Читать книгу "Код фортуны"

Суки!

Он крепко сжал руками черенок метлы и стиснул зубы. Как же все некстати! Некстати появление тут ее, взболтавшей его хладнокровие, будто гоголь-моголь.

Ее профиль так настойчиво лез в глаза. А его взгляд блуждал по фигуре девушки с жадной похотью, от которой становилось душно в этом синем комбинезоне из плотной ткани до одурения. Вот она, разговаривая, небрежным движением головы откинула за спину тяжелую завесу черных волос, и он, наблюдавший за ней из глубины коридора, судорожно стиснул пластиковую рукоять метлы от нестерпимого желания коснуться этих волос, зарыться в них лицом, вдыхая смесь запахов шампуня и кожи (он помнил, что ее кожа пахла сладко, ванилью).

К черту жертву! Он пойдет сегодня за ней.

Он невольно сделал несколько шагов, рискуя выдать себя. Но девушки, увлеченные разговором, не обращали внимания на скромного уборщика. Хорошо! Ему даже удалось услышать часть их разговора.

– …Инга, недавно ты меня спрашивала об одном мужчине, который меня очень обидел, – начала рыжая.

И он невольно улыбнулся, услышав об «одном мужчине». Какой нелепый союз – ты и мужчина! Ты же насквозь, как бисквит – ромом, пропитана любовью лишь к своему полу. К таким же порочным шлюхам-лесбиянкам с обманчиво-невинной, как у тебя, внешностью.

– Я должна тебе рассказать…

– Меня не интересуют подробности! – поспешно перебила собеседница, обнимая подругу за плечи.

– Нет, я должна рассказать, потому что, боюсь, ты меня неправильно поняла. Ты спросила, была ли в моем прошлом история, связанная с обидевшим меня мужчиной, и я ответила положительно. Это так и было, но мне потом подумалось, что ты не это – не просто обиду – имела в виду. На самом деле существовал один парень, друг моего троюродного брата, как я уже сказала, который преследовал меня. У него был ко мне интерес, но меня всегда, сколько себя помню, волновали только девушки. Поэтому я отвергала его ухаживания. А он ужасно злился.

В шестнадцать лет я заканчивала последний класс и была отчаянно влюблена в одноклассницу. В нее никак не получалось не влюбиться! Она была… ангел. Настоящий ангел – невинный, белокурый, с васильковыми глазами. Отличница. Надежда школы. Образец нравственности, в отличие меня, испорченной своей «неправильной» любовью. Я была влюблена в нее крепко, до тихих истерик в ванной, до отчаянных мыслей о суициде, до безысходных стихов, которыми я каждую ночь исписывала страницы своего дневника, до шокирующих откровений на страницах той пресловутой тетради, о существовании которой никто не знал. Но этот дневник однажды каким-то образом попал в руки того парня, что меня преследовал. И, естественно, был прочитан. И с тех пор я попала в такую ситуацию, в сравнении с которой моя безнадежная любовь потеряла свою остроту. Он меня высмеивал, шантажировал, грозя обнародовать мою тайну, размножить страницы и разбросать их по школе, рассказать ангелу о моей порочной любви, опозорить и ее. Я жила в аду! И однажды решилась на отчаянный шаг. Переспать с тем ублюдком в обмен на мой дневник, который оставался у него. Он принял мою «жертву» – ведь этого он и добивался. А дальше… А дальше…

Рыжая стала задыхаться от волнения и вынуждена была остановиться, чтобы перевести дух.

– Лёка, я поняла, можешь не продолжать, – нервно зазвучал голос другой девушки.

– Нет, нет, ты не поняла! У нас так ничего и не произошло, потому что в последний момент я… сбежала. Мне удалось вырваться и удрать! Он даже раздеть меня не успел. Я бежала по улице, глотала морозный воздух и старалась утешить себя тем, что хоть он и увидел мою обнаженную душу, но не увидел моего тела.

А потом, конечно, он выполнил свою угрозу: пустил дневник по рукам. Не знаю, как я пережила тот позор. Девушка, о которой я тебе рассказала, перевелась в другую школу. Кажется, ее родители вообще поменяли район. А я еще долго подвергалась гонениям.

– Бедная моя…

– Тебе эта история может показаться не стоящей таких переживаний, но она действительно принесла мне очень много горя.

– Верю, верю.

– Я рассказала об этом тебе для того, чтобы ты не думала ошибочно, будто меня изнасиловали. Тебе же ведь это в голову тогда пришло? Я, к сожалению, не сразу поняла, что ты на самом деле имела в виду. У меня не было ни одного мужчины! Ни одного! Я когда-то об этом уже говорила тебе и не обманула.

– Да, да…

…Как трогательно! Он чуть не издал смешок, но вовремя подавил его, боясь привлечь внимание. Пожалуй, надо бы устроиться ему подметать коридоры в закулисье на самом деле – таких историй наслушаешься! А если потом продавать эти рассказы жадным до сенсаций журналистам, то он просто озолотится! Но сейчас его волновала не нажива. Он опустил голову и вновь начал мести коридор, удаляясь от девушек.

– Инга, может, поедем в ресторан? Поужинаем вместе! Твоего брата и его жену я тоже приглашаю!

– Нет, нет, Лёка, не сегодня. Хочу, но никак не могу. В следующий раз!

– Ладно, – сдалась девушка.

Поцелуи в щеки, обязательные слова добрых пожеланий при прощании. «Прощайтесь, ласточки мои, прощайтесь», – зло подумал он, разрываемый двумя противоречивыми мыслями – за кем двинуться. За ней, его богиней, его истинной жертвой? Или за этой коротко стриженной рыжей, лесбиянкой, которую он должен убить по чьей-то прихоти, в уплату за потребованное.

– Береги себя! И обязательно носи то, что я тебе дала. Я переживаю за тебя, – сказала Инга. И в этот момент он понял истинный смысл нелепого на первый взгляд выбора жертвы. Это было спланированной, а не спонтанной частью спектакля, в котором его, зрителя, пригласили поучаствовать. Именно пригласили, почетно, будто доверили перерезать ленточку на торжественном мероприятии, а не обязали. Он заказывал страдания? Так разве не будет ему сладко осознавать, что к ее страданиям он имеет прямое отношение? Одно из несчастий, которые обрушатся на нее, принесет ей он. Он уже без сожаления проводил взглядом направившуюся в противоположную сторону фигуру высокой длинноволосой девушки и ощупал в кармане шнурок из скользкого материала. Пусть идет! Пока. Скоро ей предстоит испить чашу страданий до дна.

А жертва, беспечно что-то напевая себе под нос, уже шла ему навстречу. Он пропустил ее, а затем, аккуратно положив метлу на пол, бесшумно двинулся следом за рыжеволосой девушкой.

VIII

Она не любила Петербург. Лиза была там всего однажды – в начале прошлого лета, когда папа возил ее к какому-то доктору. И северная столица ей не понравилась с первого взгляда. Да, она была красива, куда красивее их маленького городка, в котором из достопримечательностей всего-то – памятник морякам-черноморцам на центральной городской площади размером с два платка, да уже несколько лет стоявший закрытым музей, в котором Лиза никогда не бывала. Петербург же поражал обилием памятников, соборов, размахом площадей и широтой улиц. Один только Невский проспект чего стоит! А Дворцовая площадь! Лиза, когда увидела ее в первый раз, даже подумала, что их городок почти целиком мог бы уместиться на этой площади.

И все же Питер ей не понравился. Во-первых, поездка была устроена не для отдыха и развлечения (и на прогулку по городу они смогли выделить лишь полдня): Лизу возили к профессору, который должен был тогда установить причину, почему она не разговаривает, и назначить лечение. Профессор ничего нового, отличного от уже слышанного отцом Лизы от других докторов, не сказал, лечения не назначил, сообщив, что Лизина немота – результат сильной психологической травмы. И что вылечить девочку могут время, положительные эмоции и забота. Видимо, папа так уповал на то, что профессор выпишет какое-то чудодейственное средство, которое «разговорит» его дочь в три дня, что, услышав такой вердикт, заметно разозлился. Он не повеселел, даже когда оставшиеся до самолета полдня прогуливался с дочерью по городу. Лиза тоже находилась в подавленном состоянии – и потому, что чувствовала себя виноватой, не оправдав надежд отца, и потому, что ясно понимала, о чем думает папочка. А думал он о том, что ему пришлось ради этой поездки оставить работу на целых два дня, а результата не получено. Папочка любил результат даже больше, чем саму работу.

Петербург не понравился девочке еще и потому, что встретил их тогда не солнцем, а моросящим дождем, холодом и ветром. И Лизе сразу подумалось, что город этот – надменен, холоден, чопорен, как английская леди из высшего общества.

Еще он был небогат на краски (так Лизе показалось потому, что сквозь моросящий дождь все виделось серым), тогда как ее родной городок был таким ярким, словно раскрашенным акварелью во все цвета палитры. В те два дня она ощущала только грусть и тоску, ей хотелось домой и даже не радовало общество обычно вечно занятого папочки.

И вот в этот город она должна была теперь вернуться вместо обещавшей много положительных эмоций поездки в Москву к Инге. Лиза паковала чемодан в своей комнате с такой обреченностью, будто ее отправляли в ссылку. Украдкой она вытирала слезы обиды на отца, мысленно роптала на несправедливость судьбы – она так долго ждала этих каникул, строила на них такие блестящие планы, и вот все поменялось в один момент, и не в лучшую сторону.

Лиза отправлялась в поездку в знакомой компании. С тетей Таей, маминой подругой, и ее двумя сыновьями Сашкой и Виталькой. Парни были старше Лизы на четыре и два года, у них были свои, «мужские» и «взрослые», интересы, хоть с Лизой они и приятельствовали. Но все равно общество мальчишек – не такое веселое. С Ингой девочке было бы куда лучше.

У папы возникли какие-то большие проблемы на работе, поэтому он отменил поездку в Москву. «А как же Инга?!» – ужаснулась тогда Лиза, потому что знала, что у ее старшей подруги на днях должен быть день рождения. «Понимаешь, дочь…», – начал папа, присаживаясь перед ней на корточки и заглядывая прямо в глаза – так, как она не любила. Он рассказал, что у него на работе возникли большие сложности и что, если он уедет в этот трудный момент, много людей могут остаться вообще без работы. Папа объяснять не умел – разговаривал он с ней как со взрослой, но при этом пытался некоторые вещи преподносить как ребенку, преуменьшая и смягчая там, где не было необходимости, но самое сложное излагал прямо, теми словами, какими привык разговаривать со своими сотрудниками и партнерами. Лизе не все бывало ясно, но в этот раз она поняла. «Но как же Инга?» – все же пыталась она добиться прямого ответа на вопрос, от которого отец уходил. «Она… А что она? Инга поймет», – сказал отец, но в его голосе просквозила такая неуверенность, что Лиза сразу поняла, что Инга рассердится и обидится. И девочке на душе сразу стало очень и очень грустно. До слез.

«Не плачь, ребенок, – неловко попытался утешить ее отец, заметив, что дочкины черные глаза влажно заблестели. – У тебя будут каникулы!..» – «Я полечу в Москву?!» – обрадованно закричала Лиза, и ее слезы мгновенно высохли. «Нет, – после паузы ответил отец. – В Питер».

Лиза не разговаривала с ним весь вечер. Поначалу папочка пытался загладить вину – заискивал, сыпал какими-то обещаниями, уговаривал. Но напрасно – Лиза твердо держала оборону, как стойкий оловянный солдатик. Под конец папа рассердился – от бессилия и чувства вины. Но Лиза его так и не простила.

В поездку она собиралась – а что оставалось делать? Хоть и предпочла бы остаться дома. Но Нина Павловна, знавшая об их с отцом намечавшейся поездке в столицу, тоже распланировала свой давно ожидаемый двухнедельный отпуск – собралась к дочери, навестить внука. Алексей Чернов, и без того чувствовавший себя кругом виноватым – перед Ингой, перед дочерью, – посчитал, что хоть уж своей верной домработнице не вправе ломать планы. И поэтому отпустил ее на десять дней. А дочь навязал Таисии – бывшей подруге жены. И Лизе ничего не оставалось, как паковать чемодан.

Предполагалось, что они остановятся на десять дней у какой-то родственницы – то ли двоюродной сестры тети Таи, то ли племянницы. В планах были экскурсии. Но Лиза также подслушала, как по телефону папочка просил тетю Таю свозить Лизу к доктору-профессору – проконсультироваться насчет того, что происходит с девочкой. Последний случай с обмороком в школе очень обеспокоил отца, и последние перед каникулами дни девочка не посещала занятия.

Перспектива вновь увидеть питерского профессора Лизу не обрадовала. Пусть тот доктор, очень похожий на профессора Преображенского из фильма «Собачье сердце», и был приятен.

Лиза упаковала в чемодан новенькую матроску и тяжело вздохнула. Специально для поездки в столицу к Инге она, как истинная женщина, обновила гардероб: через отца попросила тетю Таю провести ее по магазинам и выбрать наряды. У тети Таи был хороший вкус, и гардероб Лизы пополнился двумя модными платьями, одно из которых она хотела надеть на день рождения Инги, во втором собиралась в театр, так как старшая подруга пообещала купить билеты на детский спектакль. Среди нарядов была и курточка-матроска с брючками. Этот костюм Лиза положила в чемодан, а платья решила оставить, решив, что она, так как не предвиделось торжественных мероприятий, обойдется и обычными джинсами и свитерами. Из прошлой поездки в Питер ей хорошо запомнился сырой холод, который пробирал до самых костей. Если так было холодно в начале лета, то как же там сейчас, в конце марта?

В чемодане еще оставалось место, несмотря на то, что помимо одежды и обуви Лиза упаковала и любимого плюшевого медведя, и пару книг, и альбом для рисования с карандашами. И все же что-то она забыла! Лиза внимательно перебрала в памяти все, что успела убрать в чемодан, и громко ахнула: косметичка! Ну конечно, она собиралась взять с собой косметичку – совсем как взрослая. Конечно, косметика была специальная, детская, и состояла из туалетной воды с фруктовым запахом жевательной резинки, бальзама для губ, детского крема, блесток и шампуня. Но все же это была косметичка! Совсем как у взрослой барышни. Подарок папы.

Лиза засуетилась в поисках драгоценности – розовой сумочки с косметическими принадлежностями. Но не нашла. Остановившись посреди комнаты, она смешно наморщила нос, стараясь вспомнить, куда спрятала свою «сокровищницу». И хлопнула себя ладошкой по лбу: ну конечно же! Пару дней назад она тайком от папы прошмыгнула в спальню мамы, преследуя две цели. Во-первых, зеркало в спальне было гораздо больше того, что в Лизиной ванной. В маминой комнате стоял большой трельяж с тремя зеркальными дверками. И можно было видеть в нем не только себя анфас, но и в профиль с двух сторон, и сзади, только нужно поиграть створками, ловя свое отражение. Лиза собиралась сделать новую прическу (тогда она еще не знала, что поездка на день рождения к Инге отменится), попробовать нанести на веки блестки и тайком от папы поискать в маминой косметичке еще что-нибудь, что она могла бы взять с собой. Почему тайком от папы? Лизе не запрещалось ходить в мамину спальню, напротив, когда ей хотелось побыть одной, когда ей было грустно или, наоборот, радостно, она бежала в ту комнату – «делиться эмоциями», как она это по-взрослому называла. Но папе бы вряд ли понравилось, если бы он заметил, что дочь роется в маминых вещах. Во-первых, он считал, что Лизе еще нельзя пользоваться взрослой косметикой. Во-вторых, не любил, когда нарушался порядок вещей, оставленных так его женой. Эта комната все еще служила неким храмом памяти. И хоть уже прошло два года со дня смерти мамы, на трюмо лежали тюбики с кремами и помадами – так, как их и оставила хозяйка.

В тот день, когда Лиза вертелась перед зеркалом, то так, то сяк подбирая длинные курчавые волосы, ее спугнули шаги отца. Девочка, дабы избегнуть лишних вопросов, сбежала из комнаты, забыв на трюмо свою косметичку. Сейчас она, конечно, поняла, что оставила «улику». Не страшно, конечно. Но забрать «сокровищницу» нужно.

Лиза вышла из детской, пересекла узкий коридор и скрылась за дверью комнаты напротив.

А вот и косметичка «Хэлло, Кити!» – лежит себе, забытая, там, где Лиза ее и оставила. Девочка радостно бросилась к ней, но, уже протянув руку для того, чтобы взять «сокровищницу», замерла. Рядом с розовой сумочкой лежали мужские часы. Папины, те, которые недавно сломались. Которые ему подарила Инга. Значит, папа был в этой комнате уже после того, как Лиза ее покинула, и, конечно, видел забытую дочерью косметичку, но ничего не сказал. И нарочно или случайно оставил здесь часы.

Лиза протянула руку уже не к косметичке, а к часам. Но в тот момент, когда она коснулась прохладного стекла циферблата, по ее телу будто прошел электрический разряд. Девочка вздрогнула и закричала, но руку от часов не отдернула, напротив, сгребла их в кулак – помимо своей воли, будто ведомая какой-то силой.

И только ее пальцы крепко сжали часы, как в голове вспышкой мелькнул образ незнакомого мужчины – на мгновение, и тут же поблек. Лиза не успела его ни «рассмотреть», ни запомнить, лишь «увидела», что мужчина носил гладко зачесанные назад волосы непонятного оттенка. Да еще зубы, которые он оскалил в неприятной улыбке, были желтые, прокуренные.

Еще одна вспышка – и Лиза уже увидела молодую женщину. С длинными белокурыми, как у Лизиной куклы Барби, локонами, с чуть вздернутой капризной верхней губой, приоткрывающей зубы, и тонким острым носиком. Девушка была моложе Инги, красивая и, наверное, хорошая, но Лизе она почему-то не понравилась. Более того, девочка вдруг почувствовала, как ее обдало жаром – она ощутила исходящую от этой красавицы опасность. Лучше «рассмотреть» незнакомку не удалось, это видение исчезло так же быстро, как и первое. Лиза наконец-то смогла разжать пальцы. Часы выпали из руки на пол, но не разбились, так как удар смягчил прикроватный коврик. Лиза присела на мамину кровать, прямо на аккуратно постеленное покрывало, и, обхватив ладошками голову, часто-часто задышала. Это происшествие лишило ее сил, девочку даже подташнивало. Створки трюмо раздваивались перед глазами, и Лиза, дабы не страдать от головокружения, прикрыла глаза. И в это мгновение услышала быстрые шаги. Отец, похоже, спешил на крики своей дочери.

– Лиза, Лиза, ты где?

– Я здесь, папочка, – слабо пробормотала она.

– Что ты здесь делаешь? Почему еще не в кровати? Что с тобой? – Ворох вопросов, который вызвал еще большее головокружение. Лиза помотала головой и, кивнув себе под ноги, сказала:

– Я забыла тут свою косметичку.

Незаметно от отца она сунула в розовую сумочку часы. На память – об отце и Инге, которых ей будет очень не хватать в Петербурге.

– Пойдем в кровать! Как ты себя чувствуешь? Может, вызвать доктора?

Лиза отрицательно покачала головой. Но отца послушала и дала увести себя в детскую.

* * *

«Ты не бог», – повторила она себе в который раз. Она не бог. Но слезы текли из глаз и текли, несмотря на эту повторяемую в тысячный, миллионный раз мантру. Не уберегла, не спасла, допустила, потеряла – набор слов, чудовищный смысл которых был тяжелее могильной плиты, навсегда скрывшей хрупкое тело маленькой талантливой девочки Лёки. На памятнике стояли даты, разница между которыми не достигла и двадцати шести лет, и значилось полное имя – чужое, непривычное, казавшееся громоздким из-за того, что Инга привыкла к короткому псевдониму. И оттого, что на памятнике указали не псевдоним, а имя и фамилию, создавалась иллюзия, что под этой плитой лежит не знакомая до всех интимных уголков Лёка, а какая-то другая, чужая девушка. Только с фотографии улыбалось личико Лёки.

На похороны Инга ездила одна, хоть брат с невесткой и вызвались ее сопроводить. Но нет, Инге хотелось попрощаться с подругой в одиночестве, без компании своих родственников. Как прошла церемония – она и не поняла. Не запомнила, не увидела. Стояла в сторонке и как заклятие повторяла слова с чудовищным смыслом: не уберегла, не спасла, допустила, потеряла.

Кто и почему убил Лёку, сейчас ей уже не было так важно, какой бы кощунственно равнодушной ни казалась эта мысль. «Ты не бог», – так гасила она свою жажду мщения. Не бог, не бог.

Остаток дня она провела дома, в темноте, не зажигая света, приспустив шторы. Лежала на диване и, впиваясь зубами в костяшки пальцев, глухо выла. Уснула она там же, на диване, закусив большой палец правой руки – словно младенец, у которого отобрали пустышку.

Когда она, проспав энное количество часов, открыла глаза, то не сразу поняла, какое сейчас время суток, из-за приспущенных штор. Жажда мщения за эти часы превратилась в огненный шар, который калил изнутри, толкал к безумию.

Инга бросилась в кабинет и, вытащив колоду карт, достала одну наугад. Найдут ли убийцу? Ответ можно трактовать как положительный. Покарают его? Ответ тот же.

– Убедилась? – сказала она себе и повторила вчерашнюю мантру: – Ты не бог.

До следующей ночи она слонялась по квартире со все так же опущенными шторами – неприбранная, неумытая, голодная, пассивная. Но уже не плакала – и это было первым достижением.

Вечером она включила телевизор, надеясь отвлечься от страшных мыслей, которые к ночи проснулись и, будто волки при виде жертвы, уже пощелкивали хищно зубами. Черта с два!

Но Инга сразу же наткнулась на передачу, которая вновь зацепила ее эмоции с жестокой беспощадностью. С экрана вещал молодой человек, который показался Инге знакомым. Но только после того, как ведущий назвал его имя – Степан, она вспомнила, что этот парень – бывший гитарист из Лёкиной группы, с которым она однажды, не так давно, встретилась в кафе. Гитарист скорбно вещал о великой утрате, постигшей их группу. И обнадеживал поклонников тем, что группа и дальше будет существовать – несмотря на то, что осталась вначале без директора, а потом – без солистки.

– Мы находимся в стадии переговоров… Будет подписан новый контракт… – долетали, не цепляя сознания, фразы из разговора. И Инга морщилась: не успели Лёку похоронить, а они, ее музыканты, уже о выгоде думают. Наверняка сыграют на гибели солистки и запустят дополнительный тираж дисков – ведь всем известно, что лучшего пиара, чем трагедия, пока еще не придумали.

– …Новый диск откроет песня, посвященная ее памяти…

Уже и песню новую успели сочинить! Инга вскочила с дивана с тем, чтобы выключить телевизор. Но остановилась, потому что услышанное шло вразрез с ее домыслами.

– …Она была первой вокалисткой. И тоже трагически погибла.

Позвольте? Какая еще первая вокалистка, вторая? Лёка была единственной!

– Диск будет носить ее имя – Анастасия…

Инга выключила телевизор и нервно зашагала по комнате. Ее распирало от негодования. Кощунственно, кощунственно! При чем здесь какая-то Анастасия?

Она закусила нижнюю губу и помотала головой, словно пытаясь прогнать нежелательные мысли.

«Поздно уже сожалеть об этом, – осадил ее внутренний голос, занявший позицию адвоката, тогда как сама Инга выступала прокурором. – Ты сделала все, что могла. Остальное уже не от тебя зависело». – «Да, но я ошиблась, ошиблась!» – «Ты не бог, – безжалостно напомнил внутренний голос. – И не сыщик», – строго добавил он вновь шевельнувшейся жажде мщения.

* * *

Алексей Чернов сидел за столом в своем домашнем кабинете и, рассеянно смоля уже третью по счету сигарету, неаккуратно стряхивал пепел мимо пепельницы. Пепельница не вписывалась в антураж кабинета с антикварным столом из темной древесины и из такого же материала шкафом, с дорогими письменными принадлежностями (Алексей питал слабость к канцелярии и покупал, как ребенок – игрушки, ручки, блокноты, ластики, линейки в больших количествах, но обязательно дорогие), явно дешевая – пластмассовая, выполненная в виде спасательного круга с написанным по его окружности названием городка. Но бесценная уже потому, что ее ему подарила дочь.

Обычно щепетильно относящийся к порядку в своем кабинете и следящий за тем, чтобы столешница была до блеска отполирована, сейчас Алексей, казалось, был абсолютно безразличен к тому, что пепел может повредить лак на поверхности стола. Перед ним лежал раскрытый журнал, и он, уже выучив заметку почти наизусть, все не мог найти в себе силы отвести взгляд от заголовка и фотографий.

Сейчас ему вспоминалось лето, завязывающиеся с Ингой отношения – тот момент, когда робкие ростки их любви только-только начинали проклевываться на неплодородной, как им казалось обоим, почве. Он хотел остановиться в воспоминаниях лишь на этом моменте, не идти дальше, но тот счастливый эпизод вытеснялся другим, неприятным, о котором они оба постарались забыть. Тогда Алексею подложили глянцевый журнал, в котором он увидел фотографию девушки, в которую успел влюбиться, в обществе… другой девушки. И ничего бы страшного в этом не было, если бы не провокационные пояснения к снимкам, намекающие на отнюдь не дружеские отношения между девушками. Как он тогда разозлился на Ингу! Посчитал, будто она его обманула, предала, посмеялась над ним.

К этим воспоминаниям его толкала заметка, прочитанная утром в журнале. Только в этот раз он, в отличие от прошлого, сам купил журнал, увидев заголовок на обложке.

С фотографии на него смотрело улыбающееся лицо молодой девушки – симпатичное, с нежными веснушками на тонком носу, которые не замаскировал даже грим, с большими, как у инопланетянки, зелеными глазами и высокими скулами. Узнаваемое лицо, растиражированное СМИ. А заголовок заметки, которую и сопровождали фотографии, гласил, что знаменитую певицу нашли два дня назад после концерта задушенной в гримерке.

Но и не это было главным, что заставило Алексея рассеянно курить сигарету за сигаретой и большими глотками пить из стремительно пустевшего бокала коньяк. А то, что в заметке упоминалось также имя Инги, выставленной причем не в лучшем свете.

В частности, вновь вытащили на свет историю о былой связи между девушками. Отыгрались здесь на полную катушку, и больше всех досталось Инге. Потом ясно намекали на то, что в загадочном убийстве певицы может быть замешана она: нашлись свидетели того, как Инга ушла за кулисы после концерта вместе с Лёкой, пробыла там какое-то время, а потом певицу и нашли задушенной.

Алексей со стуком поставил пустой стакан на стол и, решившись, сгреб журнал и швырнул его себе за спину.

– Сволочи! Дряни! – процедил он в адрес журналистов и сжал кулаки.

Ему надо позвонить Инге. Но он почему-то медлил, без особых на то причин. Понимал, что она сейчас находится в плачевном состоянии – и из-за гибели бывшей подруги (в этом месте Алексей брезгливо поморщился: все еще никак не мог примириться с тем, что у его любимой был опыт однополых отношений), и из-за ушата грязи, выплеснутой на нее в прессе (это он еще в Интернет не выходил!), и из-за выдвинутых в ее адрес обвинений. Но не мог заставить себя взять мобильный и набрать знакомый номер. Будто что-то не давало ему сделать это.

А время утекало, как тающая весной сосулька. И каждая минута промедления играла не в его пользу.

Алексей косился на лежащий перед ним мобильный, но не касался его. Ведь по большому счету, как любящий мужчина, переживающий за свою девушку, он должен был не только обрывать ее телефон, а уже мчаться по направлению к аэропорту, чтобы успеть на ближайший самолет в Москву. А вместо этого он сидел, топя себя в рефлексии, и гонял в памяти воспоминания о том досадном летнем эпизоде с подкинутым журналом. И представлял себе подробности отношений Инги и Лёки. Никогда, до этого момента никогда он не думал об этом. И даже не потому, что старательно избегал подобных мыслей, просто ему вообще не приходило в голову думать об этом.

Что же на него сейчас нашло?

Он плеснул в бокал еще одну щедрую порцию коньяка и дотянулся до телефона. Подкинул мобильник на ладони и вновь положил на стол. Инга обязательно спросит, когда он прилетит, имея в виду обрушившиеся на нее проблемы. А он не знает, как сказать ей, что вообще не сможет прилететь – даже к ней на день рождения, который совсем скоро. Обстоятельства… Черт возьми, обстоятельства! В его бизнесе вдруг что-то пошло вразнос. Убытки за убытками – за пару дней его бизнес вдруг затрещал по швам. Не смертельно еще, конечно, но урон уже был нанесен серьезный. Плюс к этому арестовали одну из рыболовных шхун, выявив какие-то нарушения. Серьезная проверка грозила и остальным. Ему сейчас никак, совсем никак нельзя было отлучаться из города. И следовало разгребать лопатой эти кучи дерьма, потому что, если что-то пойдет не так, многие его люди останутся без работы. И, стало быть, многие семьи – без дохода. Семьи, которые живут за счет того, что зарабатывают отцы-рыболовы. И в этих семьях немало ребятишек, которых нужно поднимать.

Бросить сейчас своих рабочих и лететь в Москву утешать подругу он никак не мог. Чувствуя себя подлецом, Алексей обхватил ручищами бритую голову и тихонько застонал, как от боли. Дилемма.

Переживаний добавляла и дочь, с которой вдруг стало происходить что-то странное: ее обмороки, крики, конвульсии. Нужно было бы сказать об этом Инге, но он и это замалчивал. Это вторая причина, почему он до сих пор не набрал номер девушки. Инга обязательно спросит о Лизе, и ему придется признаться, потому что врать он не умеет.

И все же он наконец решился и, сделав еще один большой глоток коньяка, набрал номер.

– Да, Алексей? – ответила она почти сразу, видимо, ждала от него звонка. Голос у нее был потухший, и Чернов испытал двойственное чувство – с одной стороны, пожалел о том, что не позвонил Инге раньше, с другой – ему вдруг стало так тоскливо от услышанных интонаций, что захотелось немедленно повесить трубку.

Как было бы здорово просто болтать, как раньше! Шептать нежности, делиться подробностями прошедшего дня, желать друг другу спокойной ночи, тридцать раз прощаться и вновь цепляться за какой-нибудь нелепый предлог, чтобы не вешать трубку и опять болтать. Что говорить в случаях, когда требовалась поддержка, Алексей не знал. Инга однажды справедливо назвала его «толстокожим медведем» (в какой ситуации – он уже и не мог вспомнить). Он и правда был толстокожим – скупым на проявление эмоций, будь то радость или горе. Только гнев у него получался лучше всего. Но это отнюдь не было заслугой. «И почему же ты меня, такого толстокожего, любишь?» – спросил он у нее тогда в ответ. На что она засмеялась и отшутилась тем, что она, как психолог, добралась до его уязвимой тонкой души.

Она ждала, что он скажет. Алексей слушал дыхание девушки в трубке и тоже молчал. С каких слов начать разговор?

– Леш?.. – позвала, не выдержав, она.

– Да, Инга, я тут. Здесь. Как ты?

– Как-как… – вздох.

Дурацкий вопрос, он и сам понимал. Как она может себя чувствовать?

– Ты уже видел новости?

Как хорошо, что она первая начала этот разговор.