Текст книги "Когда я стану бабочкой"

– Настя-Настя-Настя! – зачастил он. – Я тут весь издергался! Ну, слава Богу! Заезжай!

Он распахнул ворота, и машина мягко скатилась под уклон на площадку.

– Извини! – Настя виновато улыбнулась. – Зато, мне кажется, я узнала кое-что интересное, что может как-то свет пролить на нашу с тобой семейную историю.

На высокое крыльцо выскочил Сережка, захлопнул дверь, и Настя услышала, как в доме взвыл пожарной сиреной Васька.

– … Иван Иванович Стариков немного знал моего папу… – Настя замялась, и слегка покраснела. – Нашего папу… Как бы там ни было, но пока что у нас с тобой папа один – Аркадий Казимирович Савельев.

Они пили чай в кабинете у Артема. Им удалось уговорить Сережку отправиться спать, а вот с Васькой было сложнее. Он сидел на диване, нахохлившись, как замерзшая сова, и периодически начинал заваливаться на бок, отчего просыпался, встряхивался, судорожно вздыхал, минуту созерцал обстановку мутным глазом, и снова засыпал. Его пробовали унести в кровать, но Васька просыпался, и начинал верещать. Тогда его аккуратно уложили на диване, подложив под голову маленькую подушку-думочку, укрыли пледом, и он сладко засопел.

– … Они не были близки, папа и Иван Иванович, – шепотом рассказывала Настя. – Но бывали в одной студенческой компании. И компания была, скажем так, не совсем благополучная…

Артём с удивлением посмотрел на Настю:

– Что это значит?

– Да не бойся ты! Тогда это совсем не то было, что сейчас. Вспомни, год какой был!

– 69-й…

– Вот именно! Диссиденты, «самиздат» и «тамиздат», и все такое прочее. В Ленинграде не так ярко выражено было. Все варилось в Москве. Так вот, Иван Иваныч сказал…

Васька зашевелился на диване, пробормотал что-то во сне. Настя вздрогнула, замолчала. Продолжила свистящим шепотом:

– Ну, вот, он сказал, что был у них в компании Арсений. Арс – так его звали. Фамилию он не помнит, говорит, что даже не слышал никогда. Арс и Арс. Был он студентом, или его уже в то время выперли из института – это тоже вопрос. Но, вроде, учился на юридическом в Университете. Так вот он, этот Арс, постоянно ездил в Москву, и привозил оттуда разные статьи, которые перепечатывал одним пальцем на машинке и распространял. А еще он, вроде, сам сочинительствовал, и даже печатался где-то за границей.

– Ну, и…? – поторопил Артем.

– Иван Иваныч не совсем уверен, но одна из немногочисленных девушек из той компании, – кажется, ее Надей звали, – ближе, чем кто-либо была этому странному Арсению. Вот и всё, что он рассказал. Но это уже хоть что-то, правда?

Настя потеребила ладонь Артёма. Ладонь была сухая и тяжелая. И горячая. Он отозвался на ее жест – сжал ее руку, и внимательно посмотрел Насте в глаза.

– Конечно, хоть что-то. Будем искать дальше.

– Будем, – Настя потрясла его руку, как при прощании. – И еще… Тёма, мне позвонил Антон – бывший муж. Я тебе рассказывала: мы дружим с его женой и с дочкой, и с ним, конечно. Так вот… Они соскучились, встретиться хотят. Я сказала, что можно сюда приехать, а тебя и не спросила!

– Настенька! Какие вопросы?! Ждем! – Артём искренне обрадовался сообщению. – Натопим баню, покатаемся на горке, шашлыков нажарим! Да, и рыбалочку сообразим! Подледный лов – это, ты себе даже не представляешь, какое удовольствие! Окушков натягаем, накоптим! Это ж такая вкуснятина!

Настя тихонько хохотнула в кулачок и покосилась на спящего Ваську:

– Вот про окушков – не уверена! Думаю, у Антохи на даче до сих пор где-нибудь в сарайчике висит мешок с вяленой рыбкой собственного производства. Мы, кстати, после этого и развелись…

И Настя вполголоса коротко рассказала Артёму историю их семейного «бизнеса».

* * *

Чета Сибирцевых с маленькой Ксенией приехали в гости утром в субботу, и, словно по заявкам трудящихся, природа закатила им знатный прием: по голубоватым сугробам, присыпанным сверху искрящимися снежинками, коих были мириады, и ни одна не повторяла другую по рисунку, скользили лучи холодного солнца. Сугробы были полосатыми, потому что солнце катилось над землей по-зимнему низко, за ровными, как струны гитары, стволами полувековых сосен. Тени от стволов ложились на снег, разлиновывали белое ровными полосками: полоска белая, полоска синяя, как матроска-тельняшка, большая, безразмерная, которую постирали, да и не донесли до веревки – бросили на снег.

Лена с Антоном не могли надышаться этой красотой, и не хотели уходить в дом. От рыбалки Антон отказался категорически, и взялся рассказывать Артёму, как они с Настей провалились с рыбным «бизнесом», после чего он слово «рыба» слышать не хочет.

– Я теперь, как Настя, понимаю, что самая вкусная рыба – это колбаса! На кои ваших смотрю, и то тошно становится!

– Нет, ну, тут ты не прав! – Вступилась за японских карпов Настя. – Это не рыбы. Это – друзья человека! Члены нашей семьи, правда, Тём?!

– А то! – отозвался Артём, снимая с мангала шпажки с поджаренным мясом. – Ну, будем!

Глуховато стукнулись толстостенные рюмки – звук, как от столкнувшихся камней, голубовато плеснулась водка, и оставила на стенках сползающие по стеклу «ножки» – качественный напиток.

– Со свиданьицем! – По-хозяйски поприветствовал гостей Артём.

Потом мужики ушли испытывать на прочность баню – в самое пекло, и даже в доме было слышно, как они «ухают», охаживая друг друга вениками. А потом дверь баньки распахнулась, и в свете фонаря, покачивающегося под козырьком, два голозадых тела вывалились из огня преисподней и завалились в снег, так, что даже пар повалил от сугроба.

– Ой, Антоха простудится! – Пискнула Лена, всматриваясь в темноту. – Он, наверное, никогда таких подвигов не совершал.

– Не бойся! От такой бани простудиться невозможно! Сейчас прожарятся, как раки, только крепче будут, – успокоила ее Настя. – Ну, как вам здесь?

Лена кивнула восторженно:

– Классно, Насть! Просто классно! Праздник!

– Ну, я очень рада! А нам-то какой праздник!

– Скучно тут, да? – сочувственно спросила Лена. – Я понимаю. Я сама все вот это великолепие люблю для отдыха от городской жизни, а вот постоянно жить… Не знаю-не знаю… Не смогла бы, наверное…

– Да не в этом дело! – отмахнулась Настя. – Я привыкла! Просто вас очень не хватало все это время, и мне, и мальчикам! А скуки нет! Завтра с утра мы вам такую штуку покажем! Может быть, подскажете что-то.

Они посидели на краю бассейна, погладили смело подплывающих к рукам разноцветных карпов. Рыбы то лениво скользили вдоль бортов бассейна, то вдруг сбивались в стайку, будто разглядывали что-то и шушукались, то кидались врассыпную. Смотреть на них можно было часами. А еще можно было звякнуть в колокольчик, и кои начинали выпрыгивать из воды, выпрашивая вкусности.

– Видишь, какой цирк! А ты говоришь – «скучно»!

* * *

– Вот! – Артём торжественно развернул на письменном столе, будто великий мореплаватель географическую карту, большой лист ватмана, разрисованный цветными прямоугольничками и стрелками. В прямоугольнички простым карандашом были вписаны имена и фамилии многочисленных родственников Артёма и Насти.

– Пап, а вот наша «ветка»! – ломаным баском пояснил Сережа. – Сибирцевы! Это уже я рисовал!

Гости с интересом рассматривали древо. Антон распорядился:

– Серый! Бери ручку и пиши: мать моя – Галина Васильевна Сибирцева, в девичестве – Пяткова, отец – Владимир Иванович, тоже Сибирцев. Лен, быстро вспоминай своих предков! А ты, Настюх, расскажи-ка мне, что там известно по твоему папе и Тёмкиной маменьке!

Потом он сидел между Настей и Артёмом, и вертел головой, как вороненок в гнезде, потому что историю они рассказывали, перебивая друг друга, дополняя и уточняя детали.

– А посмотреть этот ваш ридикюль с документами можно? – спросил Антон. – Люблю, знаете ли, документы видеть, а не слышать про них!

Ридикюль достали, снова протерли его блестящие лаком бока, и достали документы Надежды Константиновны Лавровой.

Антон аккуратно разворачивал каждую бумажку, изучал содержание. Потом аккуратной стопочкой сложил на углу стола диплом, справки, удостоверения. Рядом приложил перламутровую пудреницу с розовыми цветочками, бронзовую фигурку собачки неизвестной породы, закладку, украшенную цветными перышками, двойную открытку. Потом заглянул в ридикюль, потряс его, и на стол, как мотылек, с затертыми крылышками вылетела крошечная черно-белая фотография.

– … Как же это мы ее в прошлый раз просмотрели-то, а? – Настя аккуратно держала на ладони фото размером три на четыре. Лица было почти не разглядеть, стерлось все, да и изначально любительский снимок качеством не отличался: контуры расплывчатые, не четкие, вырез на костюме и рубашка белая еще были видны, а вот глаза…

Зато на обороте буквы читались нормально: «Арс П.» – вот что было написано на обратной стороне старой фотокарточки красивым почерком с завитушками в каждой букве. Такие завитушки можно выписывать только одним способом – фиолетовыми чернилами да тонким перышком «Звездочка», которое вставляется в деревянную ручку с металлическим зажимом для пера. Именно такими писали все до наступления эры шариковых ручек, которые испортили почерк даже отличникам.

– Ну, вот и нашли этого Арса, – задумчиво сказал Артем. – И что нам это дает? «П» – это фамилия. Вернее, первая буква его фамилии. Попов? Петров? Пашков? Или вообще Передерий! А, может, он вообще никакого отношения ко всему не имеет?

– Подожди, не спеши! – Остановил его Антон Сибирцев. – Отношение имеет, надо полагать. Иначе с чего бы в этом… ридикюле только одна фотография?!

– Логично! – подхватила за мужем Леночка. – У Антона логика – железная!

– Логика – это хорошо! Только что дальше-то делать?! – Артём почесал макушку.

– А, может, попробовать в архив КГБ? Если он из тех, кто властью не доволен был и за границей печатался, то он точно у органов был на примете, – Настя связывала ниточки, короткие, постоянно рвущиеся и по цвету не подходящие друг другу. – Но вряд ли там будут искать человека, у которого есть только имя и первая буква от фамилии…

– Стопудово – не будут! – сделал вывод Антон Сибирцев. – Но ход есть! Есть у моих знакомых родная тетка, которая сто лет в Белом доме на Литейном просидела, еще с войны – бумажки секретные перебирала и в папки подшивала. Голова у нее в ее девяносто лет – нам бы такие головы! Попробую разузнать!

– Я с тобой! – пискнула Настя. – Я всё-таки в теме больше, чем ты!

– Заметано!

Все разговоры после выходных в доме Савельевых крутились вокруг одной темы. А ведь всего этого можно было бы избежать, если б маменька Артёма Савельева не играла в шпионов до старости, а рассказала бы сыну, например, на совершеннолетие, историю его рождения. Ну, не царский отпрыск, чай! И вообще, дела давно минувших дней. Какие уж тайны государственные сегодня о тех, кто когда-то был не согласен с советской властью?! Да сегодняшняя молодежь даже не знает, что это такое – «советская власть»! В вузах ни политэкономию, ни диалектический материализм не преподают! И далеко не все студенты догадываются, что Карл Маркс и Фридрих Энгельс – это гениальные немецкие мыслители, создатели теории научного коммунизма. Кое-кто, как в старом анекдоте, уверен, что это две супружеские пары.

Впрочем, не исключено, что маменька Артёма Савельева сильно обижена была на этого вольнодумца Арса П. Бывает. Но при чем тут тогда отец Насти Савельевой?! А она уже была уверена, что ее папа не имел никакого отношения к рождению Артёма. Только доказательств у нее никаких не было, одни догадки. Но она на все сто доверяла Ивану Ивановичу Старикову. «Если бы у папы был роман с Надей Лавровой, он бы мне сказал. А он сказал, что Надя любила этого странного парня по имени Арсений, которого называли Арсом!».

– Значит, надо искать следы этого Арсения! – сказала вслух Настя. И Артём, который думал о том же самом, согласно кивнул в ответ.

* * *

Тетку приятеля Антона звали Луиза Францевна.

– Она немка? – шепотом спросила у бывшего мужа Настя.

– Не знаю, – шепотом же ответил ей Антон.

– А фамилия у нее какая?

– Не поверишь! Сидорова!

– Может, это по мужу!

– Может! Но замужем она не была. Не положено ей было в те годы, работая в органах, глупостями, вроде обзаведения семьей, заниматься. Так что, надо полагать, папенька у нее – Франц Сидоров, – Антон умолк на полуслове, так как в гостиную вплыла хозяйка квартиры – Луиза Францевна.

Чтобы попасть к ней в гости, Антону пришлось походить за приятелем, цыганя аудиенцию у легендарной тетки, да еще выставить бутылку дорогущего коньяка, и передать тетушке нарядный шоколадный набор.

– Ей же девяносто первый год! – упирался приятель. – Правда, помнит все с 39-го года назубок. Каждый приказ, каждую фамилию. И еще… Она до сих пор живет в режиме секретности, поэтому я уж и не знаю, удастся ли вам ее разговорить!

Антону удалось уговорить приятеля, а тому удалось уболтать тетку. Правда, у нее еще неделя ушла на изучение ксерокопий документов – паспортов Антона и Насти!

– Ты не фырчи! – тормознул Антона родственник уникальной тетки. – Скажи спасибо, что только паспорт попросила. А могла бы еще билет партийный, профсоюзный, комсомольский и характеристики с места жительства и работы!

Родственник хохотнул.

Отправляясь на переговоры, Настя надела свою «похоронную» шубу – для солидности. Была у нее такая в гардеробе – прикупила по случаю у знакомой по лаборатории в те благостные времена, когда у нее порой водились деньги. Да и продавали этого каракулевого монстра по цене втрое меньшей, чем она стоила. «Просто деньги нужны до зарезу!», – рубанула себя по горлу ладонью знакомая дама. Насте шуба такая была без надобности – совсем не ее вещь. Она любила курточки и короткие полушубки. Но ей убедительно внушили, что в гардеробе обязательно должна быть и такая. И убийственный аргумент в довесок:

– Ну, прикинь: соберетесь вы с мужем в театр, или, скажем, с любовником в ресторан! Что?! Любовника нет?! Ну, велика беда! Нет, так будет! Вопрос не в этом. Хорошо, пусть и в ресторан будет с мужем, скажем, на юбилей его родителей…

Настя вспомнила Клару Даниловну и в ужасе отшатнулась: только не это!

– Ну, хорошо! Хрен с ней, с твоей свеклой! Пусть тогда все-таки с любовником и в театр! Ну, представить-то ты это можешь?! Ну, вот, уже лучше! И вот, наденешь ты свое шикарное платье с открытой спиной…

Настя стала вспоминать, и не вспомнила такого. Ну, хорошо, представим и платье!

– И на такое платье ты наденешь вот эту поддергушку? – коллега брезгливо кивнула на Настиного потертого енотика.

– Нет, ну, это, конечно, не вариант!

– Вот!!! А в этой – обрати внимание! – почти королевской мантии, ты будешь королевой! Бери и не думай! Еще и спасибо скажешь!

Настя отсчитала за шубу деньги – дело было в день зарплаты, и кое-кто ковал денежки, не отходя от кассы.

– Носи, не жалей, хоть круглый год и каждый день! – с этими словами ей в руки был передан объемный пакет с шубой. Она хотела пошутить напоследок про то, что у них еще и лето бывает. И зимой чаще в куртке непромокаемой ходить приходится, чем в шубе, и что она ездит, а не ходит, а за рулем в такой одежке не развернуться, но бывшая владелица каракулевого монстра уже исчезла из виду.

Шубу Настя привезла домой. Пока не было Никиты, примерила ее и так, и сяк, и пришла к выводу, что, в принципе, конечно, долгополая шуба нужна, но в Сибири нужнее, чем в Питере.

Шуба была огромная, хоть и Настиного размера. Просто грубый черный каракуль в крое делал вещь громоздкой. В такой шубе можно было жить на улице в мороз. Вместо чума. Чумовая шуба! Она большим черным колоколом стояла бы на снегу и не упала бы! Внутри вполне можно было разместить печку буржуйку! Большой воротник лежал по плечам. Его можно было поднять, и декоративная пуговица, туго вползавшая в петлю, закрывала бы чум, как на висячий амбарный замок. С таким воротником не нужна была шапка! Он закрывал уши и нос. Достаточно было кокетливого беретика. «Хорошо, что вместе с шубой мне не продали шапку бабского фасона «котелок-горшок-кастрюля»! – порадовалась Настя. Этого она бы не пережила! Варежки или перчатки в принципе тоже были не нужны. Рукава у шубы заканчивались широкими манжетами. Бабуля когда-то такие называла «обшлагами». И вот эти обшлага могли служить муфточкой. Правда, тогда кто будет носить за ней сумочку?! Нет, муфточка в наши дни – это непозволительная роскошь!

Шуба была, конечно, шикарная, но какая-то бесполезная в хозяйстве. За все время Настя с Никитой лишь однажды собрались в театр, да и то это было летом! Да и шубы тогда у нее еще не было! А потом было все как-то не до театров. Правда, пару раз Настя «выгуливала» свой «чум» во дворе. Несомненным достоинством ее было то, что в мороз в ней можно было сидеть на лавочке во дворе, и если бы у Насти была собака, цены бы приобретению не было! Но собаки не было. Зато была шуба! И она ждала своего счастливого часа! И вот он настал. Настя была уверена, что Луиза Францевна оценит обновку. Шуба была просто приветом из прошлого века! Именно в таких роскошных каракульчах ходили все жены первых лиц государства в середине двадцатого века. Ну, так, по крайней мере, представляла их себе Настя!

– А «похоронная» -то почему?! – спросил Настю бывший муж, когда она по дороге рассказывала ему историю своей вечной шубы.

– А-а, ну, тут всё просто! Зимой да на кладбище в ожидании церемонии в ней точно не околеешь, и не составишь компанию уходящему в лучший мир! И цвет! Ну, просто находка для таких случаев! Потому и «похоронная»!

– Насть, ну, ты чудо! Чудо в чуме! – с восхищением подвел итог бывший муж.

Луиза Францевна оказалась совсем не божьим одуванчиком. У нее были голубые букли, глазки-буравчики, губки, сжатые в куриную жопку. Видимо, она курила, и курила злейший табак: по квартире плавал сизо-сиреневый дым с запахом чернослива и яблок. У нее был голос, как у командира танковой бригады.

– Ну, здравствуй, племя настырное! – приветствовала она Настю и Антона. – Входите! Тапочки под вешалкой. Раздеться можно здесь! И проходите в гостиную. Сейчас будет чай!

– Не стоит беспокоиться, – попытался возразить Антон, но бабушка из органов прервала его тоном, не терпящим возражений.

– Смиритесь, милейший! Коль уж вы напросились в гости, и заслали такой шикарный набор шоколада, то я не имею права оставить вас без чаю!

Каждое слово у нее было, как отлитая пуля – веское, резкое, уместное. Возразить – значило отодвинуться от предмета разговора надолго. А может и навсегда. Такую бабушку лучше не раздражать.

Настя вызвалась помочь с чаем, но была остановлена властным жестом:

– Милая барышня! Вы думаете, что Луиза Францевна, которой стукнуло девяносто, это полная развалина? Ошибаетесь!

– Что вы, что вы! Я так совсем не думаю! – Настя уж и не знала, как себя вести! Помочь рвешься – осаживают, не помогать – не удобно.

Настя и Антон переглянулись, и даже пошептались, пока старушка шаркала тапочками на кухне и гремела там посудой.

– Ну-с, вот теперь я вас слушаю, настырные вы мои! – Луиза Францевна расправила перед собой скатерть белую на столе, которая и без того вид имела безукоризненный. – Как мне сказали, вы хотите найти сведения о некой личности, которой могло интересоваться мое ведомство?

– Совершенно верно! – Антон аккуратно положил ложечку на край блюдца, и достал из кармана бумажку. – Речь идет о 67—69-м годах…

– Ну, это время, когда я работала…

– Луиза Францевна, вся проблема в том, что у нас нет почти никаких сведений об этом человеке, но мы надеемся с вашей помощью что-то узнать!

– Смотря что, уважаемый! Если речь идет о каких-то государственных тайнах, то разговор окончен: пьем чай с вашими шоколадками и расходимся!

– Вряд ли деятельность этого человека как-то связана с государственными тайнами! – подала голос Настя. – Скорее, человек, который нам интересен, был некоторым образом не согласен с советской властью.

Тетя из органов подняла брови и сжала плотно губы.

– Ну, по слухам, он был… литератором, – Настя подобрала самое правильное, на ее взгляд, слово. – И его тут, на родине, не печатали. И он, как многие литераторы, писатели отправлял свои произведения за границу. Но это все очень условно, не наверняка. Мы знаем имя человека – Арсений. Если коротко, среди друзей, то Арс – можно так. Фамилия на букву «П». Вот, пожалуй, и все!

– Ну, литератор – это не смертельно, – подвела итог Луиза Францевна, и вспорхнула со своего места.

Настя подумала, что она откроет сейчас дверцу резного шкафчика, и достанет коробку, в которой, как формуляры в библиотеке, будут топорщиться потрепанные пожелтевшие карточки, разделенные цветными вкладышами с буквами алфавита.

Но этого не произошло. Она нашарила на полке узкий деревянный пенальчик, выудила из него длинный золотистый мундштук.

– Я с вашего позволения задымлю пахитоску!

Настя и Антон переглянулись.

«Смотри-ка, пахитоска! Ну-ну, подымите! Главное, о деле не забудьте!» – мысленно подталкивала Настя Луизу Францевну.

– Надо полагать, вы ждали, что я сейчас достану свой архив, буду шуршать старьем и чихать от пыли, и, наконец, найду в разделе на букву «П» вашего Арса. Не-е-е-е-е-е-т, уважаемые мои! Никакого архива у меня дома не было, и нет. Вернее, архив есть, но он вот тут, – Луиза Францевна постучала согнутым пальцем по лбу. – И некто Арс П. – это, возможно, Арсений Пилиримов. Был такой литератор. Что он писал, я не знаю. Вроде, какие-то рассказы. Но его не печатали. У нас. А вот в каком-то журнале на западе, представьте себе, что-то опубликовали! Еще он пел. Какие-то рваные песни Галича или хрипло – под Высоцкого. Смешно сегодня говорить об этом…

Луиза Францевна пыхнула пахитоской, огонек разгорелся, затрещал. Настя и Антон молчали, боялись нарушить ее монолог.

– … Сегодня все это разрешено, и, представьте себе, мне тоже нравятся песни Высоцкого! Особенно о войне. А литература?… Я читаю много! Всегда много читала. В том числе и того, что было запрещено. Это было частью моей работы. Хотите честно? – она прищурилась и разогнала сизый дымок изящным движением сухенькой ручки. – Не понимала я тогда, что там было запрещать? Особенно после хрущевской-то оттепели! Читала «Один день Ивана Денисовича» и так хотелось поделиться со всеми своими мыслями! Но…

Луиза Францевна пристроила дымящуюся пахитоску на специальную рогатку на подставке из серого мрамора, и присела к столу.

– Вот и все, что я могу вам сказать, настырные вы мои! Не так много, как вам хотелось бы, так ведь?

– Но фамилия – это уже что-то! Луиза Францевна, а известно что-то, кроме деятельности этого Арсения Пилиримова? Ну, может, арестовывали его?

– Нет! Его не арестовывали. Однозначно. Иначе вот тут, – Луиза Францевна постучала себя по лбу костяшкой согнутого пальца. – …вот тут все было бы зафиксировано. Не арестовывали, в психушку не увозили. Но на беседы приглашали – не без этого!

– А его судьба… Что-нибудь известно о нем?

– Он исчез. Затерялся. Знаете, такое бывало. Никто ведь не бегал за ними специально. Попадали в поле зрения – работали с материалом. Исчезали – и слава Богу! Какое-то время он был очень активен, а потом пропал. Ну, пропал и пропал. О литераторе с таким именем я потом ничего не слышала.

Луиза Францевна умолкла, пауза затянулась, и Антон с Настей поняли, что это не пауза, а конец аудиенции. Они вежливо распрощались. Хозяйка не задерживала их, не предлагала еще чайку с шоколадками, не сказала на прощанье, что ежели еще что-то вспомнит, то позвонит. Было понятно, что она и так вспомнила все, что было связано с человеком по имени Арсений Пилиримов.

– Ну, тетя!… – Антон восторженно покрутил головой, и Настя поддакнула ему:

– Да, уж…

– Ну, будем искать этого Пилиримова, – неуверенно подытожил Антон. – А, вообще-то, Настя, мой вам с Тёмкой совет: сделайте анализ ДНК. То, что у вас разные отцы – это очевидно. А вас тянет друг к другу. И совсем не так, как брата тянет к сестре. Да-да, не красней! Видно же со стороны!

* * *

Настю трясло, как будто ей предстояло удалить зуб без наркоза! Артём успокаивал ее, как мог, и крепко держал за руку, как ребенка. Если б не его сильная рука, то Настя, наверное, убежала бы из медцентра.

Она и сама не могла понять, что ее так волнует, и какой результат анализа на определение близкого родства ей будет более мил: родственники они с Тёмой или нет. Еще совсем недавно она была безумно рада, что у нее появился старший брат. Мама часто вспоминала, как в детстве она просила у родителей «страшного брата». Взрослые смеялись над ней, а мама терпеливо поправляла:

– Не «страшный», а «старший»! Старший брат! Вот только помочь тут мы тебе не можем, потому что старший – это тот, кто старше тебя, то есть родился раньше, чем ты! Это уже невозможно!

«Возможно! Еще как возможно! – думала Настя, вспоминая те давние – из ее детства, – домашние разговоры про „страшного брата“. – Вот я очень-очень хотела этого, и все получилось!»

Насте почти не пришлось привыкать к тому, что у нее вдруг появился этот невозможный старший брат. Все так закрутилось быстро, по-домашнему, по-семейному.

А потом, когда они оба усомнились в том, что жизнь им подарил один и тот же человек, оба почувствовали легкое неудобство от всего. С одной стороны – их тянуло друг к другу, а с другой – не по-людски это было бы, если все-таки предположить, что они очень близкие родственники. Прав Антон, который предложил им сделать анализ ДНК.

Процедура забора биологического материала оказалась простой и незатейливой. Артёму и Насте выдали по специальному конверту с ватными палочками. Конверты они подписали: фамилия, имя, отчество, дата рождения, степень родства.

– Сводные? – спросила их медсестра.

– Родные, – ответил Артём.

– Нет, сводные! – поправила его Настя. – У нас мамы разные. А папа… Вот в этом и вопрос.

– Хорошо. Так и запишем, – сестра сверила записи на конвертах с паспортными данными.

– Скажите, а этот анализ, он не обманет? – с сомнением спросил Артём.

– Можете не сомневаться! – медсестра надорвала конверт и извлекла из него ватную палочку. – Открывайте рот! Нет, не обязательно так широко!

Она делала все аккуратно и быстро: покрутила ватным шариком по внутренней стороне щеки и ловко упаковала палочки в конверты.

– Вот и все! И можете не сомневаться: если вы родственники, анализ это покажет. ДНК – это чудо! Сегодня можно даже с большой степенью достоверности узнать с помощью такого анализ предрасположенность к наркотикам и алкоголю. А еще… – Медсестра улыбнулась. – Можно даже проверить предрасположенность супруга к изменам! Вот так!

«Вот так!» – сделал Артём Насте большие глаза.

Через десять дней они получили в медцентре узкий голубой конверт, внутри которого был тонкий листок, сложенный пополам. Две бледные строки, из которых следовало, что Савельева А. А. и Савельев А. А. не являются братом и сестрой, и не имеют общих родителей на 90 процентов.

– Это как? – удивился Артём. – На 90 процентов мы не брат и сестра, а на 10 процентов, вроде, как… брат и сестра?…

– Нет, – успокоила их медсестра. – Это тест такой специальный, позволяющий установить, находятся ли два человека в родстве, имея одного или обоих общих родителей, т.е. являются ли они родными или сводными братьями, сестрами или братом и сестрой. Точность этого анализа при положительном ответе – 99%, отрицательного – 90%. Не переживайте, ошибки нет. Ой!

Медсестра пискнула, и прикрыла рот ладошкой:

– Извините, вы ведь ждали, что результат будет другим… Извините…

Какого результата они ждали, Настя даже не знала. Она просто хотела ясности. Поначалу она была просто счастлива: брат появился! А оказалось, не брат.

– Что делать будем? – спросила у Артёма Настя, едва они вышли из медцентра.

– Что делать?… Что делать – что делать?!! Жить! И радоваться тому, что так все вышло! Так! Стой здесь, любуйся Невой! Я сейчас! – Настя не успела ничего ответить, как Артём буквально испарился, исчез.

Настя перебежала проезжую часть и положила руки на гранитный парапет. Камень был холодный, и такая же холодная вода медленно катила маленькую волну далеко внизу. Весна еще робко-робко пробовала свои силы. Да и что было напрягаться?! Зимы серьезной не было. Это у них за городом сугробы высотой в забор, а в городе снегу полежать не дают – сметают, сгребают, вывозят. И льда на Неве не было толкового. Тот, который в начале зимы слегка сцепил живую темную воду, растаял очень быстро, и февральским ветром осколки тонких льдин давным-давно вынесло в залив.

У воды едва уловимо пахло весной, отдаленно, робко. Так пахнет ящик посылочный, в котором прислали с юга сухофрукты. Смотришь на него – пахнет, отвернешься – не пахнет! Так и тут. Настя проверила себя: потянула носом и уловила тонкий запах… свежего огурчика. Еще чуть-чуть, и на каждом углу будут продавать нежную серебристую корюшку.

Отвернулась от воды, и запах улетучился.

Вернулся подзабытый запах первого снега, который прорывается с черного неба в ноябре, и радует тем, что ставит крест на поздней осени, убирает набело дворы и переулки, делает мир светлее.

Теплая большая ладонь закрыла Насте глаза. Мир потемнел, а запах первого снега стал ярче, острее, и даже кончик носа слегка укололо, будто игольчатые снежинки приземлились на нем.

– Держи! – шепнул ей в самое ухо Артём, и Настя почувствовала в руках длинные влажные стебли с кожистыми листьями.

– Тём! Хризантемы! – догадалась Настя. – Любимые… Белые… Игольчатые!

– Ага!

Он неуклюже поцеловал ее в висок, и она покраснела, как девчонка, и от смущения спряталась в цветах.

Переход из одного состояния в другое был не таким простым, как они представляли. Раньше все было намного проще. А тут Настя стала слишком много думать о том, что живет с детьми в доме Артёма. Ей казалось логичным именно сейчас уехать в город, в свою квартиру, потеснив Ритуську с ее кавалером, и принимать ухаживания Артёма. Если, конечно, все серьезно, и эти ухаживания продолжатся…

Когда Настя внесла это, «разумное», по ее словам предложение, Артём молча отправился в сарай, принес топор и снес к чертовой матери запоры на дверях, которые разделяли их половины еще со времен неудачной семейной жизни хозяина большого дома.

С самого первого дня, как Настя с детьми поселилась в доме Артема, он предлагал открыть дверь между двумя половинами, которая не открывалась никогда раньше. Артем когда-то мечтал, что в его доме будет жить большая семья: его жена, дети и мать. Но не получилось. Татьяна, едва войдя в их семью, потребовала закрыть дверь, а еще лучше – заколотить. Она объяснила мужу, что ей так удобнее чувствовать себя полной хозяйкой. Спорить с ней никто не стал, дверь закрыли, и постепенно заставили ее старой мебелью и еще каким-то барахлом. И когда Артем остался в доме вдвоем с матерью, им было как-то не до этой двери. У каждого была своя жизнь. Артем много работал, к матери заглядывал каждый день, и ему не трудно было, возвращаясь с работы, завернуть к ней на крылечко.