Текст книги "Когда я стану бабочкой"

И вот до дверцы этой потайной дошли руки. Артём отодвинул от нее старый сундук, стремянку, корзинку с тряпками, сломал запор с одной стороны.

Васька заглянул в замочную скважину. С той стороны был такой же, как с этой чуланчик, из которого дверь вела на половину дяди Тёмы.

– Мам, ура! – сказал ребенок и подергал Настю за подол цветастой юбки. – Теперь я буду к «дяТёме» быстрее ходить!

Артем услышал «дяТёму», рассмеялся – ему понравилось: никто никогда его так не называл.

– Пошли, Васька, ключ искать! – позвал он племянника.

Ключ нашли быстро – у Тёмы порядок был во всем. Двери открыли, и полдня Настя убирала путавшиеся под ногами вещи в сарай, на чердак, отмывала заросшие седой паутиной дверные проемы чулана, а Артем стеснительно топтался у нее за спиной, извиняясь за то, что «руки не доходили до уборки».

– Ну, вот, немного разобрала залежи, – Настя тщательно отмывала руки, а Артём торчал за ее спиной с полотенцем наготове и смущенно «кхекал», и объяснял в сотый раз, что двери как закрыли, так и не убирали в чуланчике, только сваливали туда разный хлам.

– Хлам этот я сейчас прямо во двор вынесу, да и подожгу завтра! А, Васька, будем костер палить?!

– Ура! Ма, мы с дяТёмой будем костер палить!

– Цыц! – успокоила детеныша Настя. – Палить все вместе будем.

И добавила:

– Надо будет только все пересмотреть, чтоб что нужное в огонь не пустить.

– Да что там нужного? Маменькин хлам. Привычный старушечий хлам. Хотя, мама старухой не была. По возрасту. Правда, болячки доконали ее, и… интереса к жизни не было совсем.

Большой сундук с узорами в ювелирную дырочку – жуки изъели его за долгие годы, – Артём с трудом выволок во двор. Сундук страшно гремел, прыгая по ступенькам, и жалобно скрипел, будто чувствовал, что еще вот-вот, и хана ему. Жизнь кончилась. А мог бы и дальше стоять, если б хозяин дома не втрескался, как окунь, в эту свою еще недавно «вроде, сестру». Никому не мешал, хранил кое-что в себе. А сейчас это «кое-что» выпотрошат из него, как требуху из большой рыбы, и в костер. А потом и ему по башке, проеденной жуками-древоточцами, дадут топором, покрошат в мелкие щепки и в костер.

Скрипнули старые проржавевшие насквозь петли, и одна развалилась в момент открывания крышки – выпали из гнезд остатки шурупов.

– Ну, и засранцы же эти древоточцы! – плюнул Артём, и трижды чихнул – надышался древней древесной пыли, что лежала пушистым коричневым слоем на тряпках, бумагах, коробках из-под обуви.

– Засранцы-засранцы! – тут же подхватил Васька, подпрыгивая вокруг сундука, со вкусом выговаривая хорошо получающуюся у него букву «р», и Настя со смехом зажала ему рот ладошкой.

– Васька! Это плохое слово!

– ДяТёма так сказал! – Васька хитро улыбнулся. – Значит – можно!

– Ох, ты ж мой повторюшкин! – Артём подхватил Ваську и подкинул его почти до крыши сарая. Васька закатился в смехе, а Настя охнула:

– Тём, тихо-тихо! Не урони!!!

– Настенька! – укоризненно посмотрел на нее Артём. – Скажешь тоже!!! «Не урони!» Да ни за что!!!

Артём поставил Ваську на дорожку, и он закачался, как медведь, и смешно сел на попу, прямо под куст шиповника.

– Тём, может, пылесос нужно было?

– Ага! Нужно, чтоб эти заср… Э-э-э… древоточцы! Чтоб древоточцы эти в пылесосе поселились! Нет уж! Так вытрясу, на снег. Пусть околеют!

– Да они еще в прошлом веке околели!

– Ну, тогда еще лучше, никто не обвинит меня в убийстве, – Артём взялся за углы сундука. – Настя, отойдите-ка в сторону, переверну всё прямо в костровище, и дело с концом. Что тут разбирать?! Хлам…

Примятые коробки, пожелтевшие газетные свертки, ветхие тряпки, веревки в мотках – будто постаревшие игрушечные мячи, туфли со сбитыми набойками – всё съехало кучей на землю, и над этой бесформенной кучей взлетела туча коричневой пыли. Артём разгонял ее фанеркой, а она все летела и летела. Настя издалека слышала, как Артём костерит на все лады жуков, которые умудрились не только сожрать деревянный сундук, но и нагадить, как стадо коров.

Настя давилась от смеха и отвлекала Ваську, чтоб он не слышал лишнего.

Артём ворошил кучу палкой и чихал. И между взрывами в его организме, он вполголоса чихвостил жуков и тихо матерился. Наконец, позвал Настю:

– Настён, можно поджигать, искать тут нечего. Только наглотались этого…

Настя пошуровала в куче, и тут же выгребла вполне себе крепкий коробок, перевязанный крест-накрест веревкой. На белой крышке коробки чьей-то рукой было написано: «Тёмочке». Среди прочей рухляди и хлама эта коробка выглядела почти новенькой.

– Ну, что, Тёмочка, принимай посылку! Чей почерк?

Артём с удивлением смотрел на коробку. Как странно! Вроде, он уже дважды переворошил кучу, и никакой коробки с надписью не видел!

– Настя! Ты – добытчица! Ну, не было тут никакой коробки-посылки! Я же не слепой! А почерк… Почерк – мамин. Я его из тысячи узнаю. У нее такие завитушки праздничные были на всех буквах, будто мама не письма обыкновенные писала, а поздравительные открытки, на которых старательно вырисовывала каждую буквочку.

– Тём! Не томи! Открывай коробку! – поторопила Настя.

Артём стряхнул с коробки следы жизнедеятельности жуков-древоточцев, и даже продул все щели под крышкой. Веревочка, та, которая крест-накрест держала крышку, рассыпалась в труху.

Под крышкой все было в стиле Надежды Константиновны Лавровой – Настя уже видела подобное в ридикюле! Пакетик, перевязанный крест-накрест шнурком. В этом пакетике – второй, точно такой же…

Аккуратная стопочка сложенных пополам листочков из школьной тетрадки, открытки, фотографии. Артём развернул первый листочек. Это было письмо. От мамы. Как будто с того света…

«Дорогой Тёмочка!

Если ты читаешь это письмо, то меня уже нет на белом свете, потому что если бы я была, я бы не допустила этого. Не казни меня, не суди слишком строго – я и сама себя осудила! Я могла бы ничего не писать тебе, и пусть бы жил ты с теми знаниями, которые я сама тебе дала.

И еще я подумала, что ты прочитаешь это письмо только тогда, когда вздумаешь открыть двери между нашими половинами. А это возможно лишь в одном случае: если в доме нашем появится хозяйка, которая убедит тебя сделать это. И я почувствую, что ты нашел мое послание, сынок, и порадуюсь за изменения, которые произошли в твоей жизни. Вот я уже и чувствую это! И счастлива. Рада за тебя.

Теперь о главном, о том, о чем могла бы не говорить тебе, но если уж такое произошло, и ты нашел мой тайник с фотографиями и открытками от некогда любимого мною человека, то считаю, что надо открыть тебе эту тайну.

В твоем свидетельстве о рождении в графе «отец» значится некто «Аркадий Казимирович Савельев», но этот уважаемый человек не имеет никакого отношения к факту твоего рождения. Твой отец Арсений Романович Пилиримов. В нашей компании его звали Арсом. Арс Берг! Берг – это фамилия его матери. А еще Берг в переводе с немецкого – «гора». Арсюше очень нравилось это имя. Он себя чувствовал такой горой, скалой. Он большой был, красивый.

А еще он писал стихи и рассказы. Я читала! И как библиотекарь со стажем я могу сказать тебе, что это очень достойные рассказы…»

– Настя, давайте домой, а? Чаю очень хочется, холодно. А письмо длинное… – у Артёма стучали зубы, то ли от холода, то ли от волнения.

III

…Арсению Бергу в Ленинграде было тесно. Тесно мыслям, тесно на жилплощади стареньких родителей в коммуналке на Васильевском, тесно среди друзей, которых на вечеринках собиралось слишком много. Арсений лишь некоторых из этих друзей знал, да и то только в лицо, и поэтому не мог им доверять всецело.

Другое дело Москва и московская компания единомышленников Арсения, в которую не приходили посторонние люди. Им туда вход был строго запрещен. Там, в просторной квартире неподалеку от Лубянки, собирались те, кто хотел свободы – словно в насмешку над теми, кто заседал в душных кабинетах мрачного здания КГБ по соседству и душил их за это «хотение» свободы.

В этой квартире всегда кто-то жил. То евреи из Минска на своих пузатых старомодных чемоданах, отбывающие на историческую родину, в ожидании каких-то необходимых для эмиграции справок. То крымские татары из Магнитогорска, со списками и подписями под петициями за возвращение в Бахчисарай. То агрессивные вспыльчивые казаки, непонятно чего желавшие. То флегматичные эстонцы, которые еще только думали о том, чего б такого им пожелать для себя.

Они приезжали в Москву, заучив наизусть адрес, по которому их ждали и готовы были день, два, три, а то и гораздо больше терпеть тесноту и неустроенный быт, и косые взгляды соседей по лестничной клетке, от которых трудно было скрыть всех этих ходоков и переселенцев. Про них хозяева квартиры – Роза Васильевна и Герман Рудольфович Самуиловичи – говорили, встречаясь у лифта: «У нас опять гости! Родня, знаете ли, из Урюпинска…»

«Урюпинской родни» было столько, что хозяевам квартиры и их ближайшим друзьям с лихвой хватило бы на полноценную посадку где-нибудь в Магаданском крае лет на пятнадцать строгого режима! Но, странное дело, байка с гостями прокатывала на «ура!». То ли дело было в том, что всё проистекало практически под контролем «железного Феликса», торчавшего на площади черным вороном, то ли бдительных соседей успокаивала расторопность Розы Васильевны, которая шустро убирала лестницу и кабину лифта, как за своими гостями, так и за соседскими собаками.

Арсения в дом Самуиловичей привел их любимый племянник Вениамин, которого все звали Веником. Веник был веселым и беззаботным товарищем. Учился этот коренной москвич в Ленинграде, где жила его бабушка, за которой требовался минимальный уход. Бабушка сама могла за кем угодно ухаживать, но такова была воля родственников и семейная традиция: если бабушка, значит, за ней необходим уход!

Неделю Веник жил в Ленинграде, а на выходные дни уезжал в Москву на перекладных – электричками, и однажды предложил приятелю Арсению составить ему компанию, только попросил ничему не удивляться.

А удивиться было чему. В те дни у Самуиловичей жила семья каких-то турок-сельджуков. Нет, народ был какой-то иной национальности, но Веник их всех так называл: турки-сельджуки, и точка!

По-русски народность не изъяснялась совсем. Как они нашли дорогу в дом Самуиловичей – большой вопрос. Их было много, как тараканов на русской деревенской печке. Мужчины, женщины, дети – всех возрастов, от грудничков до беспомощных старцев. Один малый в пеленках на диване без конца орал, и на него почему-то никто не обращал внимания. Рядом на полу сидел старец и наяривал что-то невразумительное на деревянной кривой палке с одной струной, но дитя от этого не успокаивалось. В кухне за столом дремали две бабушки с лицами, словно печеные яблоки, иссеченные вдоль и поперек глубокими морщинами. Они вздрагивали, когда хозяйка Роза Васильевна нависала над столом и громко говорила:

– Может, вы желаете поспать?!

Бабушки вздрагивали, вопросительно смотрели друг на друга и снова засыпали.

А на застекленном балконе мужчины в полосатых халатах стряпали какую-то еду в большом казане, закрепленном на треноге. Между «ногами» треноги стоял таз, в котором чадили дрова – сырые ветки, собранные турками-сельджуками в сквере у дома.

В казане пыхтело какое-то варево, а над казаном болтались цветные шаровары – сушились после стирки.

Это был какой-то цирк с артистами из Средней Азии. За кулисами шапито все примерно так же – Арс однажды видел своими глазами.

– Веник! Располагайтесь! – радушно пригласила племянника и его гостя Роза Васильевна. – Не обращайте внимания! Это наши друзья, Сулумбековы. Сейчас дядя Гера доставит их документы, и они уедут!

Через час приехал Герман Рудольфович, передал главному из Сулумбековых папку с документами, попытался что-то объяснить по-русски, но представитель турок-сельджуков лишь махнул рукой, потом что-то сказал соплеменникам, и в лагере азиатов началось движение. Огонь под казаном затушили, бабушки мгновенно пробудились и разобрали детей, на дедушку с музыкальным инструментом навьючили два полосатых тюка, и он стал похож на двугорбого верблюда, правда, один горб у него был там, где надо, то есть на спине, а второй – на груди. Дедушка обреченно встал в прихожей и приготовился терпеливо ждать. Он, как верблюд, готов был ждать и день, и два, и три – сколько придется. И без воды, и без еды.

Вместо «до свидания», турки-сельджуки почтительно поклонились хозяевам, главный даже что-то сказал на прощание, но никто ничего не понял. Только Роза Васильевна вслед им доброжелательно пропела:

– Будем рады видеть вас снова!

И Арс видел, что она совершенно искренне это сказала. И Герман Рудольфович без раздражения улыбнулся вслед гостям.

– Святые люди! – восхищенно сказал Веник, кивнув головой в сторону своих родственников, и толкнул в бок Арсения. – Святые!

А на следующий день в отмытой до блеска квартире собралась совсем иная публика, от которой едва не треснула по старым швам не очень большая кухня Самуиловичей. Когда Арс с Веником вернулись с прогулки по Москве, в доме было не протолкнуться. На кухонном подоконнике сидел парень с гитарой, в очках. Он пел, а вся компания подпевала ему. А потом разгорелся спор, суть которого Арс не понял, но что-то его взволновало так, что он хотел только одного – чтоб спор этот не заканчивался никогда, потому что в нем могла родиться истина.

Потом кто-то предложил «почитать», и откуда-то из-под стола были извлечены листочки, распечатанные на пишущей машинке. Наверное, это была пятая копия, совсем «слепая», самиздатского литературного творения «Синтаксис». Зазвучали имена – Бродский, Кушнер, Ахмадулина, Окуджава.

Арс слушал стихи, и не понимал, что в них запрещенного, крамольного, того, что не понравилось цензуре? Пристроившись на краешке стола, Арсений переписывал стихи в записную книжку, влюбляясь в каждую запретную строчку, в каждую точку и многоточие, в недоговоренность слов, в тайный смысл, в мелодию каждой строфы, в каждую букву, нашедшую свое место.

Наглотавшись тогда в Москве воздуха свободы на тесной кухне в доме вблизи Лубянки, Арсений и в Ленинграде принялся искать вольную волю. Ему до дрожи хотелось писать так, как те, чьими стихами он едва не захлебнулся. Он не спал по ночам и чиркал в тетради косые буквы и строчки, а они получались не такие, как хотелось. В них не было того ветра и силы, которые сбивали с ног, давили на уши и не давали открыть глаза, выдавливая слезы из-под ресниц.

Он чиркал и рвал строчки, сначала пополам, потом еще раз пополам, потом в мелкие брызги, которые разлетались, словно хлопья снега над черной водой Невы. Потом он рвал не строчки, а листочки тетради, которые вытерпели его стихотворные муки. Мелко-мелко, почти в порошок, в пыль, чтоб никому было не собрать написанное, как мозаику. А для надежности он отворял окно и высыпал обрывки на подоконник, и смотрел, как их подхватывает ветер, и они улетают от него, не вниз, а куда-то к трубам, на которых сидят вороны, и щелкают клювами, пытаясь поймать несъедобные обрывки не рожденных стихов.

А, истерзав собственную душу поэтической пыткой, он вдруг все то же самое написал в прозе. И у него все сложилось именно так, как хотелось! Именно так! Он писал о человеке, познавшем свободу в неволе. Он не понимал, откуда у него это?! Он лишь краем уха слышал обрывок чужого разговора на той московской кухне. Три слова о том, что «Алика взяли с листовками, что он держится молодцом, смеется в глаза тем, кто грозит ему „десяткой“ за колючей проволокой». А еще вспомнился шепоток про психушку, в которой граждан, критикующих хорошую жизнь и светлое будущее строителей коммунизма, колют препаратами, превращающими мозг в кисель.

Арс складывал листочки с рассказами в синюю папку с завязками, и когда рассказов в ней скопилось предостаточно, он взял папку и поехал в редакцию «толстого» журнала. Он не сомневался в том, что рассказы примут и опубликуют. Но его завернули прямо с порога, едва прочитали первых три строчки. Редактор даже не стал объяснять причину отказа, только испуганно вздрогнул и побледнел.

Ему отказали везде, куда он принес свою синюю папку с завязками. Он не понимал – почему?!

Зато Веник, прочитав рассказы, потерял дар речи.

– Ну, как? – нетерпеливо спросил его Арсений.

Веник отмахнулся, и, кажется, принялся читать по второму кругу.

А вечером вдруг выкатил бутылку портвейна, которая была у него в заначке, позвал бабушку, и объяснил ей:

– Бабуль! Давай поздравим человека, который на наших глазах превращается в писателя! Арс! Я честно! Баб, ты папочку синенькую возьми и почитай. Ты все поймешь и оценишь. Арс, ты на редакторов наших внимания не обращай. То, что тебя бортанули, как раз говорит о том, что ты написал дельное. Поедем в Москву, там тетка Роза сведет тебя с нужными людьми. И вот увидишь, о тебе еще заговорят!

Арс слушал хвалебные речи друга и краснел. Ему было приятно. Он знал Веника: тот только из дружбы никогда не стал бы так распыляться. Но все-таки не показатель Веник, не показатель! Вот, когда совсем чужие люди оценят, тогда можно будет выводы делать.

Все это Арс и сказал Венику и его бабушке. Бабушка уважительно погладила синюю папку, и пригубила из рюмочки, сморщив при этом кокетливо носик. А Веник с Арсом жахнули по полной и от души закусили жареной картошкой с солеными огурцами.

* * *

Москва приняла Арсения восторженно. Сначала в лице Розы Васильевны и Германа Рудольфовича, которые читали рассказы ночью вслух. В кухне гудел водогрей, и текла вода из крана – на тот случай, чтобы любопытные уши соседей, включая «железного Феликса», не услышали то, что им не предназначалось.

Утром за завтраком Роза Васильевна всплакнула и, как ребенка, погладила по голове Арсения, чем вогнала его в краску. А Герман Рудольфович достал из чулана старенькую расхристанную портативную «Москву», и ловко застучал по клавишам, кидая взгляд на рукопись. Он заложил в машинку пять листов с копиркой, и бабахал, как заправская пишбарышня из машбюро – только каретка повизгивала, когда он заученным ловким движением руки возвращал ее к «красной строке». А вода все текла и текла из крана, благо никто не подсчитывал, сколько литров ради конспирации Самуиловичи сливали в канализацию.

А еще Роза Васильевна периодически подсаживалась к старенькой швейной машинке «Зингер», и строчила на застроченном насмерть лоскутке, яростно отбивая по полу ногой ритм. «Зингер» тоже держали для конспирации, и он всегда готов был шумнуть ради общего дела. Герман Рудольфович периодически смазывал механизм швейной машинки, а Роза Васильевна молилась за ее здоровье. Не будь ее, как бы стали слушать «Голос Америки», прижавшись к старенькой «Спидоле» с треснувшей пластиковой панелью?

Часа через два, пересчитав свежеотпечатанные листочки с рассказами Арсения Берга, Роза Васильевна отправилась звонить знакомым, для которых Генрих Рудольфович и ломал пальцы все утро.

– Зиночка! Здравствуй, дорогая! – щебетала Роза Васильевна в телефонную трубку в прихожей. – Как живете-можете? Как здоровье? Хвораете? Простуда? А малина у вас есть? А мед? Знаешь, что, Зиночка, меду нам дед Тимофей прислал из деревни большую банку, и я с вами готова поделиться! Да, прямо сегодня. Прямо сейчас! Жду!

Веник шепнул Арсу:

– Мед – это, батенька, рукопись ваша, которую дядя размножает! Сейчас примчится Зиночка и заберет все. К Зиночке примчится еще кто-то, у кого есть свой личный «Ундервуд», и пойдет писать губерния! К вечеру о тебе вся Москва знать будет!

– Ну, так уж и вся! – выразил сомнение Арсений.

– Ну, загнул малость! Не вся, а та ее часть, кому знать положено.

Веник рассказал к слову анекдот про то, как бабушка с утра до вечера перепечатывала на худенькой машинке «Преступление и наказание» Достоевского и «Войну и мир» Толстого.

– Вы спятили? – спрашивали ее все знакомые, на что бабуля отвечала: «Не спятила! Хочу, чтоб внучка русскую литературу читала, а она читает только то, что напечатано на машинке! – хохотал Веник.

Веник был прав. Уже вечером Самуиловичам звонили и благодарили за «мед», который «буквально на ноги поставил». Роза Васильевна хитро улыбалась и радостно кивала Арсению. А после какого-то важного звонка подошла к Арсению и шепнула:

– Мальчик мой! Ваши рассказы передадут за границу, на радио. Точно не знаю, на «Свободу» или «Немецкую волну», но не в том суть. Главное, их там опубликуют. Наверняка. Если этот человек… – Роза Васильевна многозначительно кивнула на телефонный аппарат. – Если этот человек говорит, значит, так и будет.

Окрыленный удачей, Арсений писать стал еще жестче, и уже не столько художественную прозу, сколько публицистику. Материалами его заваливали друзья Самуиловичей. А чтобы «мальчик излишне не рисковал», Роза Васильевна просила писать его прямо у них дома, и Арсений все больше и больше стал пропадать в Москве, и скоро его учеба в университете накрылась медным тазом. Но он не жалел об этом. Тем более что той весной его приметили серьезные дяди в серых костюмах из ведомства, в задачи которого входило блюсти государственную безопасность.

Как-то после экзамена по истории партии, на котором его насмерть замучил суровый препод Кузьмичевский, к Арсению подошел серокостюмный благодетель и предложил «прогуляться». Арс не сразу понял, чего от него хотят, потому что незнакомец для начала продемонстрировал свои блестящие знания по предмету, который студент Пилиримов так бездарно завалил.

Сначала он устало слушал незнакомца, назвавшегося Николаем Николаевичем, а потом остановился, посмотрел в упор в его водянисто-голубоватые глазки и прямо спросил:

– Вы чего, собственно, хотите-то?

– Ничего особенного, – живо откликнулся собеседник. – Просто хотелось бы, чтобы вы периодически позванивали мне вот по этому номеру…

Он протянул Арсу листочек, на котором был нацарапан номер телефона.

– … вот по этому номеру надо позванивать, и сообщать, какие настроения царят в студенческой среде, кто чем дышит и занимается, и не занимается ли чем-то …противозаконным, и я вас уверяю: проблем с экзаменами и зачетами у вас больше не будет никогда – мы позаботимся об этом!

– Кто это «мы»? – спросил у благодетеля Арсений.

– Какая вам разница, студент Пилиримов? Да вы ведь и так все понимаете, так зачем понапрасну воздух сотрясать? Ну, так как? Мы договорились?

Арсений промолчал. Ему стало так гадливо, будто в дерьмо босой ногой ступил, и теперь, сколько ни отмывай, все равно будешь чувствовать противную осклизлость.

– Так мы договорились? – повторил вопрос серокостюмный.

– Да пошел ты… – кинул через плечо Арс, и, не прощаясь, пошел прочь.

Ему стало ясно, что этот подход неспроста. Видать, какая-то сволочь из своих, которую вот так же на истории КПСС подловили, испугавшись, начала «позванивать» и рассказывать, чем живут студенты. И, в частности, обмолвился этот «тайнес агентес» про него, Арсения Пилиримова, что, нет-нет, да и прогуливает он занятия, и, по слухам, мотается в Москву с дружком своим, Веником. Ну, Веник ладно! Веник – москвич, в Ленинграде бабку старую пасет, а на выходные домой в столицу ездит. А этот к нему, как клещ, присосался. Спрашивается, с чего бы деньги тратить на поездки в Москву каждую неделю?!

Так оно было, или не так, но то, что именно его, Арсения Пилиримова, взял в оборот Николай Николаевич, было неспроста.

Понятно, что «стучать» Арс не собирался. Он уже получил «прививку свободы», и плевать хотел на то, что в случае «неправильного поведения» ему обещаны были серьезные трудности в учебе. «Грызть тебе гранит науки всю оставшуюся жизнь безрезультатно», – выдал Николай Николаевич. «Это, надо полагать, хрен вам, а не диплом, Арсений Пилиримов», – размышлял Арс.

– Напугал ежа голой задницей! – зло плюнул себе под ноги студент Пилиримов, и, насвистывая веселый мотивчик, отправился пешком к Вениковой бабке – чайку попить и по душам поговорить. Бабка была под стать московской родне: противоречивая, строптивая, с советской властью, от которой пострадал ее дворянский род, не согласная. Бабка с удовольствием рассказывала Арсению историю своей семьи, а он внимательно слушал и записывал в блокнотик детали, по которым потом воссоздавал рассказ. Веникова бабка высоко ценила это умение Арса – записывать только детали.

– Арсюша, из тебя вышел бы замечательный разведчик! Конспиратор вы от бога!

* * *

А потом в жизни Арса Берга появилась девушка – Наденька Лаврова. Ее кто-то привел в большую студенческую компанию, где он периодически появлялся. Наденька не была красавицей. Она была умной и серьезной. Она писала стихи. О любви, конечно. И, краснея, так, что от щек можно было прикуривать, читала не наизусть, а с листочка, с выражением, как отличница у школьной доски. Девушки восторженно аплодировали, а парни снисходительно улыбались.

Арс провожал Наденьку до дому и на прощанье целовал ей ручку, и от этого она тоже краснела, и старалась поскорее убежать в темную парадную. Он не рассказывал Наденьке о себе, а она не лезла с расспросами. «Вещь в себе» – сказал о нем Веник, и Наденьке это очень понравилось. Он был недоступен и непознаваем, как Вселенная и Бог.

У них не было быта с кастрюлями и безденежья с семейными разборками. Зато были какие-то внезапные разрывы, когда Арс исчезал на неделю, две и даже три, и Наденьке некуда было позвонить, чтобы справиться о нем. И она просто ждала, и при встрече не задавала лишних вопросов. На вопрос «Где ты был?», он всегда отвечал одинаково – «В Москве». И она больше ни о чем не пытала его. Возвращался-то он к ней! И это его она встречала на набережной у главного здания Университета, где он любил смотреть в темные воды Невы. И, несмотря на то, что они не виделись три недели, и исчез он без предупреждения, их встреча всякий раз была такой, будто они проснулись утром в одной постели.

Да, и это произошло у них как-то запросто, когда родители у Наденьки уехали к родственникам на дачу – помогать собирать ягоды и крутить банки с консервированными огурцами. Это был август 68-го. Наденька окончила институт, но на работу устраиваться не спешила – оставила этот вопрос открытым до нового учебного года. А Арсений работал, как он говорил, «много и каждый день». Он писал, и его рассказы публиковали в литературных журналах за границей. Гонорары были не велики, но Арсению хватало этих денег при его скромном образе жизни. Был еще Веник, подрабатывавший истопником в котельной и пенсия его бабки, которую она легко тратила на любимого внучка и его товарища, покупая молоко в больших бутылках и мятные пряники. А на свои удовольствия Веникова бабушка зарабатывала частными уроками французского.

Поселившись в Колокольном переулке у Наденьки, Арсений довольствовался гренками, которые подруга ловко изготавливала из черного хлеба. К гренкам в ход шли соленые огурцы и помидоры прошлогоднего урожая, тонкие прозрачные лепестки розоватого сала, кусочек которого молодым презентовал Веник и консервы «Кильки в томатном соусе». Иногда Наденька разживалась яйцом у сердобольной соседки Клавдюши и разбалтывала его в чашке теплого порошкового молока. Этой молочно-яичной смесью она заливала подсоленные кусочки хлеба и поджаривала до корочки. Было вкусно! И как говаривала Веникова бабка: «Бог напитал – никто не видал!»

Главной пищей у молодых была любовь, которая накрыла их так, что Арсений безвылазно сидел в Ленинграде, и осиротевший Веник ездил в столицу один, а в середине августа и вовсе отбыл в отпуск в Крым. И главное событие конца августа 68-го и Веник, и Арс по-глупому проворонили. Один, купаясь в Черном море, другой – в большой, но чистой любви.

Когда Арс узнал про «демонстрацию семерых» на Красной площади, он потемнел лицом, и только сказал Наденьке:

– Я должен был быть там…

И уехал, как всегда, без предупреждения. Наденька не обиделась. Во-первых, привыкла, во-вторых, родители вернулись с дачи и с большим подозрением посматривали на странную – задумчиво-блаженную – дочку, в-третьих, близился сентябрь, и надо было срочно устраиваться на работу.

Арсений не вернулся через три недели. И через пять не вернулся. Как-то в метро Надя нос к носу столкнулась с Веником, которого немного знала. Она окликнула молодого человека:

– Веня!

Он остановился, близоруко прищурился, не сразу узнал Надю, и даже имя ее запамятовал: пощелкал пальцами, вспоминая.

– Надя! – напомнила она.

– Точно! – Веник улыбнулся. – Здравствуйте, Надя!

– Здравствуйте, Веня! Веня, а куда пропал Арс?

Веник внимательно посмотрел на Надю, и как-то излишне суетливо оглянулся, будто чего-то испугался. А потом деланно-беззаботно сказал:

– Да, в Москве, надо полагать! Я сам-то только-только с югов вернулся. Надь, ты извини, я спешу. Если что, давай встретимся как-нибудь, поговорим…

Надя почувствовала, что что-то тут не так.

– Давай. Когда?

– Да «когда-когда»… Давай хоть сегодня, вечерком. У «Колизея», на Невском. Там сейчас фестивальные фильмы крутят. Ну, до вечера?…

– До вечера…

Надя понимала, что не в кино дело, и не в фестивальных фильмах. Просто, Веник явно хотел что-то ей сказать, но почему-то не мог это сделать у метро. Она с трудом выдержала время до вечера, и задолго до назначенной встречи стояла у арки на углу, ожидая Вениамина.

«Боже мой! Это ведь единственная ниточка к Арсу! И случись что, мне даже не найти этого …Веника! Я ведь даже фамилию его не знаю. Не говоря уж о телефоне и домашнем адресе!» – паниковала Наденька Лаврова, сжимая сумочку побелевшими пальчиками.

Наконец, Веник вынырнул из-за угла, и Наденька поспешила ему навстречу. И снова Веник странно встретил ее, улыбнулся, приобнял, как будто между ними было что-то большее, чем шапочное знакомство. Он увлек ее под арку ко входу в кинотеатр, и притормозил у афиши. Делая вид, что изучает ее, Веник сказал Наде:

– Наденька, надеюсь, вы все поняли?

– Нет, вообще ничего не поняла! Что с Арсом? И почему мы с вами не можем просто поговорить? Почему надо идти в кино???

– Да, не пойдем мы в кино! Не до кино мне. Сейчас сделаем вид, что ни один фильм в этот час нас не заинтересовал. И пусть он думает, что все именно так и есть!

– Он – это кто? Арс?!

– Да какой Арс?! Дяденька вот тот, в костюмчике «с иголочки»! Сволочь! Даже не скрывается!

Надя покосилась в сторону неприметного гражданина, который старательно рассматривал свои ботинки, будто ненароком вляпался в собачьи какашки на газоне.

– Кто он? – спросила Надя одними губами.

– Он «оттуда»… – Веник завернул глаза в небо и головой повел куда-то. Если прочертить дугу, то конец ее уперся бы где-то в районе Литейного. – Таскается за мной уже месяц! Не знаю, когда он спит!

– А что ему надо от тебя?