Читать книгу "Жена капитана"

«Как хорошо дома! —неожиданно подумала я, назвав эту избу, в которой теперь жили мои родители, домом. Присели к столу. Меня давно ждали. Взрослые выпили, закусили. И расслаблено, так как это водится в деревнях после баньки, потекла неспешная беседа, когда каждый может высказать все, что он хочет. Никто никого не торопит и не одергивает. Первая заговорила мама.

– Ты понимаешь, доченька, – она обращалась через меня как бы ко всем, – Я же этой крестьянской работой по горло сыта. У нас же с сестрой отчим был. Работали, как волы, не покладая рук. И мама с нами, конечно. Корова у нас была, свиньи, куры, овцы. Пахали, боронили, косили, скирдовали. А еще домашняя работа. Сколько всего переделывали. Может господь маму то и прибрал, чтобы избавить от этих мучений… Я всегда мечтала вырваться отсюда. Вырвалась. Замуж вот за него вышла, – отец молча кивал головой, не смея перебить супругу.

– Ездили, служили. И я везде с ним. Да вы это все знаете… а теперь что? Что в конце? Та же изба? Та же баня? И мы старые. Я уже отвыкла от той жизни, а меня опять к ней привели. За что?

Все молча слушали. В голосе матери был какой-то укор ко всей прожитой ею жизни. Продолжил отец.

– Зря я отсюда уехал. Тогда хотел, а сейчас жалею. Выучился бы на агронома и жил бы на родине, не тужил.

– На батькивщине? – вставили свое слово внучки.

Отец улыбнулся и погладил их по головам. После бани он преобразился: щетина была сбрита и его лицо хоть и казалось утомленным и бледным, но на нем не было налета бесконечных мучений и страданий. Он выглядел моложе, чем при их первой сегодняшней встрече.

– Да, здесь, на батькивщине. А теперь получается все зря? Все развалили. А от этого только народ простой страдает. Они-то всегда себе место найдут. -Отец показал пальцем в потолок. – А вот такие, как я, служивые, по миру пойдут. Ни кола, ни двора. Только вот отцовская изба и осталась.

– По какому «по миру» пойдет дедушка? – спросила неугомонная внучка.

– Ни по какому… – уже подавляя раздражение, ответила я. – дедушка шутит.

Я придвинулась к матери и взяла ее огрубевшую ладонь в свои руки.

– Мама, папа… Сейчас всем тяжело… Вы еще хорошо отделались. Живы и здоровы. Может не совсем здоровы, но… Надо от этого и отталкиваться. Может поэтому нас всех Господь и сохранил. Надо жить дальше. Научиться жить дальше. – я говорила медленно, обдумывая каждое свое слово.

– Если вам тяжело с коровой – отдайте ее тем, то ее вам привел. Или продайте. Сколько вам того молока нужно? Литр? Вот и покупайте у местных. Мы этого ничего не едим, далеко живем друг от друга. Кому нужны эти ваши мучения? Зачем это хозяйство вообще? Родственников городских обеспечивать? Вам это все уже вредно… Будем вас отсюда вызволять. Копить на жилье в Минске. И это будет правильно. А батькивщину будете навещать, как дачу. Вы просто были в шоке, когда вам эту скотину выдали. Вы растерялись. Измучились вы с ней.

Я посмотрела на мужа – он согласно кивал головой и завершил мой монолог, как бы подтверждая сказанное выше:

– Да, будем выбираться, дорогие. А батькивщина… останется с вами навсегда. Какая бы родная, она не была… но она все-равно – ваше прошлое. А нам надо всем стремиться в будущее…

Отец и мать с надеждой посмотрели на меня и мужа.

За окнами призывно замычала Буренка, вернувшаяся с пастбища.

– Вот, явилось наше хозяйство… Пора доить… Приходи, посмотришь и поможешь мне, – и мать грузно поднялась со стула.

Только потом, уезжая назад, я поняла, что свидание с прошлым получилось какое-то грустное. У всех: и у родителей, и у нас. А в голове почему-то монотонно звучало: а мытарства то их не окончились… и наши тоже… И сколько это еще продлится?»

И вспомнился мне прошлогодний осенний вечер, сумбурный последний приезд матери, остановка под единственным горящим и раскачивающимся фонарем. Тягучее и монотонное:

«Продается горячая голова…»

В деревне Рита научилась собирать грибы. Особенно ей удавалось находить рыжики-лисички. Ехали в это дальнее путешествие на москвиче, вместе с Денди.

В Кобзевичах с моими дочерями произошел поучительный случай. Будучи детьми дисциплинированными, они всегда говорили дедушке и бабушке куда идут играть, с кем. А в один прекрасный вечер они так заигрались с местными детьми, что не заметили наступления темноты. И, вдобавок, пошли еще провожать своих знакомых на конец местного шляха.

Шлях – это старая белорусская дорога, по обеим сторонам обсаженная вековыми березами, посаженными еще при Екатерине Второй ее любимцем князем Потемкиным. Когда Екатерина объезжала границы своих владений, Потемкин мчался впереди и высаживал деревья, сооружал бутафорские деревни с «прекрасным» бытом крестьян.

Я оббегала в округе всех подруг моих детей и, поддавшись какому-то чутью, одела Сашину морскую плащ-накидку от комаров и пошла по направлению к выходу из деревни на старинный шлях. Кричала, орала. В ответ – тишина.

Но где-то вдалеке угадывался Ритин голосок, похожий на щебетание. Я то стояла, прислушиваясь к дальним голосам, то шла. Через некоторое время увидела две фигурки, идущие мне на встречу. Вот они вышли на открытое пространство, мило беседуя. Не заметили меня. Вокруг чудная лунная ночь. Из-за капюшона меня не было видно… И вот, когда они поравнялись со мной, я им и сказала громко и страшно:

– Где вас носит так поздно?

На что мои гулены застыли, как вкопанные и перешептывались, глядя на меня. Рита вцепилась в Свету и говорила:

– Света, раньше здесь «этого дерева» не было.

Они припустили к дому дедушки и бабушки во всю прыть. А когда я вошла в избу, дочери уже лежали в кроватках, крепко сжав глаза, изображали сон. Больше они без спроса далеко от дома не уходили.

В это же лето побывали и у родственников Саши – семьи Береговых, на свадьбе у Оксаны, старшей дочери. Парень был «не очень», не нравился родителям. Но выходить надо было – «намечалась» Юлька. Брак их впоследствии распался. Оксана осталась одна. Позже вновь вышла замуж. У нее все хорошо: семья, дети и внуки.

Я стала маме «открывать» глаза на их теперешнюю жизнь. Предложила ей все продать, заняться торговлей и копить деньги на квартиру в Минске. Это был единственный выход из создавшейся ситуации. Отец сник, он не понимал до конца, что с ними все-таки произошло. Все писал письма белорусскому президенту об оказании помощи.

По его письму приехала однажды комиссия из чиновников районного центра и, увидев, что у отца и матери целое «хозяйство» из коровы, свиньи и кур, огород, они сделали вывод о том, что родители живут «зажиточно». Что помощь им не нужна, что живут просто отлично. А то, что отец всю жизнь прослужил отечеству, перенес два инфаркта, не мог долго физически работать, косить сено для коровы и делать остальную деревенскую работу, это никого не интересовало. Мама от перенесенного стресса и безысходности, которые ее окружили, часто ругалась с отцом, отчего тот сникал еще больше, был вялым и безучастным ко всему.

Посмотрев на всю сельскую жизнь, на то, как родители «пашут» неизвестно на кого, на вечные безответные письма от властьпридержащих, я усадила маму и завела с ней разговор об расставании с батькивщиной.

Надо потихонечку все распродать и копить деньги на квартиру. Мама, с моей подачи, посмотрела на сложившуюся ситуацию с другой стороны. Все поняла, вняла моим просьбам и приступила к распродажам. Позже, когда мы переехали в Ковров, а Саша устроился в фирму в Москве, они с моим братом скинулись и, приложив и мамины с отцом накопления, купили им квартиру в Минске. Брат на поиски и покупку потратил свой отпуск.

Квартиру отремонтировали на наши деньги, сделав простенький ремонт. Мы с мамой решили поклеить обои, побелить потолки, покрасить оконные рамы. В последнюю очередь покрасили пол. Это была еще краска, которую она сохранила и привезла из Грозного. Размешивали ее, как учил маму незабвенный Василий Васильевич Руденко, отец моей подруги Ирины. Комната засверкала, как пасхальное яичко.

Родители там поселились к великому своему и нашему счастью. Саша помог продать машину отца, которая тоже была капиталом в покупке квартиры. Копила и мама денежки поездками в Польшу за товаром, занимаясь торговлей. Складывала доллар к доллару. Родственники и соседи только удивлялись ее упорству и результатам. Мама ни на кого не обращала внимания и шла к намеченной цели, никуда не сворачивая. Это упорство, в достижении намеченного, в какой-то мере, передалось от нее и нашим детям.

А ведь мамочке моей было безумно трудно: возраст, отсутствие транспорта, тяжести… Но торговля была ее стихия: она всегда умела и любила это дело. Могла продать любую вещь, и не просто так, а выгодно. Конечно, здоровье было подпорчено, но цель достигнута.

После выполненного дочернего и сыновнего долга, сердца наши с Сергеем возрадовались, и жить нам стало легче. Ведь не даром народная мудрость гласит: что отдал, то твое. Бывало, сделает человек хорошее дело другому человеку, забудет уже о нем, а тот человек помнит добро и всегда отплатит им же в ответ.

Папа в те годы часто болел, лежал в больницах. Мама перевезла его в новую квартирку после очередной операции. Вместе они прожили почти четыре года до самого его последнего дня, когда отцу стало плохо с сердцем. Умер он тридцатого апреля две тысячи второго года. Ему было почти семьдесят три года. Милый мой, дорогой папочка! Спасибо тебе за все и прости нас всех! Царствие тебе небесное!

После возвращения из Кобзевичей летом девяносто четвертого года и после разговоров с мамой, я всерьез задумалась о заработке для семьи. Саша продолжал служить, а значит, рассчитывать на постоянное его жалование было нельзя. В то время процветала стихийная торговля на рынках. Люди ездили за товаром в Польшу, в Москву, в Турцию.

А мои знакомые женщины с работы ездили в далекий Иран. Говорили, что за неделю все распродают и снова едут. И так все время. Я тоже сделала себе загранпаспорт и занялась поиском крупной суммы денег для поездки. Нужно было, как минимум, две тысячи долларов. Никто такой суммы в долг и под проценты мне не давал. Да и давать новичку на «раскрутку» никто не хотел, так как рисковать своими деньгами не было желания.

Я уговорила Сашу пойти на радикальные меры – продать наш «Москвич», а вырученные деньги пустить в оборот. Надо отдать мужу должное, он поддержал меня в стремлении к челночному бизнесу, ни на минуту, не усомнившись в положительном результате этой рискованной затеи. Он быстро продал нашу машину за необходимую сумму, и я двинулась в свое первое путешествие, и ни куда-нибудь, а в неблизкий и мусульманский Иран, столицу исламской республики – город Тегеран.

Путешествие это занимало в одну сторону от Махачкалы трое суток. Сначала мы ехали до Баку на автобусах. Там пересаживались в иранские автобусы и доезжали до Астары, пограничного с Ираном городка, а перейдя границу, уже беспрепятственно до самого Тегерана. В пути мы то и дело катались на своих лежаках, так как дорога шла то вверх, то вниз по крутым горным склонам.

Слава Богу, что мы не видели, где нам пришлось ехать, а то сошли бы с ума от страха. Азербайджанскую таможню проходили, и туда, и обратно, за определенную и оговоренную заранее мзду. Казалось, что ничего в этой республике не изменилось, все те же взятки, все то же стремление к хорошей жизни за чужой счет. Зато в Исламской республике Иран, все было по серьезному, по закону. Никто взяток не брал, у них в республике был «сухой закон».

Иранские мужчины чинно трудились, женщины сидели дома и воспитывали детей. Вечерами их трудящиеся мужья «выгуливали» жен и детей в парках, медленно прохаживаясь и отдыхая. Такая видимость идиллического общества.

Но скука ужасная. После изгнания шаха и установления власти исламских фундаменталистов, не было даже спутникового ТВ. Вернее, оно было, но смотреть его запрещали под страхом тюрьмы и даже смерти. Про скуку мы поняли много позже: заняты были каждодневным трудом, разыскивая ходовой товар.

А пока мы тряслись в иранском автобусе, замотанные по самые брови платками. Заселяли нас наши руководители, как правило, в недорогих отелях. Но удобства, типа душа с горячей водой и туалета, были. Номера были разные: и на двоих, и на троих. Завтракали мы внизу, в ресторане. Завтрак состоял из яичницы, масла, сыра, чая с джемом. Затем, группами по два, три человека, ехали менять валюту на местные Хомейни. Это был самый важный момент, так как «новичков» менялы быстро вычисляли по каким-то своим правилам, наметанным глазом, и норовили обмануть на обмене.

Процесс обмена поручался более опытным товарищам из группы, которые были в Иране не первый раз и знали толк в торговле и обмене. Помногу старались не менять, так как курс Хомейни каждый день менялся. Было хорошо, когда за доллар давали больше, чем вчера и наоборот.

После обмена денег, мы ехали в торговые ряды и начинали скупать товар. Крупные партии приходилось заказывать и ждать их доставки через несколько дней. Первый раз я с огромным трудом выбирала то, чем пришлось бы торговать в Махачкале. Выбор пал на детский ассортимент: обувь, костюмчики, малюсенькие по размеру водолазки. Немного хозтоваров, люстры и тому подобное.

Весь этот ассортимент покупался четыре, пять дней до семнадцати, восемнадцати часов. Вечером возвращались в гостиницу, ужинали и занимались упаковкой товара, чтобы к отъезду все было упаковано, связано, записано. Тут же делали записи в свои записные книжки, что почем покупалось, чтобы, переведя стоимость товара в доллары, умножив на два или на три, знать продажную цену уже в Махачкале. Там этим заниматься было некогда, да и все забывалось, что почем. Упакованные тюки нумеровались маркером и подписывались именами их владельцев. Также записывалось, что в каждом мешке содержалось.

Было у меня и первое «боевое» крещение: меня обворовали местные воришки-подростки. Украли из одного мешка красивое платье, которое стоило сто долларов. Наш гид и руководитель Зина говорила, что не надо давать им ничего, а то они потом набегают толпой в десять раз больше и «обчищают» этого «добрячка» до нитки. Потом разбегаются. Такой у них «бизнес».

Горевала я весь вечер, все меня успокаивали, но никто не дал ни копейки. Хотя у самих мусульман было принято давать потерпевшему часть денег. Перед этим сами потерпевшие урон мусульмане «сильно горюют», а другие, их товарки, «окучивают» сочувственными словами общественное мнение, собирая у всех, кто сколько даст. Таким образом, «с миру по нитке – голому рубаха», покрывалась недостача или потеря у их мусульманского брата или сестры. Мы, русские, в их группе находились поодиночке и нам, как правило, все сочувствовали, но никто ничего не давал…

Вот такую науку я прошла сразу и усвоила ее навсегда. С этого дня я была «начеку», нигде старалась не расслабляться. Только дома, когда возвращались в отель. Деньги носила в душ, когда его принимала. Только так можно было исключить всякую «случайность» в их «потере» или «простом исчезновении» с привычного места. Слава господу Богу – меня он миловал от чаши сией, все обошлось.

Особенностью нашего пребывания в Иране было то, что ходили мы по местным законам в длинных одеждах и в платках, закрывающих большую часть лица. Руководила нашими челноками Зина Голубева. Женщина лет тридцати пяти, приятной наружности, с голубыми глазами, светлой кожей и румянцем на щеках. Волей она отличалась несгибаемой.

Зинаида была тонким психологом, и, учуяв мою неопытность в торговле, несколько раз давала советы, где и что, а главное, почем брать тот или иной товар. От правильно выбранного товара, его покупной стоимости зависела и конечная прибыль. Сама она специализировалась на мужских брюках и женских манто, которые поставляла в Москву, к мужу, и он их там реализовывал по «точкам».

Зина обладала известным обаянием. А, учитывая иранскую специфику, пользовалась доверием у продавцов, которые давали ей товар под реализацию. Просто так, под «честное слово». Они с мужем закончили МГУ, имели двоих хорошеньких детишек. Вася жил многие годы в Москве. Считалось, что он «торил» дорогу в карьере, а Зина ему во всем помогала.

Зине нужен был надежный, а главное, трудолюбивый, человек и в Махачкале, и в Тегеране. И она выбрала меня. Поскольку стоять на базаре ей было некогда и не с руки, то она отдавала мне свой товар и по его реализации понимала, что «идет хорошо», а что «не очень». Имела, так сказать, данные по маркетингу рынка, не отходя от кассы. Быстро ориентировалась в процессе, меняла тактику и всегда находилась в «плюсе». Я брала вещи Зины на реализацию, имея с их продажи десять, пятнадцать рублей сверху. При этом и сама изучала спрос на ее товар, набиралась опыта.

Так, от поездки к поездке, я набиралась опыта, как закупочного, так и сбытового. Главное было, не загибать цены, чтобы товар не залеживался, а быстро вернуть свои две тысячи, кормить семью и собирать деньги на будущую поездку. Помимо этого, я еще и привозила вещи своим близким, отдавала проценты. Сашу одела в хороший шерстяной костюм, рубашку и галстук. Детям тоже перепадали обновки. Себе покупала все в последнюю очередь и редко.

Поскольку долг от продажи товара по неписанным законам отдавался в первую очередь, то доллары покупались сразу по мере их накопления. А «подрастал» он, злополучный доллар, каждый день на двадцать, двадцать пять рублей. Нужно было успеть до полудня обменять рубли, так как ровно в двенадцать курс менялся.

И вот как-то весенним ветреным днем я оставила товар на попечение соседок, а сама помчалась в ближайший банк менять валюту. Деньги были посчитаны накануне дома ровно на двести долларов. Вот я уже у злополучного окна, времени до двенадцати осталось десять минут. Явно не успеваю. Тогда я отдала впереди стоящей женщине свои деньги и попросила ее поменять со «своими» и мои, чтобы успеть. Так же им сунул целый ворох денег в полиэтиленовом мешке и их знакомый парень такой же национальности. Кассирша разозлилась, что деньги в мешке не сложены, не посчитаны. Их надо было считать вручную. На этот процесс ушли драгоценные минуты.

Пауза явно затянулась. Все нервничали. Наконец, окошко открылось и, кассир объявила, что до заявленной суммы не хватает триста рублей. Все обернулись ко мне и, сначала на своем, а потом и на русском языке начали говорить, что я «аферистка», что «обманула» их и пока я им не верну их триста рублей, свои двести долларов я не увижу. В «своему» парню с ворохом несчитанных купюр в полиэтиленовом пакете у них претензий не было никаких… Как же, свой… Честный…

Очередь одобрительно загудела, что мол, кроме меня, обманывать некому. В голове у меня помутилось от такой наглости этих двух женщин и всей толпы. Дагестанки, даргинской национальности, забрали к себе мои доллары и, под «конвоем», повели меня на мое «базарное» место, сказав при этом, что подождут, пока я им отдам «их деньги».

Мои товарки уже волновались, почему меня так долго нет. Честно сторожили мой товар и даже продали кое-что. С Божьей помощью, я быстро собрала нужные мне и моим «честным» женщинам-мусульманам триста рублей и отдала им. Они тут же вернули мне мои доллары. Хорошо, хоть так.

После этого, когда они уже ушли, я дала волю слезам и сквозь них рассказала подругам, что со мной приключилось. Позже, уже дома, анализируя ту ситуацию, я поняла, где совершила ошибку. Не надо было давать свои деньги «до кучи», тем более, незнакомым людям. Пусть бы я потеряла на обмене. После перерыва поменяла не двести, а сто долларов, но сохранила бы свои нервы. А это самое главное в жизни. Но умные мысли, как правило, приходят к нам на следующий день…

Позже я не раз встречала ту «сладкую парочку» из двух женщин. Они все-таки оказались порядочными и отдали мне мои доллары, а не канули с ними в лету. А второе – я все же их как-то остановила и сказала, что у меня тогда деньги посчитаны были верно. На что они ничего не ответили, а бочком прошмыгнули дальше, явно не переживая о том, давнишнем, инциденте.

В следующие свои поездки я сделала ставку на мужской ассортимент. Саша помогал мне в распространении и реализации мужских вещей, таких, как костюмы, спортивные брюки, кроссовки. И это у него хорошо получалось. Люди оставались довольны. Мужской ассортимент имел хороший спрос в Дагестане, и я была уверена в его ликвидности. Возила мужские костюмы, кроссовки, спортивные брюки, рубашки для костюмов и прочее. Все реализовывала в течение трех недель. Оставшиеся непроданные вещи и являлись «нашей прибылью», но и они, в конце концов, «уходили».

В это время в Чечне во всю шла первая война. Мост через реку Самур, являвшейся пограничной между Дагестаном и Азербайджаном, закрыли, опасаясь проникновения наемников из арабских стран. Но наемники все равно проникали. За деньги их проводили местные жители. Для челноков так же настали тяжелые времена: нас не пропускали ни туда, ни сюда.

Приехав февральским снежным морозным днем к границе, мы загрустили: нас не пропускали через границу. Промерзнув часа два на пронизывающем ветру, Зина приняла решение, что один из нас, все же, пройдет под каким-нибудь предлогом, а на другой стороне, уже в Азербайджане, наймет частника и на нем проедет километров несколько в сторону, куда прибудет остальная наша группа с проводниками.

Для этой цели выбрали меня, так как у меня была хоть и бывшая, но прописка в Баку. Меня одну пограничники пропустили, спроси о цели моего визита в Баку. Я сказала, что еду помочь больной родственнице. На другой стороне я наняла парня на «Волге», и мы благополучно добрались до места встречи с нашей группой. Парень отвез нас к иранскому автобусу, который дожидался нас чуть дальше Самурского моста, на территории Азербайджана.

Мы все расселись по своим обычным местам, и двинулись по привычному маршруту, в Тегеран. В Иране на этот раз челноков было меньше. Видимо, из-за войны в Чечне, сильно ужесточился пропускной режим. Это было нам на руку. Спрос на иранский товар упал, а продать хотели все. Вот мы и понижали цены до самого их «супер минимума». Единственный раз мы были в фаворе.