Читать книгу "Код фортуны"

– Инга, я всегда знал, что ты отличаешься бурной фантазией, но чтобы придумать такое… Порезался я совершенно случайно. А не по чьей-то прихоти. С каждым может случиться! Кольцо я вновь надену, как только заживет палец. Так что, Инга, не накручивай!

– Помолчи! Помолчи, брат! Так-так-так… Лара сказала мне, что у вас все последние два дня идет как-то вразлад: вы спорите, ссоритесь, сегодня ты вообще почему-то хлопнул дверью и ушел. И началось все это после того, как ты поранил руку. То есть снял обручальное кольцо.

Она поставила на пол бокал и потерла указательными пальцами виски.

– Вадим, мне нужно кое-что проверить, чтобы убедиться в том, что я думаю правильно. Извини, братец, посвящать в подробности я тебя не буду из боязни вновь быть осмеянной.

– Ну хорошо, хорошо, верю, – поспешно проговорил он, но, однако, без раскаяния в голосе. Будто делая одолжение.

– Вадим, мне нужно домой! – встала она.

– Я тебя отвезу.

– Ты же выпил!

– Совсем немного, граммов пятьдесят. Мне страшно отпускать тебя одну в ночь даже на такси. Отвезу, и всех делов-то.

– А сам потом куда? Сюда или домой, к Ларе?

Вадим помрачнел.

– Не знаю, – честно ответил он. – Сейчас мне бы хотелось поехать домой, к Ларе и сыну. Но боюсь того, что приеду и опять что-нибудь не то сделаю. Пожалуй, переночую здесь, в дядиной квартире.

– Ладно. Только я, с твоего позволения, позвоню Ларе. Хоть ты ей уже и звонил сам, она ждет моего звонка. Пожалуй, лучше тебе сегодня переночевать здесь, не ехать домой. Не нравится мне твоя ситуация, Вадим! Хоть верь, хоть не верь, но что-то тут не так! Дома я посмотрю, что происходит с тобой… Я лишь хочу убедиться в своих догадках о постороннем вмешательстве в вашу жизнь либо, наоборот, опровергнуть их. Тогда – в последнем случае – сегодняшние события останется списать на магнитные бури, природные катаклизмы и твой хронический недосып.

– Я бы так списал изначально, – улыбнулся Вадим и сунул в карман куртки ключи от машины.

* * *

Из подъезда девушка вышла не одна, а в сопровождении высокого молодого человека. Из укрытия – от лавочки на неосвещенной детской площадке – было удобно обозревать подъезд сталинского дома. Пара подошла к машине – «Ауди А6», освещенной, будто софитами, желтым светом дворового фонаря, и остановилась. Прежде чем сесть в машину, девушка с парнем перебросились парой фраз. При этом она, похоже, на чем-то настаивала, но он не соглашался с ней. В конце концов девушка досадливо махнула рукой, откинула резким движением головы намокшие под дождем волосы и, решительно открыв переднюю дверь со стороны пассажирского места, села. Парень обогнул машину и занял водительское сиденье.

«Ауди», в дневном свете светло-синяя, а ночью казавшаяся темно-серой, плавно тронулась с места. И тогда следивший за машиной мужчина поднялся со своего места и неторопливо пошел с площадки. Машину свою он оставил далеко отсюда, так что проследить за «Ауди» не мог. Но предположил, что девушка отправилась домой. А куда ей еще ехать ночью? Если бы она была одета не в простые джинсы, спортивную куртку и джемпер с воротником под горло, то он бы мог предположить, что отправилась она в компании спутника развлекаться в клуб или на поздний ужин в ресторан. Но в таком виде по клубам не ходят, в таком виде выскакивают торопливо из дома по чьему-то срочному звонку.

Да и спутник ее был вовсе не ухажером. Он узнал его, что не составило особого труда, ведь он хорошо помнил это лицо. И еще бы было не запомнить, когда этот молодой человек пять лет назад так отметелил его за поруганную честь своей сестры, что ему пришлось отлеживаться несколько дней дома. Хотя, будь он тогда помудрее и не так напуган светящим ему наказанием, мог бы обернуть ситуацию с избиением в свою пользу: подал бы встречное заявление. Глядишь, привлекли бы брата девушки тоже на скамью подсудимых. Впрочем, даже если бы он подал в суд за избиение, парня могли бы как-то отмазать – с его-то денежным дядей.

За ней он в последнее время следил по возможности часто. Парковал свою неприметную машину возле соседнего с домом девушки здания и за затемненными стеклами проводил несколько часов. Играть в «шпиона» ему очень нравилось. Он следил за ней и раньше, а сейчас, когда был почетным зрителем специально для него разыгрываемого спектакля, не мог пропустить даже части представления.

Он уже знал о потопе, случившемся в ее квартире. И эта маленькая ее неприятность повеселила его как милая, но несерьезная шутка. Хорошо придумано – начать с малого! Жаль только, что не мог он присутствовать в тот момент, когда это все случилось, – рискованно. Ведь она знала его в лицо. Хорошо знала. Ему оставалось лишь представлять растерянное выражение и испуг в глазах, когда на нее обрушилась эта неприятность. В ту ночь ему вновь снился его сон-желание. И в этом сне ее глаза уже не были такими пустыми, они наполнялись тревогой. Весь последующий день он был счастлив, как никогда. Позвонил в магазин, где он работал грузчиком, сказался больным и весь день провел в своей «копейке», наблюдая за домом его богини.

На кладбище, когда хоронили певичку, он тоже побывал, но стоял очень далеко, среди других могил, наблюдая за процессом погребения издалека. Похороны были очень напыщенными – у певички оказалось много почитателей. Ему было плевать на всех ее поклонников. Но две мысли согревали его так жарко и уютно, словно огонь от растопленного камина. Ему приятно было представлять, что там, в непосредственной близости от гроба, стоит она и, не стесняясь, плачет. Но еще радостней оказалось сознавать, что это именно он стал режиссером-постановщиком такой пронзительной сцены. Конечно, его направили, дали подсказку, что делать, но все же основная заслуга принадлежала ему.

Сегодня он тоже следил за ней. Собирался провести вечер возле ее дома, но пока кружил в поисках места для парковки, увидел, как девушка, растрепанная, выбежала из подъезда и села в подъехавшее специально за ней такси. Она выглядела встревоженной, собиралась, похоже, впопыхах, потому что волосы ее были влажными, как после душа. Он проследил за девушкой до самого конца ее поездки. Едва не потерял из виду нужное такси, когда желтая машина вдруг неожиданно свернула, а он чуть не пропустил поворот. Во второй раз он спутал две оказавшиеся рядом одинаковые машины – последовал ошибочно за другой, но вовремя заметил свою промашку и нагнал нужное авто. Девушка вышла из такси возле одной из девятиэтажек в спальном районе и быстрым шагом направилась в подъезд. Машину она отпустила, значит, собиралась пробыть в этом доме долго. Но ему торопиться было некуда. Он с удобством расположился в салоне своей «копейки», включил тихую музыку, обогреватель, достал термос с чаем, завернутый в бумагу бутерброд и приготовился ждать.

Она пробыла у кого-то в гостях добрых два часа, вышла на улицу и, остановившись, растерянно похлопала себя по карманам, будто что-то потеряла. Затем извлекла бумажку, похоже банкноту, и тут же разочарованно убрала обратно. Когда она направилась к метро, он догадался, что у девушки просто не оказалось денег на такси. «Подвезти?» – мелькнула сумасшедшая мысль. Но он тут же категорически отказался от нее, раскрываться он не собирался.

Ничего не оставалось, как последовать за ней на метро, выйти на далекой станции и протопать под дождем еще изрядно до сталинского дома. На детской площадке он прождал с полчаса. И вот сейчас, увидев, как девушка вышла из подъезда в компании своего брата и села в машину, поднялся и неторопливо пошел к метро. Придется ловить попутку, чтобы добраться до оставленной машины. Но это ничуть не огорчало его. Все шло как по нотам, ровно как и планировалось. И если его не обманули, главные сцены еще впереди.

Х

Вернувшись домой, Инга переоделась в домашнюю одежду – удобные брючки и свободную тунику, умылась прохладной водой и отправилась в свой кабинет. Из головы не выходил разговор с Вадимом – странный, но в то же время именно этой странностью и ясный. В том, что на Вадима, вернее на его семью, воздействовал некто извне, Инга почти не сомневалась. Ей только требовалось убедиться в своих догадках и, если это будет возможно, увидеть, откуда и почему было направлено это воздействие.

Она, откинувшись на высокую спинку кресла, задумчиво перебирала серебряные кольца браслетов на правом запястье, думая, какой способ экспресс-диагностики выбрать. Можно сделать расклад на картах, но быстрый, потому что на долгий у нее уже нет сил. От усталости ее внимание рассеивалось, будто через призму. И больше всего на свете хотелось отправиться спать. Последнее время Инга почти не спала по ночам и от такого образа жизни устала. На следующий день у нее было назначено несколько визитов клиенток, она же сама перенесла сегодняшние встречи на завтра. Плюс следовало съездить в ресторан – утвердить меню для послезавтрашнего банкета в честь дня рождения. День, в общем, обещал выдаться насыщенным, требовал сил, поэтому нужно отправиться спать сегодня раньше.

Инга бросила взгляд на часы, убедилась, что лечь «пораньше» опять не получится, ибо уже почти два часа ночи, вздохнула и достала из ящика карты, свечи, а затем принесла из семейного альбома фотографию Вадима.

Рассматривая фото, она пыталась настроиться на волну брата, но у нее это получалось плохо: от усталости ей все не удавалось сконцентрироваться. Поэтому сигналы, которые она все же получила, были слабыми.

Она зажгла в двух бронзовых тонконогих подсвечниках, стоящих на ее рабочем столе, свечи, подожгла третью и поводила ею над фотографией брата.

Все три свечи затрещали, а пламя той, которую Инга держала в руке, вдруг дрогнуло, будто от сквозняка. И, не успела она даже моргнуть, погасло.

– Дела… – огорченно протянула девушка. С ее братом «поработали», без сомнений. Инга взяла карты и выложила рядом с фотографией несколько штук.

Карты подтвердили то, что она уже и так знала: было магическое вмешательство. К сожалению, они не говорили, нападению кого – мужчины или женщины – Вадим подвергся. Но это уже и не было Инге так важно. Она увидела, что вмешательство грубое, дилетантское и избавиться от него несложно.

Когда она собрала колоду, чтобы спрятать ее обратно в ящик, неловко выронила на пол две карты. Подняв их, Инга нахмурилась, потому что то, что показали упавшие карты, ее встревожило: Вадим ей вдруг увиделся беззащитным, поверженным воином.

– Не может быть. Я недавно обновляла защиту и ему, и Ларе.

О безопасности брата и его жены она пеклась особо. Еще памятны были случаи, когда именно ее защиты и спасли близких от гибели. Ее защита даже сумела остановить мощный поток древнего проклятия, наложенного давно умершей ведьмой, выдержала, не сломалась, спасла Вадима от предрекаемой гибели.

Может, Инга где-то ошиблась? В одном из двух случаев – или где-то напортачила, когда ставила брату защиту, и в итоге ничего не вышло. Либо сейчас неверно интерпретировала выпавшие карты.

Но как бы там ни было, вернуться к вопросу защиты она решила уже завтра. А сейчас, раз уж спать ей все равно не суждено идти рано, решила почистить брата от чужого вмешательства.

Еще через час она уже стояла под душем – уставшая, но довольная выполненной работой. Горячие струи массировали плечи, и Инге подумалось, что она бы так и стояла под этим горячим водопадом долго-долго. И все же интересно, кто попытался Вадьку таким грубым способом сбить «с пути истинного»? Грубая работа, очень грубая. Инге почему-то вспомнилась недавняя клиентка Карина, которая просила приворожить любимого человека. Вот какая-нибудь такая Карина, не отягощенная муками совести, купила у метро «самоучитель по колдовству», прочитала за три дня первые тридцать страниц, возомнила себе, что уже все может, и попробовала свои силы на Вадиме. Ну что ж, все, что ей удалось, – это внести маленький раздор в семью. Больше у той дамочки ничего не получится. Инга удовлетворенно улыбнулась, потянулась за флаконом с шампунем и налила из него на ладонь немного ароматной жидкости.

После душа она пошла не в спальню, а на кухню, так как сон пропал и, наоборот, захотелось чаю. А на кухне к желанию чая добавилось и желание поесть. Поэтому Инга приготовила салат, нарезала ветчины, сделала яичницу и поужинала. А потом уже заварила и чай и выпила его неторопливо, с наслаждением.

Она легла в кровать и уснула так быстро, что даже не успела угнездиться поудобней.

Ей снилось, что она идет по гладкой, обточенной морской водой круглобокой гальке вдоль кромки прибоя. Волны ласково и робко касаются ее стоп и тут же отбегают, будто застеснявшись. Инге в этом сне было двадцать четыре года, она еще, как и в жизни в том возрасте, не перекрасила свои натурально-светлые волосы в черный цвет, была беспечна и счастлива, без вечно свежего клейма-воспоминания на душе, от которого хотелось избавиться. Ее жизнь еще не переломлена о колено предательством близкого человека, Инга радостна, счастлива, влюблена, открыта надеждам и ожиданиям.

Она шла по кромке воды, и влажная от морских брызг юбка летнего платья липла к ногам, а новые босоножки Инга несла в руках и размахивала ими, как девочка. Брела она не бесцельно, а шла к бабушке, которая уже поджидала ее под небесно-голубым куполом зонта от солнца.

Все было как наяву, даже запахи – моря, шашлыков, тонких духов, которыми она пользовалась в тот период своей жизни, – осязались. И прикосновения к босым ступням прохладных волн тоже чувствовались по-настоящему. И солнце палило шею и оголенные плечи. И полуденный воздух казался влажным и жарким, как в сауне, вдыхался тяжело. Все было как наяву, за исключением одной детали: пляж оставался пустынен, и только один-единственный голубой зонт портил сплошное полотно золотого песка.

Под зонтом ее ожидала бабушка.

– Здравствуй, Инночка, – сказала бабуля, когда Инга присела под зонтом на краешек расстеленного покрывала. – Давно хочу с тобой поговорить, но к тебе в последнее время сложно пробиться.

Инга не удивилась такому заявлению бабушки: закончив университет, она какое-то время ударно трудилась в одной маленькой фирмочке в отделе кадров. Да, но если сейчас она идет по берегу моря, значит, она не в Москве, а в городке, в котором родилась. Значит, приехала в отпуск к бабушке. Тогда почему старушка сказала, что не может к ней «пробиться»?

Бабушка не дала задать ей вопрос, сразу, будто боялась, что их прервут, перешла к сути:

– Инночка, я хотела тебе напомнить, что Сила тебе дана для добра. Любовь, добрые дела и помыслы ее защищают и множат, темные дела разрушают. Ты умница, слушаешь меня, не используешь свои способности во вред другим. Так и держи – этим и себя сохранишь, и другим поможешь. Что бы ни случилось, Инночка, не оступайся! Не оступайся, заклинаю. Иначе погубишь себя. Темное возвращается в троекратном размере.

Инга хотела сказать, что ей об этом известно: бабушка не уставала повторять ей это по нескольку раз, и этот урок она усвоила еще в детстве. Но промолчала. Почувствовала, что раз бабушка посчитала нужным напомнить «золотое правило», значит, так было надо.

– Запомни это, Инночка. А сейчас, прежде чем я пойду, можешь задать мне один вопрос – любой, – сказала бабушка, и Инга в этот момент поняла, что на самом деле ей во сне не двадцать четыре года, а тридцать без одного дня. И находится она не на пляже, а в бабушкином мире – там, куда старушка ушла после своей смерти. Понятна стала и торопливость той: ей на встречу с внучкой давалось действительно немного времени.

– Ба, объясни, пожалуйста…

– Тшш… – вдруг прервала ее старушка, прикладывая указательный палец к губам и прислушиваясь к чему-то. Инга послушно замолчала и в этот момент услыхала какую-то смутно знакомую короткую мелодию, которая проиграла два раза и пошла на третий круг.

– Инночка, беда! – всполошилась бабушка. – Беги, беги, не опоздай!

И на этом месте Инга проснулась.

Мобильный, лежащий на прикроватной тумбочке, мигал огнями и сигналил мелодией, которую Инга и услышала во сне. Еще окончательно не проснувшись, стараясь удержать в памяти детали ускользающего сна, Инга протянула руку к тумбочке и взяла телефон.

– Алло? – сонно спросила она.

– Инга? – В трубке раздался незнакомый женский голос. – Это Ольга, Ларисина мама.

– Да, Ольга, я вас слушаю! – уже другим тоном ответила Инга, мгновенно проснувшись. По ночам просто так не звонят. Плюс бабушка во сне предупредила о беде. – Что случилось?

Первым делом подумалось о Ларисе. «Убью, братец, если по твоей вине Ларка что-то отчебучила!»

– Инга, – начала женщина и замолчала.

– Говорите! Что-то с Ларой?! – Последнюю фразу она уже нетерпеливо выкрикнула.

– Нет. С Вадимом. Инга, меня попросила позвонить вам Лариса. Она звонила вам, звонила, но так и не смогла дозвониться, а ждать больше не могла. Вадим… Он в аварию попал. Ларе сообщили час назад из больницы. Она тут же бросилась звонить мне, чтобы я приехала и посидела с малышом. Я взяла такси и помчалась к дочери. Лара сказала, что звонила вам, но вы не брали трубку, видимо крепко спали. И так как Лара не смогла связаться с вами, она оставила мне ваш номер с просьбой дозвониться. А сама поехала в больницу. Инга, я очень сожалею о том, что побеспокоила вас с дурными вестями…

В голосе женщины послышались слезы.

– Спасибо, – невпопад поблагодарила девушка. – В какую больницу увезли Вадима, Лара вам сказала?

– Да-да, конечно! Запишете?

– Так запомню. Как давно уехала Лариса?

– Минут двадцать назад. Я уложила спать проснувшегося Ванечку и бросилась звонить вам. Пожалуйста, Инга, поддержите Лару тоже… Просьба, может, некорректная, ведь Вадим – ваш родной брат, и для вас это известие не менее шокирующее, чем для нее. Но Лара уезжала из дома в такой истерике, что я уже думала взять Ванечку и поехать вместе с дочерью. С ума схожу от беспокойства – и за Вадима, и за нее. Пожалуйста, не оставляйте Ларису одну!

– Да, конечно, конечно, мы с ней будем вместе. Я или она позвоним вам, как только станет что-то известно.

Никогда Инга еще не собиралась с такой скоростью. При этом, несмотря на то что руки у нее дрожали, как у заправского алкоголика, а колени подгибались, действовала она на удивление четко и слаженно и мыслила спокойно, трезво, не впадая в панику: переодеться в джинсы и теплый свитер, не забыть куртку. В сумку положить ключи, кошелек, мобильный, паспорт. Ах да, еще и сигареты…

* * *

Вспышки подобны зарядам, выпущенным из ракетницы, – они так же ярко разрывают тьму и уже через мгновение гаснут. Вспышки пульсирующего сознания. Он не может разобраться в этих беспорядочных картинах, возникающих неожиданно и стихийно, не пытается выстроить их последовательно. Он просто фиксирует их, не анализируя, не осмысляя, принимая лишь как резко сменяющиеся слайды.

Вот мокрая ночная дорога. В черном и блестящем, как слюда, асфальте отражается мерцающий синий свет. С неба сыплет частым дождем, который лупит по лицу ледяными ладонями, ненадолго приводя в чувство. Сырой холод пробирается под одежду, вызывает дрожь. И он почему-то вспоминает, что в детстве очень любил купаться в море и бултыхался в нем до посинения. Бабушка очень сердилась, говорила, что он так когда-нибудь подхватит воспаление легких. А он в ответ выстукивал ей зубами замысловатую дробь, чем очень смешил сестру. К слову сказать, воспалением легких он никогда не болел. Да и простужался тоже очень редко.

Счастливое воспоминание из детства обрывается темнотой. Но следующая вспышка на долю секунды выхватывает лицо склонившейся над ним женщины. Лицо незнакомки освещает падающий откуда-то сбоку и немного сверху луч света, и можно понять, что женщине уже хорошо за сорок. У нее сухие растрескавшиеся губы и темные глаза. От уголков глаз разбегаются лучиками морщинки, которые вызывают неожиданную симпатию: эти бороздки оставила привычка улыбаться. Женщина что-то говорит ему – он не разбирает, что именно, но ласковый тембр ее голоса уже успокаивает и наполняет теплом, как рюмка хорошего коньяка.

Кто-то другой, не женщина, торопливо разрезает его свитер. Лезвия ножниц скользят по руке – неприятно, будто уж. Он пытается помешать снять с себя одежду, но женщина с лучиками морщинок возле глаз вновь говорит ему что-то доброе и мимолетными, почти незаметными касаниями кончиков пальцев быстро проходится по его оголенному плечу, груди, боку. Не понимая, что происходит, он пытается сесть, но движение вдруг причиняет такую боль, что сознание разлетается на мелкие осколки, будто упавший на кафельный пол бокал.

Между последней вспышкой и следующей, вероятно, проходит большой промежуток времени, потому что обстановка уже иная. Он открывает глаза, и взгляд упирается в белое полотно с зигзагами в уголке и темными пятнами. Он не сразу понимает, что полотно это – потолок, а зигзаги и пятна – трещины и куски обвалившейся побелки. Но по этому растрескавшемуся неряшливому потолку догадывается, что находится в каком-то казенном помещении.

До его слуха долетают чьи-то голоса, которые сливаются в неразличимый гул. И этот гул вызывает в памяти другую счастливую ассоциацию из детства – пасеку их соседа, дяди Миши. В один из летних дней, желтых и растопленных от жары, как масло, дядя Миша взял их с сестрой на пасеку. Путь туда уже был целым приключением, потому что ехали втроем на старом мотоцикле с люлькой по ухабистой дороге. Мотоцикл подпрыгивал на кочках, сестра испуганно ойкала, но при этом смеялась, чтобы скрыть свой страх. Ему же, наоборот, нравилось подпрыгивать за спиной у дяди Миши на кожаном сиденье. «Смотри, не вылети из седла!» – не оглядываясь, предупреждал сосед. Он в ответ кричал, что этого не случится, и крепче хватался за ремень его брюк. Мотоцикл опять подбрасывало на какой-нибудь кочке, сестра в люльке опять ойкала, и все смеялись. Из воспоминаний о пасеке в памяти уцелели лишь два момента – пчелиный гул и овальный ломоть деревенского хлеба, который дядя Миша густо намазал янтарным медом. Вкус этого меда бережно хранился в памяти до сих пор. Сколько раз за свою жизнь он ни покупал мед, никогда больше не ел такого вкусного, как у дяди Миши.

Тот день на пасеке ему вспоминался смутно, но хорошо запомнилось, с чего началась их с соседом дружба. Стыдно сказать, с воровства черешни. У дяди Миши не только был самый вкусный на свете мед, но и черешня в его саду росла самая крупная, сочная и сладкая в городе. Однажды они с сестрой влезли в соседский сад. Сестра стояла внизу под деревом, натянув руками подол светло-голубого платья, подобно пожарному тенту, а он горстями торопливо сбрасывал в него сорванную черешню. Некоторые ягоды впопыхах давил, и они оставляли на светлом ситце платья темные следы. Но ни Ингу, ни Вадима не беспокоило испорченное платье и то, что бабушка потом будет ругать обоих. Их рты уже наполнялись слюной в предвкушении сладкого черешневого вкуса. Он, хоть ему и хотелось сунуть украдкой в рот ягоду, не делал этого – ожидал, что черешню они будут пробовать с сестрой. Она тоже по молчаливому соглашению не съела ни одной сброшенной им ягодки, терпеливо ждала, когда брат слезет с дерева, чтобы отведать лакомство вместе. Их проказа, может, и прошла бы незаметно, если бы он, слезая с дерева, не ухватился за сухую ветку и не полетел вниз. Упал он удачно, даже не ушибся. Но при падении сучком рассек бровь (бабушка потом долго причитала, что ему очень повезло, ведь ветка могла бы и в глаз попасть). Пустячная рана, но кровоточила, помнится, очень сильно. Его залитое кровью лицо напугало сестру до крика. В сад выскочил хозяин дядя Миша, быстро и правильно оценил обстановку, посадил незадачливого воришку в люльку мотоцикла и повез в травмпункт. Бровь зашили быстро и не больно. На память о том случае остался небольшой, почти незаметный шрам. А дядя Миша простил им шалость. Только сказал, что, если им опять захочется черешни, пусть они придут и попросят, он всегда даст им столько, сколько им захочется. Так и они будут целы, и ветки дерева. С дядей Мишей они потом водили дружбу до самого отъезда.

Дядя Миша… Ушел он уже, как и бабушка, дом его продали, как и они с сестрой продали дом бабушки…

…Кто-то подходит к нему, что-то спрашивает, не дождавшись ответа, переспрашивает. Он хочет сказать, что не расслышал вопроса, разжимает спекшиеся губы, но вместо слов с них срывается стон.

Он опять летит в темноту. И на мгновение ему кажется, что из темноты ему протягивает руку дядя Миша. «Не бойся, парень! – ободряюще улыбается сосед. – Здесь хорошо! Не страшно. Оставайся. У меня для тебя припасен мед». Он собирается сказать, что задерживаться не может, потому что куда-то торопился. Кто-то где-то его ждет… Ах да, жена. Любимая жена, с которой накануне он глупо поссорился, которую очень расстроил и обидел, и вот спешил к ней, чтобы попросить прощения и остаться. Он собирается обо всем этом рассказать дяде Мише, но вместо этого хватается за руку соседа, которая почему-то выскальзывает из его ладони. И вот он вновь выныривает на поверхность сознания. Видит каких-то незнакомых людей, окружающих его. Изображения расплываются, так, будто он смотрел на улицу сквозь мокрое от дождевых капель стекло. От группы людей отделяется один мужчина в зеленой робе и шапочке, чем-то похожий на дядю Мишу, и наклоняется к нему. «Держись, парень! Немного починим тебя, и будешь как новенький!» Он не отвечает, лишь щурится от яркого света, бьющего с потолка.

Его опять трогают. На этот раз ощупывают ногу, приподнимают ее и медленно поворачивают – очень аккуратно, бережно, но тем не менее больно. «Терпи, парень, терпи», – приговаривает кто-то голосом дяди Миши. Но выносить боль он больше не может и вновь тонет в спасительной темноте…

– …Лиза, Лиза, девочка моя! Что с тобой? – Кто-то настойчиво тормошил ее. Лиза открыла глаза и увидела бледное встревоженное лицо тети Таи. – Лизочка, тебе плохо? Больно? Ты так кричала! – продолжала с беспокойством расспрашивать ее тетя Тая.

Девочка, не отвечая на вопросы, рывком села и, обхватив себя руками, поежилась, будто от озноба.

– Тебе холодно? Ты не заболела? – На ее лоб тут же легла прохладная ладонь. – Нет, температуры вроде нет. Но, боже мой, ты вся мокрая! Алла, принеси что-нибудь из Лизиной одежды. Нужно переодеть ее в сухое, иначе она простудится.

Последняя фраза уже предназначалась молодой женщине, испуганно выглядывающей из-за плеча тети Таи, – хозяйке квартиры, у которой они остановились на время питерских каникул. Алла Лизе не понравилась с первого взгляда, хоть и была красива, как кукла Барби, – с фарфоровой кожей, небесными глазами и длинными и густыми ресницами. У тети Аллы еще были длинные ногти, заточенные в хищные пики. И Лизе, когда она смотрела на ухоженные руки Аллы (хозяйка попросила называть себя только по имени, без добавления «тетя»), становилось не по себе. Ей чудилось, что таким ногтем-пикой можно проткнуть человека. Ну, конечно, не насквозь, но до крови – точно. Может быть, из-за этих ногтей, окрашенных к тому же в красный, может быть, еще по какой-то неведомой причине, но руки Аллы казались Лизе неласковыми. То ли дело были руки у мамы – с мягкой нежной кожей, пахнущей кремом, с тонкими артистичными пальчиками и коротко стриженными круглыми ноготками. Руки у мамы были очень ласковые – от одного их прикосновения к волосам девочка успокаивалась, расслаблялась и впадала в дрему. У Инги руки тоже ласковые, добрые, хоть она, в отличие от мамы, носит маникюр. Но, конечно, не такой хищно-острый, как у Аллы. Ногти Инги были аккуратной квадратной формы, недлинные, кончики выступающих за край подушечек пальцев покрыты белым лаком, а сам ноготь – прозрачным. Недавно девочка узнала, что такой маникюр называется «французским», и сама пыталась его сделать себе, покрасив кончики своих ноготков белой замазкой.

Но дело было не только в маникюре. Хозяйка квартиры Алла не нравилась Лизе еще и потому, что девочка чувствовала исходящую от девушки непонятную угрозу, надвигающуюся, как туча – на солнце, хотя вроде бы Алла была добра, приветлива, гостеприимна. Но самое главное – Лиза потому еще не испытывала доверия к хозяйке квартиры, что именно ее кукольное личико мелькнуло недавно в видении, когда она коснулась отцовских часов.

– Лиза, не молчи же! Что с тобой случилось? Ты плохо себя чувствуешь? У тебя что-то болит? – вопрошала тетя Тая.

– Я в порядке, – ответила Лиза отцовской фразой.

– А, вот и пижамку тебе принесли. Давай переоденем тебя в сухое…

С этими словами Таисия принялась сама переодевать Лизу, словно та была младенцем. Девочка послушно дала снять с себя мокрую от пота пижаму и надеть чистую и сухую кофточку.

– Мне нужно позвонить Инге, – вдруг громко заявила Лиза, словно с мокрой пижамной рубашкой скинула и оцепенение. – Срочно! Это очень важно!

– Лизонька, но сейчас ночь… – немного растерянно сказала Таисия. И Алла, протягивая пижамные штаны, кивнула, подтверждая ее слова.

– Ну и что! – заупрямилась Лиза. – Инга не спит! Сейчас она точно не спит! Дайте мне телефон! Где мой телефон?

– Лиза, ну что ты такое говоришь? Конечно, Инга спит!

– Да нет же, – возразила Лиза и чуть не заплакала от бессилия, от того, что ее не понимают. – А если и спит, мне нужно ее разбудить! Я увидела плохое…

– Девочка моя, тебе просто приснился сон! Страшный, но он был всего лишь сном, – попыталась убедить ее Таисия, прижимая крепко к себе, как дочь. – Уже все закончилось.

– Нет же! – выкрикнула Лиза, вырвавшись из объятий. Ну как объяснить им – непонимающим взрослым, – что то, что она только что увидела, не было сном! Что она была сейчас на месте человека из разбитой машины, читала его мысли так, будто они рождались в ее голове, видела картинки прошлого, будто они стали ее памятью, чувствовала боль так, словно это ее тело оказалось раненым.

– Что за упрямый ребенок, – громко и с видимым недовольством сказала Алла. И хотела добавить, что упрямство – это результат того, что девочкой мало занимаются, позволяют ей делать все, что вздумается, но Лиза так на нее посмотрела, что девушка осеклась. Взгляд у этой девочки порой был такой, что невольно заставлял отводить взор. И дело было не столько в черных, будто цыганских, глазах, сколько в самом свойстве взгляда повелевать, осаживать. «Странная девочка», – подумала про себя Алла. Но промолчала. А маленькая упрямица продолжала требовать свой телефон – маленький розовый мобильник с изображением кошачьей мордочки с бантиком – эмблемы «Хэлло, Китти». Отцовский подарок.

– Ну хорошо, – сдалась Таисия. И, выйдя в другую комнату, вернулась с Лизиным рюкзачком, в котором и лежал пресловутый телефон.