Читать книгу "Нежная мелодия для Контрабаса"

В этот раз он все же помог Ангелине с ее объемными пакетами, хоть она и отказывалась, говорила, что привыкла, что у нее каждый день так…

– Это вы каждый день столько продуктов покупаете? – спросил Стас.

– Да! А бывает, и больше, или два захода в супермаркет делаю!

– Когда же вы все это съедаете? А главное – куда это вмещается? – улыбнулся Стас. Девушка была хрупкая, маленькая, с тонкой талией.

– А-а, вы про это?! – рассмеялась Ангелина. – Стас, вы не поняли: это я не для себя покупаю, а для бабушек и одного дедушки!

– Так пожилые, мне казалось, еще меньше едят!

– Точно, меньше! Но часто! – Геля хитро улыбнулась. – Вижу, вы и дальше ничего не понимаете. Это у меня работа такая. Я социальный работник, Стас! Я помогаю инвалидам и пожилым людям, которые сами не могут сходить в магазин. Вот я для них – «скорая продовольственная помощь»!

– Понял-понял! – Стас рассмеялся. – А я-то удивляюсь, куда можно столько продуктов каждый день закупать, имея такую фигурку!

Ангелина улыбнулась. Комплимент ей понравился.

Они медленно шли по дорожке к старой пятиэтажке. Стас легко нес большие пакеты с продуктами, а Конрад тихонько плелся сзади, размахивая пушистым хвостом.

– А, знаете что, Геля, давайте я вам буду помогать, – вдруг сказал Стас. – Я в отпуске. У меня есть машина и два часа в день я вполне могу выкроить на ваших бабушек и одного дедушку.

– У меня еще мальчик-инвалид, слепой, после первой чеченской…

Стас вздрогнул.

– И мальчику тоже поможем…

Незаметно для себя он втянулся в эту работу, помогая Ангелине, и привык к ее подопечным. Он умел находить нужные слова для одиноких стариков. Им не столько нужны были эти продукты, сколько общение, на которое у Ангелины раньше времени не хватало. А к раненому в Чечне и ослепшему Ване Рощину Стас проникся, как к родному. Хотя Ваня принял его не сразу.

Когда Ангелина привела его впервые в убогий неуютный дом и представила парню в темных очках, Стас спросил сам у себя: «Зачем мне все это?! Мало мне Гоши Половикова?! И не только. Гоша – это лишь последняя потеря. И зачем я этому мальчику, которому любое напоминание о войне – это отдирание бинтов от раны!» Подумал так и тут же устыдился: вот, стоит он здоровый и сильный мужик, много чего повидавший – пять командировок в «горячие точки» – это не баран чихнул! А перед ним – мальчик, на долю которого досталось столько, что хватило бы на троих.

«Стоп! Он ведь мой ровесник, коль в 95-м на первом году службы ранение получил. Ну, на пару лет помоложе, так это не в счет!»

– Твоя правда: жизнь тогда для меня закончилась, а было мне не полных девятнадцать. Столько и осталось…

Ваня помолчал.

– Обидно за то, что пацанов необстрелянных на верную смерть посылали. Мне-то еще повезло, а другим… Из наших почти никого не осталось. Кого в цинке не привезли, тот спился, потому что только в пьяном угаре можно было забыть все. И вот тут уже мне не повезло: я слепой, из дома не выхожу. Если когда помогут спуститься до первого этажа, то попасусь во дворе, а уж куда-то за водкой – не дойду…

Ваня снова помолчал.

– Знаешь, я даже благодарю судьбу, что она меня таким сделала. Спился бы… А так, и не пью, и не курю, и, как могу, спортом занимаюсь!

– А живешь один? – спросил Стас, осмотрев неказистое убранство крохотной комнатенки, в которой не видно было ничего женского.

– Один. Мамка была, да померла. Сердце у нее… Вот, даже на кладбище к ней не могу съездить…

«Съездим мы к твоей маме…», – мысленно пообещал ему Стас, но вслух не произнес. Он боялся давать обещания. Боялся сотрясать воздух, потому что не всегда получалось то, что обещаешь.

Он и женщинам никогда ничего не обещал. Особенно, если дело касалось женитьбы. Пообещать жениться и жениться – это вещи разные.

Знакомство с Ангелиной перешло в отношения. Стас не назвал бы их сумасшедшей любовью со страстями. Нет. У него всегда все было размеренно и спокойно в отношениях. В женщинах ему всегда нравились уют и тепло дома. Того самого дома, который у него в детстве украли. И ему некого было даже проклинать за это. Хотя, когда он был маленьким, он говорил, что вырастет, станет следователем, расследует это темное дело, и… убьет тех, кто сломал ему жизнь.

С годами он перестал думать, что жизнь у него сломанная. К тому же вокруг было столько горя и бед, что ему его судьба не казалась уже такой тяжкой. Его перестала мучить мысль, что он ничего не мог сделать за свою жизнь в деле поиска сведений о его так внезапно исчезнувшей семье. Притупилось все. Он понимал, что в живых его близких нет. Если бы были живы, они давно бы нашли его.

Он старался не вспоминать дом, который у него когда-то был. Больно было. Он был бедным, этот деревенский дом, но лучше него ничего не было. И он хотел, чтобы женщина, которая войдет в его жизнь, сделает место для житья – домом.

Но женщины, которые входили в его жизнь, для начала хотели другого: цветов, вечеров при свечах, колечко на пальчик, штамп в паспорт, наконец. «А тепло когда?!» – задавал он себе вопрос, и понимал, что вот снова не нашел того, что искал. Не тепло было!

С Ангелиной все по-другому было. У нее профессия такая – теплая. Она хоть и уставала от своих подопечных – попробуй – выдержи каждый день про высокое давление, которое «прыгает и прыгает», и про внука-скотобазу, который неделями «носа не кажет» к деду, – но умела для каждого найти доброе слово.

Но, как и все женщины ее возраста, Ангелина хотела, чтобы у нее со Стасом была семья. К тому же, Стас был замечательным вариантом. Не только жениться лучше на сироте. Замуж тоже лучше выходить за сироту. В этом Ангелина успела убедиться. Был у нее вполне перспективный жених. Любил ее. Обожал даже. А его очень обожала маменька. И «заобожала» просто насмерть.

Ангелине она гадила так умело, будто это было ее профессией. При этом она улыбалась, и была ласкова, как родная мама. В общем, до загса они так и не дошли. И Ангелина была очень рада этому, так как, в противном случае, жизнь «за мужем» повернулась бы к ней тощей и злой свекровкиной задницей. И еще Ангелина сделала вывод, как когда-то герой артиста Андрея Миронова: жениться надо на сироте! И замуж выходить тоже.

И в этом смысле Стас был замечательным вариантом – круглая сирота. Да и в других смыслах тоже. Он был спокойным, практически не пьющим, симпатичным, интересным мужчиной без жилищных проблем. У него была даже не комнатенка в коммуналке, а, хоть и тесная, но квартирка, которую ему дали от работы, когда их старая общага пошла под снос.

У него не было бывших жен и детей, а поэтому он был редким мужчиной без алиментов!

Одна беда: предложение ей Стас не делал! Не потому что не любил. Любил. Но не спешил.

Он вообще не понимал этих женских вариантов: пять минут знакомства – и пошли в ЗАГС! «Ну, живем же вместе! Я приношу домой зарплату, поделился с девушкой ключами от своей квартиры, ее юбки висят в моем шкафу, и я даже прибиваю вешалку в прихожей! Кстати, кто ее прибивать-то будет, если это моя квартира?!» – думал Стас. Он и в самом деле не понимал, что женщинам нужно?! Быть женой? Будешь! Но пусть пройдет время, чтобы этого захотелось двоим сразу!

Одна подруга сказала Стасу:

– Да ты никогда этого не захочешь!

– Почему? – удивился он.

– Потому что тебе ТАК удобно!

Да ни фига ему это не «удобно»! Он и не думает об «удобствах»! Просто, куда спешить?! Поезд же не уходит!

Ангелина замуж не просилась, но он чувствовал: хочет! Хочет фату, и платье белое, и свадебный марш, и букет невесты! Хочет совсем перебраться к Стасу от своей мамы, которая запилила ее вопросами и претензиями.

Всю неделю Геля жила дома, а на выходные приезжала к Стасу. Ему это очень нравилось. К тому же они постоянно встречались: то ездили за продуктами, то в аптеку, то письма отправить кто-то просил, то разобраться с квартплатой в ЖЭКе.

Но Стас видел, что Ангелине этого мало. Да и работа – это работа. Это для Стаса в работе вся жизнь была. И он был без нее, как без воздуха. А для девушки очень важно, чтобы, кроме работы, была бурная личная жизнь, которая по правилам должна заканчиваться сменой фамилии в очень торжественной обстановке в присутствии свидетелей. Вот так, и не меньше!

И Стас начал задумываться над тем, что все это неспроста: раз каждая девушка спит и видит себя невестой, то, наверное, у них такая природа! И, значит, пора, наверное, поднимать руки вверх. И покупать костюм с галстуком, на который подружка невесты приколет белые цветочки, и торжественно сдаваться в эксплуатацию – становиться мужем.

«Ладно, еще одна командировка, и сдамся! Так и быть!» – сказал Стас самому себе. И купил Ангелине тонкое колечко, украшенное завитушками. Она просияла, прониклась, ответила на подарок ужином при свечах в ближайший их совместный выходной.

Вот только…

Тепла не было. Свечи были, а тепла не было!

«Наверное, я что-то себе напридумывал с этим теплом, – рассуждал Стас. – Того дома, какой был у меня, уже нет, да и не будет. И это естественно! Тот дом строили другие люди. А мы построим другой…»

* * *

В сентябре зарядили дожди. С утра Конрад ставил лапы на подоконник и смотрел в окно. Если по жести стучали капли, то он очень неохотно собирался на прогулку.

Стасу под дождь спалось особенно крепко и сладко. И, находясь на границе сна и пробуждения, Стас старался не выдавать себя, чтобы пес не приставал к нему раньше времени.

Конрад мог долго терпеть. А если шел дождь, то очень долго, так как он не понимал такой погоды в мирное время. На войне – там все понятно, там погоду не выбирают. Там не только с неба вода. Там и под ногами лужи. И в эти лужи минно-розыскной пес Конрад вынужден был садиться, когда находил «сюрпризы» чеченских бандитов.

И ведь садился! И даже не испытывал при этом никаких неудобств. Потому что перед этим звучала команда: «Работаем!». Если работаем, то хоть дождь с кирпичами с неба, иди и ищи, нюхай воздух, пока не почувствуешь в нем противно-кисловатый запах опасности. И тут садись в лужу и не шевелись. Нет, можно, конечно, гавкнуть и тем самым предупредить сапера-хозяина. Но это ведь как гавкнуть! А то и в последний раз может получиться. Снайпер только и ждет, когда в поле зрения у него покажется пес минно-розыскной. Нет, лаять запрещается категорически. Разрешается только садиться и смирно ждать, пока сапер разберется, что там унюхал его боевой четвероногий друг.

Но это на войне. Там погоду не выбирают, и к лужам относятся, как к неудобству, которое надо перетерпеть. А когда живешь в теплом доме, когда после улицы тебе обтирают лапы: сначала – влажной тряпкой, потом – сухой, а потом еще и брюхо, то тут лучше в дождь не высовывать нос за дверь. И хозяина лучше не будить. Ну, если только он поимеет совесть, и сам встанет хотя бы к обеду!

Конрад терпел, прислушиваясь к перестуку капель за окном. А когда терпение кончалось, шел в прихожую, рылся носом на тумбочке, заваленной бесплатными газетами, которые щедро совали в почтовый ящик какие-то недруги, откапывал поводок и нес его хозяину. И тут Стас мог сколько угодно делать вид, что еще спит. Конрад с торжественной физиономией, как великий Станиславский, говорил: «Не верю!», и начинал копать носом под одеялом, добывая хозяина.

– Контрабасина! Ну-ка, марш на место! – скомандовал Стас, и тут же устыдился своего поведения: на часах был полдень, и ему уже давно пора было вставать. И у пса мочевой пузырь не резиновый! Совесть надо иметь!

Смягчающим обстоятельством для Стаса было вчерашнее дежурство. Отпуск кончился, и Стас работал по графику, а порой – без выходных. После такой выматывающей каторги он хотел только одного – спать.

Ангелина обижалась на него, и даже предлагала поменять работу. Стас не понял последнего.

– Как «поменять»?! А что же я делать буду?! – удивленно спросил он у Гели.

– Да работы, что ли, мало?

– Геля! Какая работа? В ларьке сидеть? Или за бабушками ухаживать?

– Да хоть бы и за бабушками! – кипятилась Ангелина. – А ларьки – уже не ларьки давно! И там, кстати, охранники работают!

– Ну, вот что! – решительно сказал Стас. – Ты не говорила – я не слышал. Гель, если ты хочешь, чтобы между нами сохранились нормальные отношения, никогда больше не говори такого, ладно? Ты ничего обо мне не знаешь. Ты не знаешь, почему я выбрал эту работу. Я люблю ее. Я устаю, матерюсь, порой мне хочется все бросить, но я никогда этого не сделаю. Все! Больше мы к этому не возвращаемся.

Сказал, как отрезал. Но, видимо, объяснил все доходчиво: Ангелина даже извинилась, и больше о ларьках и охранниках речь не вела. И даже старалась порадовать Стаса какими-то кулинарными изысками. И, когда он был на работе, выгуливала Конрада.

Пес относился к ней по-прежнему настороженно. Хвостом по бокам не лупил, голову под руку ей не подсовывал, лапу не «давал», и даже за вкусные шарики сухого корма не продавался. На улице старался быстро сделать свои «дела», потом останавливался на дорожке, смотрел в сторону дома, и поскуливал.

– Домой? – спрашивала его Геля.

Пес при слове «домой» начинал подметать хвостом сырые листья и пританцовывать на месте.

– Ну, домой – так домой! – легко соглашалась Геля. – Дама с возу – и фаэтону легче! Пошли!

И они шли домой. На пороге Конрад терпеливо выдерживал процедуру обтирания лап, и бежал в комнату, где у него в углу был старый полосатый матрасик.

Ах, как сладко на нем спалось! Пес сворачивался в рыже-черное пушистое кольцо, прикрывал нос хвостом, и зажмуривал глаза. Он давно заметил: стоит ему сделать вид, что он спит, как Геля быстро уходила. Пока он не обучился этой уловке, ему приходилось выслушивать от нее всякую ерунду. Да еще Геля могла устроить уборку, и тогда Конраду приходилось долго ждать, пока она все пропылесосит и бросит на место его любимый матрасик.

То ли дело, когда они были вдвоем с хозяином! Он ходил по квартире в трусах и тельняшке, босиком, и ничего не пылесосил, даже если Конрад чесался, и из него сыпалась шерсть. А еще он любил футбол по телевизору. В такие особенные – футбольные! – дни хозяин покупал пиво и сухарики, находил отговорку для Ангелины, и проводил вечер вдвоем с Конрадом.

Он разрешал ему ложиться на диван, с ногами. Э-э, с лапами!

Вообще-то, иногда Конрад это делал и без спроса: поднимал носом край одеяла и забирался в темноту.

– Слышь, Контрабасина! Ты не борзей! – говорил ему беззлобно хозяин, и Конрад не борзел: забирался под одеяло наполовину. Он делал это медленно, но упорно. Сначала под одеялом скрывалась голова, потом пес закидывал на диван одну лапу, за ней – вторую, и, как змей, втягивался в душную ватную пещеру.

Он мог бы без труда влезть под одеяло вместе с задними лапами, но хозяин строго повторял ему:

– Не борзей!

И пес замирал, и дремал в неудобном положении до тех пор, пока его не отправляли на матрасик.

Зато в футбольные вечера хозяин, удобно расположившись в подушках, говорил Конраду:

– Ну, Кондратий, сегодня твой день! Давай сюда!

Два раза можно было не повторять: Конрад прыгал на диван, заваливался к стене и с любовью смотрел на Стаса.

Хорошо, если «наши» побеждали! Хозяин кричал: «Го-о-о-о-о-о-л!!!», и целовал пса в мокрый нос. Хуже было, если гол был, но не в те ворота, в какие нужно. Хозяин при этом тоже кричал, но уже совсем другое. Конрад не рискнул бы повторить. Он закрывал глаза, чтобы не видеть отчаяние хозяина, а, улучив момент, аккуратно сползал с теплого места и уходил в свой угол, где сворачивался кольцом и засыпал.

Еще хуже было, когда у них оставалась ночевать Ангелина. В такие дни матрасик Конрада выносили в прихожую, и он, обидевшись, сразу уходил туда, и не сидел у стола в ожидании вкусного кусочка.

Зато утром он не очень церемонился с гостями, и приходил ранней-раннего с поводком, и, подвывая, толкал сырым носом хозяина в плечо или в ухо.

– Кондратий! Кто из нас двоих вчера пиво пил?! – возмущался хозяин. И Конрад повизгивал в ответ и стучал когтями по старому паркету, и косился на Ангелину, которая спала на его месте у стенки, и не собиралась просыпаться и уходить на работу!

Из-за нее Конрад перестал любить выходные дни, потому что хозяин больше времени проводил с девушкой. А если у него выпадало дежурство, то она оставалась досыпать одна, раскидывалась на диване звездой после ухода Стаса, и спала до обеда, и не собиралась кормить пса, как будто он, как и она, сидел на диете.

Приходилось ей напоминать, что неплохо бы и перекусить! Конрад шел на кухню, когтями открывал дверцу шкафчика, отпускал ее, и дверца оглушительно хлопала на тугих петлях. Десять хлопков, и Ангелина приходила на кухню.

– Контрабасина, совести у тебя совсем нет! – она быстро переняла у хозяина привычку называть Конрада Контрабасом или Кондратием, хотя, по большому счету, не имела на это никакого права! И все время о совести разговоры вела: то спрашивала, есть ли она у Конрада, то утверждала, что ее нет!

А потом хозяин собрался в очередную командировку и предложил Ангелине пожить у него с Конрадом. Пес все понял и закрутился по кухне волчком, а на слово «Чечня» принялся лаять, выражая свой восторг.

– Контрабас! – поморщился от громких звуков Стас. – В Чечню еду я! А ты остаешься дома. И давай просить Гелю, чтобы она с тобой осталась!

Конрад не хотел никого ни о чем просить! Он хотел в Чечню, он хотел воевать. Он помнил все, чему его учили, он не боялся садиться в лужи! Наконец, он был ученым минно-розыскным псом, который лучше, чем любой боец-сапер, чуял мины, фугасы и взрывчатку. Потому что у него был уникальный «прибор» – его нос!

А Стас вдруг сказал тихо и грустно:

– Отвоевался ты, братишка…

– А тебе… – Ангелина споткнулась на слове. – Тебе так нужно туда ехать?…

– Нужно, – ответил Стас.

Конечно, он мог бы ей сказать, что это очень важно не только для него, но и для нее, что он заработает денег, и, наконец-то, позовет ее замуж. Пусть уж будет то, о чем мечтают все девочки!

Но он боялся что-либо обещать. И еще ему хотелось, чтобы для нее был сюрприз. Кроме того, ему казалось, что и так все понятно: он ведь оставляет Гелю в своем доме, со своей собакой! Ну, что, при этом еще слова какие-то должны быть сказаны???

* * *

В начале декабря Стас оказался на юге Чечни. Впереди их ждал поход к «Волчьим воротам», что расположены на входе в Аргунское ущелье.

Чеченская зима была мало похожа на зиму, к какой привык Стас, да и большинство бойцов тоже. С неба с утра до вечера лило, как из ведра. Дороги раскисли, превратились в непроходимые болота. «Я никогда не был в этих местах летом, – думал Стас, вспоминая весенние липкие туманы прошлой командировки. – А, говорят, что в хорошую погоду здесь очень красиво. А Аргунское ущелье – вообще место необыкновенное. Говорят, даже Куршевель уступает ему по красоте. И где тот Куршевель? А вот Аргунское ущелье – в двух шагах. Ну, если и не в двух шагах, так в двух неделях. К новому году, глядишь, увижу… Правда, в Куршевеле не стреляют, а в этом чеченском „курорте“ несколько тысяч боевиков…»

Новый год приближался необыкновенный – имя у него было Миллениум, что означало, вроде как, «новое тысячелетие». Хотя, по идее, 2000-й год, который наступал, не открывал новый век, а закрывал старый. Стас часто думал об этом, и удивлялся, что такая простая мысль никому, кроме него, в голову не приходит! Хотя, какая разница?! Здесь, на войне, был совсем другой счет времени, и Стас не удивился бы, если 31 декабря вообще не наступило бы…

А оно и не наступило. Для него, во всяком случае, точно.

В Новогоднюю ночь, на Миллениум, у «Волчьих ворот» на входе в Аргунское ущелье бойцы разведбатальона и роты саперов попали в засаду.

…Он все-таки увидел это потрясающей красоты Аргунское ущелье. Узкая дорога над пропастью, горные вершины в снегу, словно сахарные головы, разбросанные на серых камнях, полоса «зеленки» в это время года выглядела, словно искусно вывязанные кружева – голые ветки в голубоватой изморози. Вся эта красота выплыла из тумана, словно рисунок на переводной картинке: сначала пейзаж был размыт, но с каждой минутой он проявлялся все четче и четче, и, наконец, над дальней горой блеснул лучик солнца. Словно художник с волшебным золотым карандашом прошелся по картинке, и она запросилась в дорогую раму. Что там Куршевель?! Тьфу! Впрочем, где он, тот Куршевель? Стас его даже на картинке не видел, а тут…

Впрочем, и тут уже через мгновение ничего не было видно: серые тучи, как старые подушки, со сбившимся в них пером, и из этих подушек на серые камни сыпался сырой снег.

В эту ночь в засаде погибли почти все. Тело Стаса Горенко определили, как «груз 200».

* * *

– Ну, вот, доктор, если уж по-нашему, по-русски, настоящий Новый год надо праздновать по старому стилю, то настоящий Миллениум будет только завтра!

– Жанночка! У меня впечатление, что вы телевизор не смотрите! Все уже давно знают, что ошибочка вышла: Миллениум – то есть, наступление нового тысячелетия – будет только в будущем году! 2000-й год – это не начало нового, а конец старого. Вот так вот!

– Правда?! Доктор, какой вы умный!

«Вот и я так же думал! – хотел сказать Стас, услышав этот разговор, но не смог разлепить сухие губы. – Эй, люди! Слышите?! Я об этом еще в декабре задумался! Как она сказала? „Какой вы умный, доктор“? Значит, и я тоже умный! И я горжусь этим! Только, что ж так больно-то, а?! И дышать тяжело. И как будто не живой я. И не я это вовсе, а кто-то другой…»

Стас Горенко очнулся через две недели после тяжелейшего ранения в питерском окружном госпитале. Смутно ему вспоминался тот день. Мокрый снег, как свалявшееся перо из старой подушки, тогда валил до самого вечера. Грязи было по колено, и в этой грязи вязли мощные бэтээры.

И еще был Дед Мороз. Настоящий. В красной шубе и с белой бородой. У него была искусственная елка, украшенная гирляндой из лампочек. Дед Мороз говорил, что ему нужна розетка и электричество, и тогда елка будут волшебная, как в детстве.

Как все просто! И как все сложно! Ну, где?… Где взять эту розетку и электричество, чтобы вернулось детство???

Потом Стас вспомнил, что Дед Мороз шел по дороге, придерживая полы красной шубы, из-под которой были видны городские ботинки и брюки. А грязи было по колено. И под этой грязью ботинки и брюки только угадывались.

– Сыночки! В Дуба-Юрт дойду? – спросил Дед Мороз.

– Дед, зачем тебе туда? – спросили бойцы этого странного персонажа.

– Сынок у меня там! Гена Муромов, может, слышали?

– Нет, отец, не слышали!

– Ну, не слышали – так не слышали… – Дед Мороз поправил красный мешок на плече. В мешке были подарки для сына и его друзей: конфеты, пряники, шоколадки и «рыльно-мыльные» принадлежности.

– А в Дуба-Юрт, все же, дойду?!

И сам себе сказал, не дождавшись ответа:

– Дойду, конечно! Есть дорога – были б ноги. А Дуба-Юрт – село мирное, договорное. Там никаких военных действий. Мне сказали, что попаду. Мне б только до Нового года успеть…

Был тот Дед Мороз актером провинциального театра, приходился батей одному из бойцов – срочников, и ехал к сыночку на праздник. А чтоб проще было добираться, он в одежду Деда Мороза сразу нарядился. Ну, не будут же стрелять в сказочного героя?!

Кажется, Дед Мороз не успел до Нового года. Если Стасу не привиделось, то он видел его там, в самолете. И тоже в качестве «груза 200». А два раза так, как с ним, ошибиться не могли! Это ж ему счастье выпало – из мертвецов воскреснуть! Как будто, второй раз родиться! И не беда, что больно даже дышать. Главное, разум на месте. А он на месте. Понял же он, о чем этот «доктор» с «Жанночкой» разговаривал! Про Миллениум, про ошибку, с которой все же, похоже, разобрались. Стало быть, с разумом у Стаса Горенко все в норме.

Не в норме у него было с органами, которые порой для жизни нужнее, чем разум. Но и при всем этом жизнь в нем, как родник, толкалась упрямо, не затихала, хоть и засыпало этот родник камнями и глиной неласковой чеченской земли той новогодней ночью так, что он долго приходил в себя в окружном госпитале.

Там его и нашла Ангелина, и когда ее пустили к Стасу, рыдала у него на груди так, что все ходячие больные от волнения удалились курить на черную лестницу, а сам Стас гладил подружку по вздрагивающей спине и уговаривал:

– Ну, не плачь! Ну, все уже! Теперь я, как Контрабас, отвоевал. Как он?!

– Кто?! – встрепенулась Геля.

– Конрад!

– Да что ему сделается, твоему Контрабасу?! – Геля вытерла слезы. – Ну, ждал, конечно, тебя! И сейчас ждет.

– Ты приведи его ко мне, а? – попросил ее Стас.

– Стася! Ну, приведу, и что? Кто ж его сюда пустит?

– Да я хоть в окно одним глазком на него посмотрю!

– Ну, хорошо-хорошо! Завтра приведу!

На следующий день Геля пришла после обхода. Принесла Стасу апельсины и книжку. «Два капитана».

– Вот тебе для поднятия духа!

– А…?

– Да, привела – привела! Давай, помогу тебе…

Стас лежал на кровати возле окна. И всего-то надо было немного подтянуться до подоконника и выглянуть во двор, а ноги не слушались. Совсем. Спасибо ходячему соседу по палате, у которого хватило сил приподнять Стаса.

…Конрад сидел под деревом, к которому Ангелина привязала его длинным поводком. Его задние лапы были смешно вывернуты.

Он не мог видеть Стаса, но, видимо, почувствовал что-то, и закрутил головой.

– Контрабасина… – позвал вполголоса Стас. – Как вы с ним жили?

– Нормально жили, – Ангелина помогла Стасу лечь удобно. – Как же ты так… не уберегся-то?

– Так получилось…

А потом пришла беда. Вернее, беда эта была с ним с той самой ночи, в которую он стал «грузом 200», а потом вдруг оказался живым. Его левая нога, которую он совсем не чувствовал, никак не хотела возвращаться к жизни, и лечащий врач объявил Стасу, что…

– Дорогой вы мой, у вас еще все не так плохо! – уговаривал его врач, который знал про Миллениум всю правду. – Поверьте мне, я тут такое повидал! У нас тут палата есть, где мальчики – «самовары» лежат! Знаете ли вы, дорогой мой, кто такие «самовары»? Это чурка человеческая с головой, но без рук и ног. И они, представьте себе, жить хотят! А у вас всего-навсего – нога!

Он явно заговаривал Стасу зубы, успокаивал его. Но в его глазах Стас читал столько всего: и настороженность, и жалость, и безнадегу.

– В организме человека, конечно, нет ничего лишнего, но ноги все-таки две. К счастью…

Стасу хотелось спросить доктора, а как бы он сам реагировал, если бы его коллега предложил ему самому оттяпать ногу. А что такого-то?! Их ведь две!

Доктор и сам понимал, что говорит нелепицу, что убить его мало за такие речи! Но что и как он должен был говорить?! Этому парню психолога бы! Чтоб подготовил его! А где взять того психолога?! По идее, им всем, Чечню прошедшим, психолог требовался. Насмотрелся на них доктор от души. Сколько через его руки прошло мальчиков с ранениями страшными! Не сосчитать. И лежали они в госпитале подолгу, нужные только мамам, и иногда – отцам.

Он устал объясняться с родителями, у которых в глазах был немой вопрос: «За что?!» Сам он знал страшную правду, но молчал, хоть молчать было стыдно. И лишь тогда, когда в кругу друзей и коллег они выпивали за здоровье своих пациентов, он говорил, что своими руками задушил бы ту сволочь, которая мальчишек необстрелянных против басмачей воевать посылала.

Стас Горенко был далеко не мальчишкой. И никто его не посылал на войну. Он сам выбрал эту опасную работу. Но это не значило, что его ногу доктору было меньше жалко. А уж что касается Стаса, то для него в этот момент эта нога была дороже всего на свете.

* * *

Ногу Стасу оттяпали еще на юге, в армейском госпитале. Не по самое «не грусти!», но тоже прилично – ниже колена. А в госпитале в Питере врач матерился в три этажа, разглядывая работу неизвестного «мастера» – коллеги. Спрос с него был не большой по военному времени, хоть и наколбасил он, судя по всему, не только Стасу.

– Будем оперировать, – сказал он, осмотрев в сотый раз уже почти зажившую культю.

– Доктор! Как это – «оперировать»?! Уже ведь прооперировали!!! И почти не болит!

– Верю, что не болит. Не хочу забивать твою голову специальными терминами, но: во-первых, культю не правильно сформировали, протез будет не сделать. А, во-вторых, выше колена надо было ампутировать…

– Как «выше», доктор?! Надо же максимально сохранить конечность!

– Вот-вот! Именно об этом и думают хирурги порой больше, чем об исходе операции, о том, что получится на выходе. Ведь операция – это лишь первый этап. А второй – это протезирование. И этот этап долгий, и часто мучительный, если во время операции допущены грубые ошибки. Так что, милый друг, будем оперироваться снова…

Когда Стас очнулся от наркоза с пьяным дурманом в голове, первым делом сунулся к своей левой ноге, а там…

В голове крутилась фраза из какого-то фильма «эта нога – кого надо нога!» Была. Была нога Стаса Горенко. Нога, как нога, не хуже, чем у кого-то, и не лучше. Но нужная организму деталь. Ну, и что, что последних три недели он ею не пользовался, и даже не чувствовал ее! Врач сказал сразу, что конечность раздроблена сильно, и процессы необратимые – некроз тканей. Но ведь говорил, что попробуют сохранить, и вот на тебе!

«Если б еще ниже колена! А то ведь и колено в утиль! – думал расстроенный Стас. – Интересно, куда дели то, что отрезали? Неужели, в помойку?!»

То, что осталось от ноги, периодически начинало ныть, и Стас скрипел зубами от боли. Но приходила сестра, делала укол, и боль отступала. И вместе с этим в голове все немного вставало на свои места.

Стас вспоминал Мересьева, который летал без ног, и думал о «самоварах», которым совсем худо. Одного такого он видел, когда его возили на рентген. Это был совсем молоденький мальчик, с глазами голубыми, как небо. Он безучастно смотрел в одну точку и молчал. Стас спросил его о чем-то, он не ответил, только из уголка глаза скатилась слеза, и он упрямо мотнул головой, хотел стереть ее краем одеяла, но плохо получилось.

– Где это его так? – спросил Стас своего доктора.

– Все там же. А подробностей не знаю. Наше дело – лечить…

* * *

Придя в себя после операции и нашарив руками под одеялом то, что оставил ему врач от его левой ноги, Стас едва сдержался, чтоб не заплакать. Но вспомнил парня-«самовара», и устыдился. Ну, нет одной ноги, и ладно! Есть руки – это главное. А ногу – сделают. Врач сказал, что с протезом больших проблем не будет. Правда, не сразу он появится. Да еще и придется учиться ходить на нем. Зато Стасу повезло: он попал в какую-то благотворительную программу, и немцы подарят ему чудо-протез со специальным чипом в коленном суставе, благодаря которому Стас будет ходить уверенно.

– Жизнь не заканчивается, – сказал ему врач. – Скоро ты это поймешь.

– Посмотрим, – ответил Стас.