Читать книгу "Нежная мелодия для Контрабаса"

Он умел скрывать эмоции, не показывал, как ему обидно. А Геля скрыть эмоции не смогла. Для нее это был сразу третий страшный удар.

Первый она перенесла, когда ей сообщили, что Стас с ранениями лежит в госпитале. Пока ехала туда первый раз, в голове картинки мелькали из жуткого фильма о чеченской войне – одна страшнее другой. Увидела его – немного отлегло от сердца. Сразу не поняла, что полноги у Стаса отсутствует. Когда узнала, чуть не упала в больничной палате. Вцепилась руками в спинку кровати так, что пальцы побелели. От Стаса не укрылось это. «Жалеет… Меня жалеет! – подумал он с горечью. – Дожил, твою мать! Жалеют меня!!!»

Но совсем плохо стало Ангелине, когда она узнала, что ногу Стасу врач решил еще укоротить. Придерживая у горла ворот белого халата, она ворвалась в кабинет лечащего врача, и с порога выпалила:

– Это что ж вы себе позволяете?!

Врач посмотрел на нее внимательно, отложил в сторону чью-то историю болезни, в которой делал записи специальным врачебным – как у вражеского шифровальщика! – почерком, и спросил:

– Простите, кто вы и что вы имеете в виду?

– Я!… Я!… – задыхалась от возмущения Геля. – Я невеста раненого Станислава Горенко!

– Очень хорошо! И приятно познакомиться, – спокойно сказал врач. – Невеста – эта хорошо. Моему больному нужны положительные эмоции.

– Вы издеваетесь? – спросила Ангелина. – Если уж на то пошло, то всем нам нужны положительные эмоции!

– Ваша правда. И я в свою очередь могу вам сказать, что прогноз хороший, хотя с вашим женихом все могло быть гораздо хуже, – врач знал, что говорил.

– Нет, вы, похоже, все-таки издеваетесь! – Ангелине казалось, что в голосе врача была ирония.

– Присядьте, пожалуйста, – врач предложил ей стул. – Меня зовут Роман Петрович. А вас – как?

– Меня – Ангелина! – девушка ответила с вызовом, но врач пропустил ее вызов мимо ушей. Стены его кабинета столько всего слышали! Он и не к такому привык.

– Ангелина, кажется, я догадываюсь, почему вы с таким напором ко мне, – врач устало потер виски. – Я мог бы вас просто выставить за дверь, но я постараюсь вам объяснить. То, что я сделаю вашему жениху – это единственный способ поставить его на ноги, чтобы он смог жить полноценной жизнью, ходить, чувствовать себя комфортно. Поверьте, я знаю, что я говорю.

– Но ему же уже сделали операцию: отрезали полноги! – со слезами в голосе возразила Геля.

– Ампутировали.

– Что?

– Я говорю, «ампутировали» – так правильно, – поправил врач.

– Какая разница?! – со слезами в голосе крикнула Геля.

– Большая! – жестко сказал врач. – Очень большая. Такая же, как между правильно сделанной операцией и врачебной ошибкой! И я вынужден исправлять такие ошибки! Я мог бы не исправлять. Мог бы выписать вашего… жениха. Но я очень хорошо знаю, что будет потом. Поэтому я исправляю ошибки других.

Врач встал.

– А сейчас прошу вас покинуть кабинет, мне нужно работать. И мой вам совет: хотите ему помочь – оставьте истерику здесь, а к нему идите с улыбкой, с хорошим настроением. Это все, что вы сейчас можете для него сделать. Все.

Дома Ангелина рыдала в голос, кляла почем зря судьбу и войну, в сердцах шуганула Конрада, который, услышав рыдания, начал подвывать, будто смычком по струнам контрабаса ерзал неумелый музыкант, и толкать влажным носом ее холодные руки. Пес обиделся, отошел от нее, и издалека наблюдал за тем, как она убирает размазавшуюся тушь под глазами. Если бы она позвала его! Можно и не его настоящим именем – Конрад. Можно и Контрабасом, и Кондратием. Он бы подбежал к ней, и лизал бы лицо и руки. Но ей было не до него, и Конрад обиделся еще больше.

Выплакав свою боль, Ангелина вдруг задумалась о том, чего ей жаль больше: его ногу или себя, молодую и красивую?! По всему получалось, что себя было жальче! Ну, что нога?! В конце концов, их две у него. И протез будет. Ну, сначала, конечно, сложности разные, неудобства, а потом привыкнет. А ей каково с инвалидом жизнь начинать? Они и так-то отличаются несносным характером, а те, что после чеченской войны – и подавно. Взять хотя бы ее подопечного Ваню…

Все, конечно, объяснимо. Психологическая нагрузка там была серьезная. А психологической разгрузки – не было. Эта война ломала людей. Это вам не Великая отечественная. Там все понятно было, а тут…

* * *

Стас настроение Ангелины прочувствовал сразу. Вроде бы, все было, как всегда: апельсины, сок в коробке, книжка. Но слишком взгляд участливый, слишком много вопросов не о том. В общем, все понял он. «Жалеет… – подумал Стас. – И не меня жалеет. Себя! Да, все правильно! Без обид…»

Он Ангелине так и сказал:

– Без обид, Геля! Я все понимаю…

Она посмотрела на него удивленно, и он понял, что удивление у нее не настоящее, а согласно ситуации – сыгранное. Она даже не спросила, что он имеет в виду. И хоть бы что-нибудь ответила! А она промолчала.

Помолчали, как на похоронах. От этого молчания у Стаса разнылась нога. Он хотел, чтобы Ангелина ушла, чтоб не видела его слабого и беспомощного, подставляющего медсестричке свою задницу – для очередного укола.

– Ты иди, Геля, ладно? В сон меня что-то клонит… – схитрил Стас, и от него не укрылось, как она судорожно вздохнула – с облегчением.

– Ну, я пойду? Завтра приду…

– Завтра не надо. Завтра у меня процедуры сложные, – соврал он.

– Ну, тогда послезавтра! – радостно согласилась Геля.

– Да, давай послезавтра…

Поцелуй получился скомканным, скорым – в дверном проеме уже маячила медсестра со своими шприцами и ватками, воняющими спиртом. «Стакан бы сейчас, – подумал машинально Стас, втянув носом воздух. – И провалиться в сон, чтоб все, что есть, сном показалось».

Геля мимо медсестры, боком, протиснулась в дверь, а Стас отвернулся к стене – приготовился получить порцию уколов в пятую точку. Она – в дверь, он – носом к стенке.

Весь следующий день у него был посвящен обдумыванию ситуации. Конечно, надо как-то поставить точку во всем этом. То, что точку, а не запятую, Стас Горенко был уверен на все сто. Наверное, их с Гелей связывало не большое чувство, а элементарная привязанность. И то, что произошло с ним, мгновенно разрушило легкие, не очень нужные им, связи. И никто ни в чем не виноват.

Где-то в глубине души Стас думал, что он сильно ошибается. Нет, про себя-то он понял, что просто хотел следовать правилам: надо завести семью – значит, будем заводить семью. Геля была ему приятна. Почему бы и не завести семью именно с ней?! Ну, не захлестывало его любовью так, как бывает у некоторых, когда задыхаются от восторга! Так, может, он такой вот, не очень эмоциональный! Пень карельский…

А от нее-то видел искренность и эмоции! Ну, однозначно она хотела не просто жить вместе, а чтоб все было, как у людей: свадьба и платье белое, фата и лимузин. И он готов был совершить этот мужской подвиг – сделать ей предложение, да не успел! А теперь уж о какой свадьбе речь вести?!…

«А ведь я ни разу не сказал, что люблю ее… – подумал он.

И она. Она тоже не говорила ему ничего такого. И это было странно.

Стас поймал себя на мысли, что стал сентиментальным. Никогда раньше он не думал ни о чем таком. Хотя, даже плакал порой. Это нормально. Ну, и что, что мужик?! У мужика, что, сердце отсутствует?!

Но вот о том, что кто-то кому-то не сказал самых главных слов, он никогда не думал. Не важно, говоришь или нет. Важно, что при этом чувствуешь, на что способен ради близкого человека.

Где-то Стас прочитал, что в переводе с одного из восточных языков фраза «Я люблю тебя!» звучит так: «Я возьму твою боль на себя…»

Ангелина пришла, как и обещала, через день. Бананы, сок в коробке, пачка свежих газет.

– Как настроение? – спросила фальшиво-бодрым голосом.

– Как у картошки: если зимой не сожрут, то весной обязательно посадят, – без улыбки ответил Стас. – Настроение соответствует состоянию.

– Ну, что ты киснешь? – снова спросила Геля.

– Ты хочешь честно? Слушай. Дело совсем не в том, что я на этой войне без ноги остался, а в том, что никому нет никакого дела до войны и до Чечни. Который раз уже приезжаю оттуда и вижу это безразличие ко всему. Там – война. А тут – всем по барабану, что где-то далеко стреляют, люди гибнут. Многие толком даже не знают, где это на карте находится. Просто никому нет никакого дела. Это психологическое испытание похлеще того, которое там накрывает. И начинаешь думать: а ради чего все это, и на хрена мне это все?! А ответов нет. Потому и настроения нет…

Он знал, что говорил. Сам все испытал. После той мясорубки, в которой побывал, ему тошно было видеть прожигающих жизнь маменькиных сынков и папиных дочек. Деньги, алкоголь, проституция, азартные игры, наркотики, безделье – тут. А там – кровь, плен, смерть. Одним – развлечения, дорогие машины, тряпки и украшения. Другим – медаль посмертно, ранения, инвалидность, гроб цинковый родителям, стенд в школе, где герой учился: «Мы помним подвиг земляка»…

А те, кому удалось остаться в живых, топили свою память в алкоголе, и оттого, что они повидали, и от осознания того, что всем на все наплевать. И от алкоголя с головой у вчерашних бойцов была беда. Их боялись родные и близкие, потому что они заводились с полуслова и срывались из-за пустяков. Их не хотели брать на работу, потому что у них было искривленное восприятие жизни.

В этом смысле Стасу было проще, так как у него была командировка от работы. А вот мальчикам, прошедшим горнило этой войны, и контрабасам, которые от провинциальной безысходности отправились в Чечню заработать денег, после всего этого трудно было найти себя в мирной жизни.

У самого Стаса после этой командировки в душе занозой засела обида. Его не отпускала мысль, что кто-то совершил предательство, из-за которого они попали в засаду. Если не предательство, то откуда тогда боевики знали все их планы, пароли и координаты? Вот то-то же. Стало быть, и он без ноги остался благодаря чьему-то предательству.

Стас выговорился, и замолчал.

– Ты и меня предательницей считаешь? – спросила его Ангелина.

– Тебя? Нет, что ты! Ты не знаешь, что такое – предавать.

– Правда?

– Правда.

Они помолчали.

– Я буду приходить к тебе, – нарушила молчание Ангелина.

– Приходи, – ответил Стас. Он постарался вложить в это слово эмоции, чтобы оно не прозвучало равнодушно. Равнодушие – это страшная штука. Это когда ты уезжаешь на войну, куда тебя послала родина в лице твоего начальства, а всем, кто остается за тысячу километров от Чечни, наплевать на то, выживешь ты или нет. И начальству твоему наплевать, и родине…

Она приходила еще. Два раза. Была весела и разговорчива, рассказывала о том, как поживают ее подопечные, приносила бананы-апельсины и соки, запахи снега и города.

Стас терпеливо выслушивал новости, и ждал, когда срок свидания истечет, чтобы заняться своими делами. Прежде всего – зарядка. «Органов стало меньше, а хлопот – больше!» – думал он, ворочая под одеялом культю из стороны в сторону. «А теперь – махи ногами!» – командовал когда-то на уроках физкультуры в школе учитель-физрук.

– Необходимо поддерживать диапазон движения, – сказал врач, и Стас поддерживал. Культя болела, ныла, температурила. Да что там культя! Болела вся нога! Фантомные боли. Врач сказал, что это на всю оставшуюся жизнь. «А послеоперационные боли пройдут, надо только немного подождать!».

* * *

В тот день Стас хорошо потрудился, и, наконец, первый раз за последний месяц, почувствовал, что в мышцах снова появилась былая сила. После тренировки он крепко уснул, а, проснувшись, «встал не с той ноги» – так говорили у них в отделении про безногих. Забыл, что слева опоры нет, и провалился. Хорошо, что в последний момент уцепился за спинку кровати, и обошлось без травм и шишек на лбу.

– Упал? – спросил его врач, заглянувший на шум.

– Почти, – с улыбкой сказал Стас.

– Ну, стало быть, пора учиться ходить, – и приказал сестре принести «костыли для Горенко».

Стас был счастлив, что отныне ему не придется стыдливо просить кого-то подать-убрать утку. Он уже понял, что одна здоровая нога – это классно! Это нога – кого надо нога. И одна – лучше, чем ни одной! Останется только привыкнуть к пустоте слева. Ненадолго.

После обеда Стас уснул, впервые крепко и спокойно. А проснулся от собачьего лая.

– Что, тоже разбудила? – спросил сосед по палате – Саня Ветров, в недавнем прошлом контрактник из отдаленного района Ленинградской области. У Сани было ранение стоп – так «удачно» наступил на мину, что оторвало пальцы на ногах.

– Никогда не думал, что мне их так будет не хватать! – говорил он о своей потере. – Казалось бы, что такое пальцы? Стопы-то целые, ходить есть чем! Ан нет! Балансирую, как цирковой канатоходец на проволоке!

Но при этом Саня болтался с утра до вечера по госпиталю, сватался к медсестрам, выпрашивал у них «грамульку спиртика на компрессик». Он отличался хорошим аппетитом и уважал режим и порядок, в связи с чем, после обеда у него был «тихий час», во время которого он не читал, не травил анекдоты, а крепко спал.

– Гавкает, как потерявшаяся! – кивнул на окно Саня.

Стас ответил:

– Наверное, к кому-то пришли с собакой, и привязали ее у дерева. Сейчас уйдут, – он вспомнил, как недавно Ангелина приводила к нему Конрада, и как он ждал ее, пока она была в госпитале.

Лай вскоре прекратился, и Стас удовлетворенно подумал, что не ошибся: хозяева собаки вышли из госпиталя и забрали ее. Наверное, идут сейчас домой, а собака подпрыгивает высоко, выражая свою радость и признательность.

Стас снова задремал. Ему приснилось Аргунское ущелье, по красоте не уступающее Куршевелю. Солнце высекало радугу из снежных вершин. По радуге, как по стеклянному разноцветному мосту бежал Гоша Половиков, а за ним, прижав к голове уши, мчался минно-розыскной пес Конрад. Стас дождался, когда они добегут до конца, и это его очень порадовало: видимо, там, за радугой у сапера Гошки все хорошо. Он даже – как наяву! – почувствовал, какой крепкой была его рука, которую друг протянул для рукопожатия. А Конрад поставил ему лапы на плечи и принялся лизать лицо своим большим теплым языком.

– Контрабас! Ну, ты прям, как баба! – отбивался от собаки Стас, уворачивался от его настойчивого языка. А он все лизал и лизал, добираясь до уха, шурша по однодневной щетине на щеках и подбородке.

– Ох, ничего себе! Ты кто?! – услышал сквозь сон Стас возглас соседа по палате, и проснулся. Сначала он ничего не понял, думал сон продолжается, но все было наяву, а не во сне: у кровати, опершись передними лапами на край, стоял Конрад, и лизал ему лицо.

– Контрабасина, – шепотом спросил собаку Стас. – Ты здесь откуда??? Ты с Ангелиной, что ли?!

– Стас! Это че такое? – спросил его Саня Ветров. – Это пся твоя, что ли?

– Ага! Моя! – радостно ответил Стас. Он ощутил свою нужность, хоть и с одной ногой. Конраду вот он хоть какой нужен. Только, как он сюда попал?!!

– Это, наверное, он заливался на улице! Во, глянь, паря, поводок-то перегрызен! – Саня Ветров поднял с пола огрызок кожаного поводка, без петли. Петля, надо полагать, была обвязана вокруг дерева, там и осталась…

…Если бы Конрад мог говорить, он рассказал бы, как перегрыз поводок, просидев на привязи пару часов. Сидел терпеливо, даже не лаял совсем, хотя больные задние лапы озябли. А потом мимо него прошел человек. Подошел миролюбиво, спросил, как дела, потрепал по загривку, хоть Конрад не очень любил такие нежности. Но не в этом дело! Незнакомец принес с собой запах, который Конраду был знаком. Такой же запах был у Гели, когда она вот так же оставляла его у этого дерева! И вместе с этим странным запахом, от нее пахло хозяином!

И Конрад, не долго раздумывая, перегрыз поводок.

Он легко нашел вход в здание: запах там был такой, что не надо было даже принюхиваться. Конрад знал, как действовать, чтобы не быть обнаруженным. Гоша Половиков его и этому научил, чтобы он от снайперов умел скрываться. Поэтому обмануть охрану на входе ему ничего не стоило.

Сначала он дождался, когда у дверей соберется побольше людей. И тут ему повезло: подошел автобус, и ко входу в госпиталь повалил народ. Пес смешался с толпой и просочился в холл. Там он сразу нырнул под ряд кресел справа у стены и притаился.

На него никто не обращал внимания. Люди были заняты своими делами: сдавали в гардероб пальто, нацепляли на уличную обувь голубые бахилы из полиэтилена, выясняли что-то в справочном бюро.

Конрад присмотрелся, оценил обстановку. Прямо перед входом – застекленная, с полукруглыми окошечками, стойка. В каждом окошечке – тетка в белом колпаке. Справа – рогатая штуковина, и мигающие огоньки – зеленые и красные. Управляет штуковиной дядька в черной строгой форме, сидящий в стеклянном «стакане». Пройти мимо него – не получится. Хоть и высоко он сидит, но проскочить незаметно между рогами шансов мало. А потом лестница наверх, которая хорошо просматривается. Это как на войне, на открытой местности.

Конрад сразу сообразил, что идти надо в обход. Он выбрал момент и нырнул в боковой полутемный коридор, оттуда на черную лестницу.

Вот где были запахи так запахи! На лестничных площадках стояли скамейки, где курили больные. Табачный дух перебивал все, но Конрад различил в этом густом – хоть топор вешай! – запахе черной лестницы следы матери-кошки и молочных котят, столовского больничного супа с пшенкой, крови и лекарств.

К счастью, лестница была пуста по случаю больничного «тихого часа», и Конрад не успел никого удивить. И еще ему очень повезло. Впрочем, это даже не везение, а изысканный нюх его редкого носа! На третьем этаже он учуял знакомый запах своего хозяина!

Конрад сунул нос в железную банку с сырыми окурками и его чуть не вывернуло от противной вони! Но он вытерпел, потом повел чутким носом по краю деревянной скамьи, и уловил едва ощутимый нужный ему запах. Он медленно обследовал каждый сантиметр, уткнулся носом в двустворчатую дверь до самого потолка, выкрашенную белым по старой облупившейся краске, и выглядевшей от этого пятнистой. Запах хозяина был слабым, и Конрад решил, что ему надо просто искать. Эх, если бы еще кто-то скомандовал «Работаем!»

Длинный коридор со сводчатым потолком скрывался за дверью, которая легко открылась, едва пес толкнул ее лапой. Он прислушался. Постоял в темноте у глухой стены, подождал.

Было тихо.

Конрад простучал когтями до первой двери, принюхался. Пусто. Даже, как в домино: «пусто-пусто»!

Когти стучат, как у поручика Ржевского в пошлом анекдоте, который Конрад не раз слышал. На чеченской дороге, когда Конрад «работал», когти у него так не стучали. Там ведь не паркет! А по асфальту он почти не ходил в последнее время, вот когти и не стирались.

А на войне по асфальту вообще ходить было опасно: снайперы уважали стрелять по асфальту так, чтобы пули рикошетом попадали во все живое!

Следующая дверь, и снова – «пусто-пусто»!

Следующая дверь. «Пусто-пусто»? Стоп! Стоп!!! «Нюхай! Нюхай!!!» – Конрад поймал ниточку, самый хвостик.

Он толкнул дверь, она открылась без скрипа. Запах стал ярче. Родной запах! Конрад радостно замотал хвостом, и припустил к кровати, первой у входа. «Пусто-пусто»! Кровать пустая!

Конрад аккуратно обошел эту пустую кровать, опустил нос к вытертому линолеуму, и пошел четко по следу.

…Стас спал. Пес обнюхал его, тихонько повизгивая. Он удержался, чтобы не потрогать его лапой, как умел это делать. Он дотянулся до лица Стаса и лизнул его в нос. Было не очень удобно, так как кровать была высокая, специальная. Тогда он положил лапы на край кровати, на лапы – голову. Он не сводил глаз с хозяина, который дышал ровно и тихо. Его ресницы вздрагивали.

Пес потянулся, и лизнул Стаса в лицо.

– Контрабас! Ну, ты прям, как баба! – отмахнулся от него Стас. Про «бабу» пес ничего не понял, хотя частенько слышал это слово. А вот «Контрабас»! – это было его второе имя! И, услышав его, пес заработал языком быстро-быстро, и добился того, чего так хотел добиться. Стас открыл глаза. И сосед его по палате тоже проснулся, оперся на локоть и с удивлением рассматривал собаку.

Через минуту хозяин обнимал его за шею, трепал шикарный черно-рыжий «воротник» собачьей шубы, и приговаривал:

– Собачка моя любимая, Контрабасик родненький! Нашел, мой золотой, меня!

Конрад был счастлив. Он понял, как он соскучился. Если бы он умел говорить, он бы обязательно спросил Стаса, где он был так долго? Ах, да! Где-где?! В Чечне, ясен пень! А после Чечни почему домой не приехал?!

– Ну, не получилось у меня нормально вернуться, братишка! Да и вообще, говорят, я в новогоднюю ночь второй раз родился! Миллениум, типа, ложный! Вот выйду отсюда, мы с тобой за мое второе рождение выпьем!

Стас почесал у Конрада за ухом, и в густом «воротнике» нащупал что-то. Он раздвинул длинную мохнатую шерсть: на ошейнике у собаки, как на ремне для брюк, была закреплена кожаная сумочка от мобильного телефона. Стас расстегнул кнопку. В сумочке белела бумажка. Письмо.

«… Я, всего-навсего, слабая женщина. У меня не хватит сил. Прости…»

Стас пошарил в сумочке и достал связку ключей от собственного дома…

– Птичка улетела, и гнездышко опустело! – сказал Стас, дочитав послание от Ангелины. – Не могла ничего лучше придумать, чем собаку привязать у дерева! Ну, ничего, брателло Контрабас, проживем! Нам теперь только придумать, как тут-то с тобой быть! Нас ведь выпрут отсюда! Выпрут, как пить дать!

– Слышь, братуха! – подал голос Саня Ветров. – Давай, так пока… Пес-то у тебя, смотрю, ученый! Он же может тихо посидеть? Может! Прятать его можно в туалете и под кроватью.

– Не только! Смотри фокус!

Стас придвинулся к краю постели, приподнял одеяло и показал Конраду:

– Ложись!

Пес сунул нос в темноту, забрался передними лапами на постель. Больничная кровать куда выше родного хозяйского дивана, но если постараться…

– Саня, давай, подтолкни его под задницу! Отрастил братишка пятую точку на гражданке!!!

Сосед по палате подтолкнул пса, и он ловко вполз под одеяло, распластался там, вытянувшись во всю длину.

– Слышь, Санек! Он как раз место моей ноги занял! Ну, чуток побольше! – хихикнул Стас. – Как там со стороны? Не заметно?

– Ну, типа, ты чуток поправился! Так оно тоже понятно: че мы тут делаем-то? Спим да едим! Как в стишатах детских: «Однако во время пути собачка могла подрасти!»

Смех смехом, но с Конрадом надо было что-то делать. Ну, сколько его удастся прятать? Ну, сутки! Да и то… Собаку ведь кормить надо, и в туалет выводить!

– Санек! Пойду я сдаваться к доктору! – Стас аккуратно сполз с кровати, откинул одеяло и приказал Конраду:

– Место, братишка! Давай, под кровать, и лежать тихо!

Пес не очень понял, что от него хотят. Но жест рукой – «Уматывай!» – был ему знаком!

Не обиделся. Спрыгнул на пол, слегка ушиб лапу, поджал ее, и полез под кровать, куда ему и было указано. А Стас повис на костылях и поскакал в кабинет врача.

Там он выложил все, как есть. А что он мог еще говорить?! Шило в мешке утаить можно, а вот собаку в госпитале… Даже если учесть, что собака не простая, а минно-розыскная, да еще и с ранением во вторую чеченскую кампанию, в госпитале ее никто не потерпит. А куда Контрабасу идти?! Дом хоть и есть, но дома его никто не ждет! Значит, надо Стасу домой собираться.

У врача очки на лбу подпрыгнули, когда он услышал всю историю.

– Он что, и сейчас там? – спросил у Стаса.

– А где ж ему быть? Доктор, да выписывайте вы меня! Вы же говорили, что я уже почти готов! Вот и пришел срок, видать.

– Ну, можно было бы еще полежать, хотя… – врач задумался на минуту.

«А может оно и к лучшему, что все так… А говорила – «невеста»… – вспомнил он Ангелину.

– Ну, хорошо, давайте так сделаем: я сейчас подготовлю документы. А вы пока скрывайте вашего бойца, чтоб ни одна живая душа о нем не узнала. Я, по идее, должен сейчас пойти и дать всем разгон, но я этого не сделаю. Документы оформлю. Тут без нарушения, вы можете уже домой отправляться. Вот только… Как вы с ним вдвоем-то будете?

– Я пока не думал. Как-нибудь… – Стас взъерошил волосы. – Да справимся! Буду учиться пока на трех ногах.

Стас постучал по костылям.

– Коляску мне обещали, по дому буду кататься. А через полгодика – протез сделают. Ведь сделают?

– Это без сомнения! Вы в программе у нас, получите отличный протез, «умный».

За час Стас собрался. Роман Петрович помог ему и Конраду выйти из госпиталя потихоньку, чтоб на глаза начальству не попались, организовал машину и провожатого.

– Ну, вот, доставят вас прямо до дому! Ты не пропадай! Вообще-то, с таким другом, как у тебя, пропасть трудно, но если что – звони!

* * *

Эйфория, накрывшая Стаса после выписки из госпиталя, скоро прошла, и он впал в глубокую депрессию – потерял интерес к жизни. Он просыпался, как привык, в семь часов утра, но не вставал, а валялся без сна, щелкал кнопками телевизионного пульта, не останавливаясь ни на одном канале более чем на пять минут.

Постепенно он приучил себя с утра, до того, как встал, вспоминать о том, что у него нет одной ноги. Иногда забывал, и падал с кровати. С костылями он подружился, и скакал на них очень ловко. Они не мешали ему одеваться, готовить нехитрый обед, мыться под душем. Оказывается, всему можно научиться. И когда что-то не получалось, Стас вспоминал несчастных «самоваров», среди которых были очень упорные ребята. Про одного ему рассказали, что он, выписавшись из госпиталя, уехал в свою деревню под Псков, где у него была семья. Жена, которая уже, вроде, смирилась с тем, что муж стал не просто инвалидом, а «туловищем с головой», увидев его, убежала из дома с одним чемоданом. Взрослые дети же приняли сторону отца, который, не смотря ни на что, оставался веселым и заботливым, таким, каким он был.

О протезах для этого «укороченного» до минимума человека речь не шла. Коляску, правда, он получил хорошую: культей научился управлять этой универсальной самоходкой. Потом друзья для правой верхней культи, которая, к счастью, была длинная, ниже локтя, помогли под его чутким руководством сделать железную «руку», вместо пальцев на которой были крючки и зацепы. Управлял ею инвалид виртуозно. И вообще, для него, лишенного всех конечностей, «открылись новые горизонты». Именно так написали о нем в местной газетке.

Вместо ног у него теперь была кожаная сумка – чтоб штаны не протирать! Запрыгивал в нее ловко, кидал через плечо специально приспособленный для этого ремень, и передвигался в сумке хоть по земле, хоть по асфальту. Скидывал ее только тогда, когда пересаживался в кресло или за руль собственного автомобиля.

Специалисты говорят, что когда человек теряет какой-то орган, он переучивает свой организм, подгоняет его под любую ситуацию. И тут был такой же случай. С машиной вышло так: за пять тысяч рублей у соседа-инвалида был куплен вполне крепкий автомобильчик «Ока» с ручным управлением, на котором «самовар» ездил лихо по проселкам. Вот только путь на большие дороги ему был закрыт, так как обновить свои просроченные права он не мог! Попытался в районной ГАИ доказать, что ездит куда лучше двуногих и двуруких, но ему отказали. Сказали так:

– Мужик! Мы верим тебе, и видим, как ты ездишь, но водительское удостоверение тебе не положено – медицинскую комиссию на права ты не пройдешь!

И добавили:

– На большую дорогу не выезжай! Поймаем…

Тут инспектор задумался. А что сделаешь-то этому обрубку?! У него уже и так все отняли вместе с руками и ногами! Права? Так их у него уже и так нет! Машину отнять? Можно, конечно, на штрафную стоянку поставить, но кому ж это не совестно-то будет?!

– В общем, ты, давай, не нарушай. Не хочется тебя наказывать!

Инвалид рукой махнул, и ускакал прочь в своей кожаной сумке. Дочку и сына выучил автоделу в два счета, и на права они сдали экзамены без проблем. Так что, и в город они могли выезжать теперь запросто – два своих водителя на семью.

Этот пациент у врача Романа Петровича был на особом счету. Встречались не так часто, но поучительную историю об том упорном «самоваре» врач частенько рассказывал. Может быть, он что-то и привирал для пущей убедительности, но фотографии, которые при этом показывал своим пациентам, говорили сами за себя.

И этого псковского «контрабаса», ставшего на войне «самоваром», Стас постоянно вспоминал, когда его накрывала волна отчаяния.

Ну, и со змеем зеленым дружил. Правда, умеренно. Пока у него не появился протез, он скакал на костылях обычным маршрутом: булочная, гастроном, вино-водочный. Конрад шагал рядом и нес в зубах сумку: туда – пустую, назад – с продуктами. И скоро их дуэт знали везде: на почте, в сберкассе, в собесе, в военкомате, в кафе, и, конечно, в магазинах. Вообще-то, во все эти заведения вход с собаками был запрещен, но Конрад был таким обаятельным парнем, что ни у кого язык ни разу не повернулся сказать:

– С собакой – нельзя!

Он входил, и сразу садился у порога, ожидая, пока Стас решит свои проблемы, оплатит квитанции и купит продукты. Пес следил за хозяином издалека, тревожно стриг ушами воздух, если тот исчезал из поля зрения, и уклонялся от всех, кто желал приласкать его. Ну, он все-таки был минно-розыскной собакой, а не диванной болонкой!

Потом они шли домой, и Конрад с удовольствием нес в зубах сумку. Когда-то Гоша Половиков учил его этому нехитрому делу. «Поноска» – вот как это называлось! Отнять ее у Конрада было невозможно. Надо было показать, что «поноска» совсем без надобности, и тогда пес сам аккуратно клал ее к ногам хозяина.

Однажды утром Стас проснулся с головной болью. С вечера, как говорится, ничто не предвещало. Более того, вечером был футбол, и Стас «болел» со страшной силой и некоторыми излишествами. Утром у него голова раскалывалась, во рту – эскадрон ночевал от вчерашнего принятого на грудь. После горячего чаю с лимоном легче не стало, хоть раньше всегда помогало. Еще через час оказалось, что голова не просто так болит, а температура не вмещается в градусник, и к обеду грипп придавил его к дивану со всей силой.

– Надо бы в магазин, братишка… А сил нет! Ты меня понимаешь?

Пес внимательно слушал Стаса, и склонял голову то влево, то вправо. Он перебирал лапами, и когти стучали по старому паркету.

– Ты ведь умный у меня, правда? – Стас заглянул собаке в глаза. – Вот сейчас и проверим.

Он написал записку для продавца маленького магазина на углу, в котором их хорошо знали. Записку и деньги вложил в сумочку для мобильника, которую закрепил на ошейнике. Потом дал Конраду понюхать пакет из-под хлеба, открыл дверь и сказал просто:

– Работаем! Ищи!!!

И Конрад побежал вниз по лестнице, сжимая зубами сумку.

Этот первый самостоятельный поход Конрада по магазинам прошел удачно. Он прекрасно понял, чего от него хотят: дали понюхать пакет из-под хлеба, значит надо идти туда, откуда они с хозяином хлеб приносили.