношу, с брезгливостью отдирая его цепкие, давно не мытые пальцы от ручек двух увесистых клетчатых сумок, называемых в народе «челночными» и притягивала их к себе.

– Все, пойдем. Я никакой телеграммы не получала. Шла с работы, заглянула сюда на базарчик, и случайно услышала твой голос, – пыхтела я, таща две неподъемные поклажи.

– А я так и подумала, что ты не смогла прийти. Вот и нашла этого дядьку.

«Дядька», огромный детина со следами побоев на лице и крепким запахом перегара, понуро остался стоять на остановке.

Произнеся слово «случайно», я задумалась… Я давно не верила ни в какие случайности. Знала, что все закономерно и вытекает одно из другого.

Мы волочили свои тяжелые ноши в полной темноте, оглядываясь и одновременно усердно всматриваясь в темный, выщербленный, давно не латанный, асфальт, опасаясь еще одной «случайности», готовой подкараулить нас за каждым углом: вечерами на улице промышляли грабители, не брезговавшие никакой добычей.

Короткими перебежками, подолгу отдыхая после переноса тяжестей, мы, наконец, добрались до дома. В окне кухни пятого этажа нашей служебной «брежневки» горел свет: муж сегодня сам забрал детей из садика и школы и готовил ужин.

Как только отворилась входная дверь и мы вошли в квартиру, внучки облепили бабушку и долго ворковали на только им понятном языке взаимной любви и нежности. Мы с мамой быстро привели себя в порядок, и вся семья уселась ужинать.

– Ой, а я так ничего и не купила, – грустно сказала я.

– А все есть. Я приготовил макароны «по – флотски». Кушайте, пока не остыло, – пригласил всех муж.

Он любил готовить и часто радовал нас кулинарными изысками. Бабушка к столу выставила аджику собственного приготовления и еще кое-какие домашние соления.

Подняли рюмки за встречу. От горячей еды, выпитого, от закончившихся на сегодня мытарств, мама разомлела и рассказала о своих злоключениях последнего времени…

– Уехали мы с папой из Грозного. Навсегда. Ну, вы понимаете, почему… Все неспокойно и добром не кончится, – мама помолчала и продолжила…

– Квартиру бросили… Ходила, предлагала знакомым купить… Хоть за сколько… Куда там… Только ухмылки в ответ… А зачем покупать? «Сами все бросите и нам достанется» – вот что я слышала… Отца первого снарядила и отправила на нашу батькивщину. Как мы там обустроимся? Я же давно от всего отвыкла… Вот заехала к вам попрощаться и на поезде поеду в дальше, в Белоруссию. Там то… уже поезда и не ходят…

– Бабушка, а что такое батькивщина? – спросила старшая внучка.

– Батькивщина? Это родина, место, где ты родился и вырос. Где живут твои родные.

– А потом уехал? – не унимались девочки.

– Да, потом уехал. Дедушку вашего призвали в армию, и он уехал. Потом там так и остался. Стал служить… Вот и «дослужился» … Теперь возвращается в ту же избу, из которой в армию уходил. Круг замкнулся.

За столом возникла пауза. Все молчали.

– Даааа… Ну, давайте выпьем за дедушку. За батькивщину, чтобы приняла вас, как следует, – подняв рюмку, сказал муж.

– А Вы, мама, не беспокойтесь. Мы, все что от нас требуется, сделаем: билеты, проезд. Все будет хорошо.

Нина заметила, что муж, никогда прежде не называвший тещу мамой, сегодня так ее назвал. Матери такое обращение было приятно и у нее улучшилось настроение. Женщины обнялись и надолго прижались друг к другу. Следом обвили их своими ручками внучки.

– Ну, вот… Полнейшая идиллия, – накрыл завершающим объятием всех своих женщин муж, -Вот устроитесь там с дедушкой, и мы все к вам летом приедем. Договорились?

– Дааааа! – все дружно поддержали эту инициативу мужа.

А пока за окном неуютно шуршала и поскрипывала ветром осень, как бы предупреждая о надвигающейся зиме, что это пока «цветочки»…

Мама побыла у нас недолго, и мы ее отправили поездом в Минск. Они с папой стали обживаться в своей родовой избе.

Первого декабря девяносто четвертого года начался ввод войск в Чечню. Началась первая чеченская война…

К тому времени, к лету девяносто четвертого года, я побывала в Венгрии вместе с Ольгой Холодной и всей ее семьей. Приехала к ним без единого доллара в кармане, только с русскими деньгами. Сама поездка проходила за счет фирмы Ильи. С меня ни копейки за поездку они не взяли. После поездки я по-другому посмотрела на свою жизнь… Решила, что надо чем-то заниматься, иначе не выжить… Деньги Ольге и Илье смогла отдать только через несколько лет, когда им самим было трудно.

В то лето мы посетили и бабушку Тамару и дедушку Колю в их Кобзевичах.

Наступило лето девяносто пятого года, опаленное начавшейся рядом войной. Наша семья погрузилась в поезд до столицы, сделали пересадку до Минска на Белорусском вокзале. Москву проехали, толком, и не рассмотрев.

Деревня встретила непривычной тишиной, шелестом вековых берез, которые сажал еще князь Потёмкин для, объезжавшей свои владения, Екатерины второй.

«Вы шумите, шумите, надо мною берёзы…» – пело мое сердце любимую песню отца. Здесь, на этом шляхе, нас когда-то встречали нас мои бабушка и дедушка, родители отца. Они стояли, тесно прижавшись друг к другу. А теперь вот никого нет…

Мама вышла навстречу из избы первая и сильно поразила меня своим видом: вместо пышущей здоровьем женщины, которую мы провожали в прошлом ноябре, предо мной предстала изрядно исхудавшая, изможденная «старушка» с потухшим взглядом и сильно осунувшимся лицом. Одета она была «по-рабочему»: в старый спортивный костюм, резиновые колоши и панамку. Все растерялись. Отца пока не было видно. Я бросилась к матери:

– Здравствуй, мамочка! Ты себя хорошо чувствуешь?

– А что? Плохо выгляжу? На себя не похожа? – как-то зло, устало и агрессивно отреагировала мать, холодно прислонившись ко мне. Внучки подбежали к бабушке и обнялись с ней. Последним проделал ту же процедуру смущенный увиденным зять.

– Эта жизнь здесь нас доконала… Родственники привели корову, свиней, кур. Доить, варить, кормить, ухаживать за всеми… Надо? Надо. И это то в нашем то возрасте. Кто это выдержит? Вы еще отца не видели…

– А где он, кстати? В огороде?

– Да, траву сгребает, и уже другим, более мягким тоном пригласила всех зайти в дом, – Да вы проходите, чего же мы тут стоим…

Отца я увидела за избой. Он сгребал скошенную и уже подсохшую траву в маленький стожок. На нем была старая военная рубашка, берет и рабочие брюки. Поразил его усталый вид и лицо, заросшее многодневной щетиной. Увидав ватагу ринувшихся к нему навстречу родственников, он улыбнулся и, отбросив грабли, громко сказал:

– Здравствуйте, мои дорогие. С приездом!

Я подбежала к отцу и прижалась к его небритой щеке.

– У, какой ты колючий, папка. Давно не бреешься? Не помню тебя таким. Всегда у тебя были чистые щеки, пахнувшие «Шипром». А теперь что? Некогда? – расспрашивала я отца, гладя его по спине, затылку и норовя еще подольше прижаться к его груди, вдыхая такой родной запах самого любимого человека.

– И некогда и незачем, дочка. Все, «приплыли» … Тут все ходят с бородами. Экономия времени и средств.

Мой отец, капитан советской армии в запасе, до приезда в деревню по утрам всегда брился, делал утреннюю гимнастику, был стройным и поджарым мужчиной. Теперь это был обычный деревенский труженик, не обремененный уходом за своей внешностью.

– Как все, я не знаю, но ты, пожалуйста, брейся. Хорошо, пап? Ты мне такой больше нравишься, – мягко попросила я отца, взяв его под руку и направившись к дому.

– Все, шабаш. Теперь в баньку и за стол. Все готово. Я натопил, помоетесь в бане «по-черному» – и, обратившись к внучкам, продолжил, -небось не знаете, что это такое?

Первыми мылись и парились мужчины. Потом потянулись и женщины. Банька представляла собой маленькую избушку с предбанником и самой баней, где в углу расположилась железная бочка, обложенная камнями. Под ней было отверстие для дров, трубы не было. Вместо нее – дыра в потолке. Топилась печь-каменка, грелась вода и когда все было готово, печь гасили, проветривали дым и мылись. Парились здесь же на полках. Холодная вода располагалась в углу бани. В предбаннике терпко пахло березовыми вениками, мелиссой, черной смородиной, стоял бидон с квасом из березового сока.

Обстановка не привычная, но других удобств все равно не было и женщины приступили к мытью. Я хорошенько отмыла девочек, затем маму, душевно при этом попарив. На себя уже не осталось сил. Помыв голову очень мягкой шелковистой водой и вылив на себя огромный ушат прохладной влаги, я завершила банные процедуры и вышла на свежий воздух.

После пахнущих гарью стен, удушливого и раскаленного банного духа, деревенский воздух показался мне особенно чистым и благоуханным. Домой я шла не торопясь, вдыхая ноздрями особенную, после мелкого дождя, атмосферу летнего вечера. На душе было тихо и спокойно. Говорить не хотелось, а только дышать, слушать и смотреть на все то, на что целый век до меня смотрели и вдыхали мои предки. Хотелось так идти долго-долго, чувствуя каждой клеточкой новизну и чистоту природы, самой малой частью которой, была и я сама.

В избе мама с внучками накрыли стол. Томились в чугунке зеленые щи, белым паром вулкана дымилась вареная картошка, присыпанная зеленым луком, соленые огурцы уложены горкой, грузди и лисички тоже ждали своего часа. Запотевший старинный графин с березовым соком, уцелевший после всех исторических коллизий и доставшийся от прадедушки, возглавлял эту симфонию из блюд. Из печи сладковато пахло жареной свининой.