Текст книги "Когда я стану бабочкой"

– Не от меня. Он, как и ты, Арса ждет…

Веник выразительно посмотрел на Надю.

– Надя, ты же знаешь, чем занимался Арс?

– Чем? Писал…

– Писал. А что писал?

– Рассказы. Приличные, между прочим! Я читала!

– Надя, Арс писал не только рассказы. Ты ведь слышала про диссидентов?

Надя вздрогнула.

– Он что, из них? Ну, да… Что-то такое я и подозревала… – Наденька покрылась пятнами, а ладошки у нее взмокли от страха.

Вениамин покосился на своего сопровождающего.

– Надь, Арс на события в Чехословакии написал статью. Не в первый раз. У него уже много чего было опубликовано на западе. А тут… Словом, статью эту, что называется, «по горячим следам» уже на следующий день читали по вражескому радио. А к вечеру того же дня Арса Берга искали по всей Москве, объявив его шизофреником. К счастью, не нашли, иначе все закончилось бы психушкой.

«Тьфу-тьфу-тьфу!» – поплевал через левое плечо Веник.

– А где сейчас Арс? – Надя от волнения шумно глотнула.

– Не знаю…

– Веня, вы мне врете? – голос у Нади дрогнул, а пальцы, сжимавшие ручку сумочки, побелели еще больше.

– Не вру. И это незнание – спасение, так лучше для нас для всех. А главное – для Арса. Думаю, что придет время, и все откроется.

– А когда это …время… придет? – Надя не могла уже ничего говорить, потому что от каждого слова слез становилось больше и больше. Они копились внутри, в каком-то душевном резервуаре, который нельзя было тревожить: толкать, качать, передвигать. Да что там! Любое слово сейчас способно было расплескать накопившееся.

– Надя, я ничего не знаю. Я не знаю этого… – Веник смотрел на нее с жалостью. А так нельзя! Нельзя на женщину смотреть так! Жалость убивает. Иногда – женщину, а иногда – ее чувства к тому, из-за кого ее жалеют.

А еще слова, которые в успокоение говорятся в такие моменты. Это ж не слова! Это плиты каменные, которые съезжают одна за другой, и прямо на живое.

– Надя, ты в ближайшее время не жди его. Я не знаю ничего, но думаю, что все это – надолго… – Веник помолчал, и добавил:

– Очень надолго…

– Хорошо, Веня, я все поняла. Не провожай меня, не надо. И молчи! Хватит! Не надо больше слов. Слова… И зачем он научился складывать их так, что из-за этого можно загреметь в психушку?! Прощайте, Веня…

Она брела по Невскому, словно по пустыне Гоби. Навстречу ей перли троллейбусы и автобусы, а она их не замечала. И людей, спешащих ей навстречу, не видела. С ней сталкивались, ее обгоняли, наступали на пятки, толкали, говорили какие-то обидные слова, и она понимала, что мешает всем, и сделала шаг на проезжую часть, потому что не видела, как навстречу ей прут автобусы и троллейбусы. Она хотела пройти краешком этой пустыни, но голова почему-то закружилась, и в следующую минуту Надя услышала, как гудят автобусы. Или это гудели загадочные поющие барханы в пустыне Гоби?!…

Надя пришла в себя, и не поняла, где она, и что с ней. Высокий белый потолок, стены, наполовину – снизу, – голубые, а вверху – беленые белые. Высоченные окна в мелкую расстекловку с широкими пустыми подоконниками. Кровати с никелированными спинками-дугами. Белое белье – никаких веселеньких цветочков, только фиолетовые штампы. Больница.

Надя вспомнила пустыню Гоби, поющий бархан, на который ее кинула какая-то сила. Вспомнила Веню, и то, что он рассказал ей про Арса. Она сильно держалась! И этот «топтун» – откуда она знает это слово?! – он не увидел ее слез, потому что она и не плакала тогда. Сдержалась. Зато теперь – во весь голос! Как по покойнику. Навзрыд! И водопад слез. Так в пустыне не бывает. Так бывает только тогда, когда душевный резервуар переполнен, и маленькая капля способна опрокинуть его.

– Ну-ка, милая, что это ты придумала! – причитала нянечка, прибежавшая на шум в палату. – Ну-ка, быстро успокаивайся и бери себя в руки! Горе – не беда!

Нянечка причитала, а Наденька подвывала, и захлебывалась в слезах и воплях.

Нянечка выглянула в коридор и крикнула сестру:

– Света! Давай в шестую! Тут у нас барышня в истерике!

Пришла сестра, увидела рыдающую Надю, и кивнула нянечке:

– Сейчас уколю истеричку!

Через часик у Наденьки всё, как рукой сняло. Она улыбалась, и обнимала ладошками чашку с горячим чаем.

– Миленькая, ты уж теперь должна жить по-другому, – поучала ее нянечка. – Как полагается будущей мамочке!

Надя улыбнулась. Ну да, ну да! Все женщины когда-нибудь становятся мамочками. Ну, не все, но большинство.

– Ну, когда это еще будет! – Надя поднесла чашку к губам.

– Дык, в лучшем случае, через семь с половиной месяцев! – простодушно сообщила ей нянечка.

– Как? Как через семь с половиной? Вы шутите? – Надя глупо улыбалась.

– Ни разу не шучу! А ты, видать, и не знала! То-то тебя под автобус-то потащило, шатнуло сильно. Такое бывает, особенно, когда в первый раз, – нянечка поправила одеяло на коленках Наденьки. – У тебя муж-то есть?

С сочувствием спросила. Видать, поняла, что не просто так Наденьку «под автобус потащило».

– Нет, пока нет…

– А будет ли?

– Будет?… не знаю даже, что будет. Я не знала, что беременна…

– Ну, да и ладно! Разберешься! Вот, сейчас немного придешь в себя, осознаешь, и ему скажешь! У мужиков так завсегда: они про детей всегда в последнюю очередь узнают! Такая у них планида.

Нянечка тяжело поднялась, поправила одеяло – разгладила все складочки, и кивнула Наде:

– Ты, главное, отдыхай побольше! Тебе теперь за двоих надо отдыхать…

«Вот это номер! Вот это история! И как теперь быть?!» – у Нади просто голова разваливалась от мыслей. Ну, родители ее поймут, хотя, конечно, без нравоучений не обойдется. А вот дальше что делать? И где Арс Берг? И что будет, если эти «топтуны» в сером разузнают, что у нее будет ребенок от человека, которому уже и место в психушке приготовлено. «А, ну, как и мне там местечко приготовят?» – с ужасом представила она себя в спецбольнице.

Дальше все было примерно так, как она и думала. Мама и папа сначала обрадовались, что она жива и здорова, а потом мама, поджав губы, высказала ей, что в их роду она первая ребенка в подоле притащит, без мужа, без свадьбы с фатой. Отец слушал, как мать распекает дочку, и жалел Наденьку, но перечить супруге не решался. Она же на его молчание реагировала сурово:

– Спелись с доченькой! Ты, как отец, ремень должен снять и по заднице отходить, а ты улыбаешься, как…

– По заднице-то уж как-то не с руки, мать, – возражал отец. – Я, конечно, не одобряю, но не убивать же! Надь, ты скажи – кто, дык я ему шею сверну! А так-то что петушиться, вырастим. Мать, не мы первые, не мы и последние! Вот беда-то: девка без мужа и с дитем!

Пока родители выясняли, кто прав, кто виноват, Надя под шумок из дома ушла, прогуляться. А вечером встретилась с друзьями. Она никому не рассказывала о том, что произошло с ней, и, главное – с Арсением, но по взглядам, которыми ее одаривали приятели и приятельницы, было ясно, что какая-то информация до них уже дошла.

* * *

«…Тёма! Я хочу, чтобы ты понял меня. К счастью, ты не знаешь, что это было за время! Я даже сегодня боюсь всей правды, а уж тогда…

Я раздобыла номер домашнего телефона Вениамина, Веника, и несколько раз на дню звонила ему, но там будто вымерли все – трубку не брали. Я не думаю, что не хотели. Скорее всего, Веник и его бабушка уехали. Не спрашивай – куда. Это лишь мои домыслы.

…А время не шло, оно летело со скоростью курьерского! И очень скоро скрыть мое интересное положение было невозможно. И я стала бояться каждого куста. Как-то ко мне подошел Аркаша Савельев, Аркадий Казимирович. Аркаша… Мы его Кашкой звали! И вот, Кашка шепнул мне на ушко, что дело пахнет керосином, и если где надо и кто надо узнает, что я беременна от Арса, то дело может обернуться не только психушкой.

– Знаешь, Надь, таким людям, как Арс, надо быть одинокими, чтобы их трудно было зацепить на этот родственный крючок. Знаешь, что такое «ловля на живца»? Вот это запросто может произойти, поэтому нигде, никому и ни при каких обстоятельствах не говори про Арсения.

И что я должна говорить?! «Ветром надуло»?! Ребенок – это ведь не котенок! У него два родителя имеется!

И тут Кашка Савельев мне предложил простой план: делаем вид, что мы пара, и отцом ребенка записываем его, Аркадия Савельева.

Вот, собственно, и вся история. Мы изредка встречались, в компании, на виду у всех. Кашка делал вид, что ухаживает за мной. А когда ты родился, я и записала отцом его. Меня никто и никогда не побеспокоил на эту тему. И это радовало. Но вместе с тем и огорчало. Это значило, что твой настоящий отец никогда не пытался узнать ничего о моей, а, значит, и о твоей судьбе. Простить я ему этого не могла. Что с ним случилось, не знаю.

Вот и всё, что я хотела рассказать тебе, сынок. Не суди меня, не обижайся. Твой отец был замечательным человеком, но рожденным не для семьи, а для борьбы, которая мне была не нужна, которой я боялась, и боюсь до сих пор. Может быть, изменятся времена, и ты сможешь смело сказать, что ты – сын Арса Берга, человека, для которого свобода была превыше всего. Но всегда помни о благородном человеке, который дал тебе свою фамилию, отведя тем самым от нас беду…»

* * *

– И что дальше? – Настя вопросительно посмотрела на Артёма. – Что нам известно? Имя, под которым на западе выходили произведения твоего отца – Арс Берг. И все. Не густо.

– Насть, мы узнали, на мой взгляд, самое главное: почему у меня в свидетельстве о рождении записан отцом твой папа. Если мы больше ничего не узнаем, я как-нибудь переживу, – Артём сложил стопочкой исписанные красивым кучерявым почерком листочки – привет от маменьки из прошлого века. – Давай фотки смотреть.

Черно-белые с желтизной старые фотографии разложили на столе.

– Ну, вот это – мама, – Артём отложил в сторону фото, на котором девушка худенькая, в полосатом платье с белым кружевным воротничком, с двумя косичками, заплетенными «корзинкой», держала под руку высокого крепкого парня. На обороте почерком с завитушками надпись: «Я и Арсюша».

– Ну, вот, папаня собственной персоной, – Артём вглядывался в незнакомое лицо. – Как думаешь, я похож на него хоть немножко?

– На маму больше. Но и его черты, конечно, есть. Вот, глаза, например. Но на маму больше, – Настя приложила фото к лицу Артёма. – Похож, естественно. Но, скажу тебе, мальчик должен быть похож на маму, тогда он счастливым вырастет!

– Точно-точно! Я и сам знаю, что счастливый!

Арсений Берг с Наденькой Лавровой были запечатлены вдвоем еще на трех снимках. Еще было несколько групповых фотографий, которые не дали никакой информации, так как подписаны были просто: «Мы на Петроградке. Белая ночь», или «Поездка на фонтаны, лето-68».

А вот еще одна фотография, которая кое-что рассказала им про знаменитого Веника, о котором они уже знали. Смешной курносый парень обнимал скульптуру «Девушка с кувшином» в парке у Екатерининского дворца в Пушкине. На обороте была надпись: «Наш Веник – Вениамин Самуилович».

– Эх, и имя есть, и отчество, а фамилии нет, – Артём перечитал надпись несколько раз.

Два дня он провел в Интернете в поисках информации, и неожиданно для себя наткнулся на Розу и Германа Самуиловичей. «Вот те нате – хрен в томате!» – подумал Артём. Оказывается, Самуилович – это не только отчество, но и фамилия. Поэтому не исключено, что и у Веника Самуилович – не отчество, а фамилия.

Потом фамилия эта мелькнула в «самолетном» деле – было такое в Ленинграде. Несколько граждан, безуспешно добивавшихся разрешения на выезд в Израиль, решились на захват самолета, и были арестованы. Среди тех, кто готовил эту операцию, был некто В. Самуилович. «Может, Веник?…», – подумал Артём. Но подтверждения своим догадкам он, увы, нигде не нашел, сколько не пытался искать.

IV

– Сереженька, сынок! Да как ты догадался-то, а? – Настя снова и снова пробегала глазами по строчкам письма, текст которого был набран полужирным курсивом: Сережа не просто распечатал письмо на принтере, но и красиво оформил его. – А мы-то с Тёмой голову ломали, куда кинуться с нашими поисками!

– Ну, вот, мам, теперь надо собираться в Москву, только, чур, я с вами! – Сергей заглядывал Насте через плечо, читал письмо, которое уже, кажется, знал наизусть.

Письмо было от редактора телепрограммы «Родные люди». В нем семью Артёма Савельева, который ищет своего отца, приглашали на передачу в Останкино.

– Но они тут не пишут, что нашли его… – задумчиво сказал Артём, пробежав письмо глазами. – Серый, а ты как написал: Арс Берг или Арсений Пилиримов?

– И так, и так! – Сергей сиял, как начищенный медный самовар. Его распирало от радости и гордости за то, что это именно он придумал такой ход поиска. И ведь так просто все! Нашел в Интернете электронный адрес программы и отправил письмо, в котором рассказал коротко историю поисков Арса Берга или Арсения Пилиримова. И все это дало результат: вот уже и на телевидение приглашают. Правда, времени от запроса до приглашения прошло немало – месяцев пять.

– Они не пишут, что нашли его… – повторил Артём.

А Настя поспешила его успокоить:

– Тём! Это своего рода шоу! Понимаешь, они ведь могут и не сообщить нам всего, чтобы сохранить интригу. Я так думаю…

* * *

Москва встретила их невообразимой вокзальной толчеей, шумом и гамом. Тот, кто думает, что Москва и Петербург в этом плане похожи, тот ошибается. Да, сам по себе Петербург так же суетен, и на улицах его тесно от транспорта, а в метро не протолкнуться в «час пик». Но в сравнении с Москвой Петербург – почти провинция, и Савельевы попали в такой столичный круговорот, что опомнились только когда добрались до телецентра.

Накануне им позвонили из Москвы и попросили подтвердить приезд на съемки программы.

– Интуиция подсказывает мне, что они не просто так суетятся вокруг нас. Может быть, им уже что-то известно о твоем отце, но они не хотят нам ничего говорить, чтобы все было естественно, натурально…

Интуиция Настю не обманула. Савельевы были в каком-то особом списке, и их усадили во втором ряду, пометили в бумажке места, и попросили никуда не пересаживаться. Они с интересом следили за ходом программы, за зрителями в студии, которые, похоже, тоже не играли заранее расписанные роли. Они с не наигранным волнением демонстрировали фотографии своих друзей, родных и близких, просили всех, кто «видел, слышал и знает» написать и позвонить им лично или в программу «Родные люди». Ведущий – известный актер Марк Белопольский – ровным голосом рассказывал истории, которые им удалось раскопать. Он делал это так проникновенно, так подводил каждый сюжет к его логической развязке, что участники программы не могли сдержать слез.

Но это были все чужие истории, не имевшие отношения к Савельевым. И, когда Настя уже решила, что произошла какая-то ошибка, и про них просто забыли, или вообще они были приглашены на программу потому, что обратились на телевидение со своей просьбой, Марк Белопольский вдруг объявил, что их корреспондент побывал в Америке, в маленьком городке Ливингстон в штате Монтана, и встретился там с человеком, который в поисках настоящей свободы исколесил половину земного шара. Настя и Артём одновременно вздрогнули – поняли, о чем далее пойдет речь, а Сережка в нетерпении заерзал в кресле, и прошептал:

– Во! Ма, дяТёма! Сейчас про нас будет!

– Тише! – шикнула на него Настя, и подалась вперед, чтоб лучше слышать, чтоб не пропустить ни одного слова.

– Знакомьтесь, Арс Берг, он же – Арсений Пилиримов – наш бывший соотечественник, который много лет назад покинул нашу страну. Впрочем, обо всем по порядку, и, как говорится, из первых уст, – ровным красивым голосом поведал Марк Белопольский, и, отложив микрофон в сторону, удобно устроился в низком кресле за столиком на подиуме.

На большом экране, который бесшумно выполз из узкой щели под потолком, побежали красивые северо-американские пейзажи: серо-черные горы, озеро прозрачное, словно стеклянная линза в каменной оправе, красно-желтые клены в роще, и небо без конца и без края, без облаков, пронзительной голубизны и легкости, словно символ той самой свободы, которой грезил Арс Берг, писатель и диссидент. Он шел, шурша опавшими листьями, слегка загребая их правой ногой. Высокий, широкоплечий, немного сутулый со спины, в легкой, еще совсем не осенней, светлой куртке, в кепке с пуговкой на макушке.

Сначала было слышно только шуршание листьев под аккомпанемент какой-то сводящей с ума музыки, от которой начинало щипать в носу. А потом за кадром прорезался его голос – незнакомый, с легким акцентом, какой появляется у бывших наших граждан, с легкой хрипотцой, но не старческий. «Приятный голос», – отметила Настя. Она скосила глаз в сторону Артёма. Он сидел, вцепившись пальцами в папку с документами так, что у него побелели ногти. Настя, не отрывая взгляда от экрана, положила ладонь на его руку и слегка сжала. Она чувствовала, как пальцы его подрагивают, но ей показалось, что хватка их немного ослабла.

А пожилой человек на экране все шел и шел по извилистой дороге в кленовой роще, и впереди – далеко-далеко – голубел просвет, в конце которого виднелась темная гребенка гор, за которую перетекало огромное небо. И казалось, что сутулый мужчина сейчас ускорит свой шаг, пробежится и, преодолев земное притяжение, взлетит, чтобы, наконец, обрести ту самую свободу, которую он искал сначала на родине, а потом и на другом конце земли…

– … С чего начать? С того ли, что я вырос в семье ленинградской учительницы математики Софьи Иосифовны Берг и Романа Андреевича Пилиримова – токаря-краснодеревщика. Это были удивительные люди. Разные! Такие разные, что трудно было представить их, живущих вместе под одной крышей. А они жили очень дружно, легко находя общий язык по всем вопросам, кроме одного: мама жила с мечтой когда-нибудь уехать умирать на землю своих предков, а отец говорил, что никогда этому не бывать, потому что его место в болотистой ленинградской земле. Поначалу они сами смеялись над этими спорами, но, чем старше становился я, тем серьезней становились эти противоречия. И, наконец, наступил день, когда мама решительно сказала отцу: «Если ты не хочешь, оставайся. А я так должна…»

Что ему оставалось делать, если он любил ее больше жизни?! Оставалось жить и надеяться на то, что все, если и произойдет, то произойдет не так скоро, как хотелось Сонечке – так папа звал маму…

Так и случилось. Эмигрировать было не очень просто. Совсем не просто…

Мужчина вздохнул глубоко и тяжело, и продолжил после паузы:

– Мама не дождалась того, что советская власть разрешит ей уехать в Израиль. Умерла. Папа не долго прожил после ее смерти, и оставил этот мир следом за ней. Я остался один. Я очень сожалею о том, что уделял им мало внимания, не жил дома, редко звонил. Я хотел, чтобы они меньше знали обо мне, чтобы не волновались, чтобы их не дергали из-за меня. А их все равно дергали, вызывали «на беседу», пасли и выгуливали – в магазин, в библиотеку, в кино. Да даже до помойки провожали! И все из-за чего? Вы читали мои рассказы?! Нет? Ну, так я вам так скажу: ничего в них такого не было! Ни-че-го!!! Эх, если б я тогда знал, что все будет так…

Он медленно повернулся к камере. Настя не успела разглядеть его лицо. Мужчина задрал голову в небо, провожая взглядом маленький черный вертолет, прострекотавший над кленовой рощей. Вертолетик скрылся из виду, а от всевидящего «глаза» видеокамеры не укрылось то, как блеснула на ресницах у Арсения Пилиримова – Арса Берга – слезинка, которую он смахнул незаметно.

– Смерть родителей развязала мне руки, и писать я стал по-другому. А потом грянул август 68-го. Если раньше мне было душно в Ленинграде, то после этого я остался совсем без кислорода. Совсем! У меня были друзья, была любимая девушка, но я стал опасен для всех. Мне помогли переправиться в Эстонию. Открываю тайну! – Арсений улыбнулся в камеру. – Меня спрятали в контейнере с телевизорами, где я чуть не околел от холода! Спасибо водиле, который знал, что у него не простой груз, а «живой»: между картонных коробок на старой фуфайке едет опальный писатель! И водила гнал, как сумасшедший, а у меня на корявых дорогах отечества, а потом и союзной республики, отрывались внутренние органы. От такой езды, к счастью, совсем не хотелось есть. К тому же, в Москве мне вручили на дорожку «сухой паек» – пять плиток горького шоколада, который не дал моему молодому организму умереть…

Это было не последнее мое тайное путешествие. В Таллине мне оставаться было тоже нельзя, так как очень скоро меня бы и там вычислили. Поэтому на въезде в город, водила помог мне выбраться из картонного плена, и сдал с рук на руки молчаливому эстонскому парню, которого я, кажется, видел в доме своих московских друзей Розы Васильевны и Германа Рудольфовича Самуиловичей. Я попытался это выяснить у парня, но он ни слова не понимал по-русски, а, может, и понимал, но делал вид, что не понимает. Он только улыбался, кивал мне, и насвистывал веселую мелодию всю дорогу до грузового порта.

Перед проходной мы остановились, выпили по стаканчику кофе из термоса, который нашелся в машине у моего попутчика. Немного поплясали в промозглой мороси от озноба, пока из темноты не вынырнул здоровый дядька, назвавшийся… Впрочем, не так уж это важно, имя…

Он провел меня на территорию порта через дырку в проволочной сетке забора. Он знал все закоулки, и уверенно вел меня лабиринтом между контейнерами.

На борт сухогруза меня провели мимо пограничника, который в этот момент, как будто случайно, отлучился за угол по неотложным делам…

…Я потом часто думал о том, как рисковали все эти люди, переправляя меня за границу. Ведь случись кто-нибудь неблагонадежный на этом пути, и всем нам уготовано было наказание за «измену Родине». В лучшем случае – психушка, после которой у нас была бы очень спокойная жизнь, без тревог и волнений, без желания обрести свободу…

Арсений Пилиримов замолчал и молчал так долго, что корреспондент за кадром потревожил его своим вопросом:

– Арсений Романович, а куда вы отправились на эстонском сухогрузе? Как и где устроились, и чем занимались?

– Да… Извините, задумался. Я живу в Ливингстоне последние двадцать пять лет, и, кажется, отсюда я уже никуда не двинусь! А тогда мое странствие за свободой началось в Дании, где меня никто не ждал. Сухогруз был датский, а капитан на нем – хоть и датчанин, но уж очень… русский! Бывший русский гражданин, который испытывал большую «любовь» к советскому правительству. Для него вывезти меня из страны, где преследуют за инакомыслие, было делом чести.

– А как же ему удалось тайно вывезти вас? – пытал корреспондент Арсения Пилиримова.

– Ну, один гражданин – это не ансамбль «Березка» в полном составе! – улыбнулся Арс Берг. – Не буду открывать все подробности – умолчу по привычке, – но у него это получилось. И я думаю, не один раз!

Пилиримов прищурился от скользнувшего по лицу солнечного лучика, и Настя отметила, что Артём все-таки очень похож на своего отца. Именно вот на такого, с одним зажмуренным глазом!

А корреспондент между тем не унимался, выпытывая у неразговорчивого Арсения подробности его эмиграции.

– Ну, до эмиграции было как до неба! Я ведь был нелегалом.

– Да, вы ведь могли бы выехать вполне легально, а выбрали этот путь. Почему?

– Уже не мог выехать легально. Вообще-то, в эти годы диссидентов уже не держали насильно в СССР. Как раз наоборот: не нравится – уезжайте. Но у меня случай был особый: разозлил я своими статьями тех, кто призван был блюсти государственную безопасность. Статьи за «антисоветскую пропаганду» никто не отменял, и за это гайки закручивали, не щадили. Меня искали, и иного выхода у меня не было…

– Вы могли эмигрировать в Израиль.

– Мог. У меня там родственники есть, и они присылали мне вызов. Но я не собирался этого делать, а потом было уже поздно. Да и диссиденты чаще выезжали не в Израиль, а в США или Западную Германию.

– Скажите, а как сложилась ваша судьба на Западе – вы продолжали писать?

– Ох, до того, как что-то «сложилось», столько воды утекло! Это годы скитаний. Из Дании – в Западную Германию, оттуда – в Израиль, потом – Скандинавия, и, наконец, США. И работа кем угодно, чтобы не сойти с ума.

– А литература?

– А с этим сложно. Пока я был в СССР, я понимал, зачем я все это делаю. Это была моя борьба за свободу, мой протест. И вот она свобода! И что дальше?! Я не хочу об этом…

– Вы жалеете о том, что уехали?

– Нет, не жалею. Там бы я задохнулся. Но и тут не нашел того, что искал…

Арсений Пилиримов тяжело развернулся, и двинулся своей дорогой. Он как будто еще больше ссутулился, но упорно шел и шел между желто-красных кленов, загребая ногами осенние листья, туда, где впереди голубел просвет и темная гребенка гор, за которую перетекало огромное небо. И казалось, что сутулый мужчина сейчас ускорит свой шаг, пробежится и, преодолев земное притяжение, взлетит, чтобы, наконец, обрести ту самую свободу, которую он искал сначала на родине, а потом и на другом конце земли…

А за кадром зазвучал голос автора программы:

– Многие из тех, кто был не согласен с тоталитарным режимом в Советском Союзе, кто пытался на родине писать об этом открыто и прямо, уезжая на Запад, начинали печататься, и кое-кто из них сумел добиться мировой известности. Но так случилось с единицами, например, с Иосифом Бродским. Большинству же пришлось испытать все тяготы эмиграции, и заниматься совсем не тем в жизни, о чем они страстно мечтали на родине.

Не смотря на то, что в диссидентских кругах Москвы и Ленинграда в 60-е годы имя Арса Берга было хорошо известно, наш герой не стал писателем. Тому есть много причин. Во-первых, он сразу понял, что, эмигрировав, он, как писатель, стал никому не интересен, да и писать на английском он не мог, а поднять язык до такого литературного уровня было не так просто. Во-вторых, на Западе и без него хватало талантливых писателей и поэтов, а, значит, и конкуренция была очень высокая.

Но самое главное, попав на Запад, он понял, что все, что хотел, что ему нужно было, он уже написал. Он легко расстался с пером и бумагой, и взялся изобретать… велосипед! Но не простой, а лечебный. Велосипеды для детей, для пожилых людей, для тех, кто страдал заболеваниями суставов и позвоночника. И сегодня по эскизам велосипедных дел мастера из маленького городка Ливингстон, штат Монтана, изготавливают уникальные средства передвижения для тех, кто не может даже ходить. Зато может ездить! Вот так он дарит свободу – свободу передвижения! – тем, кому очень нелегко живется в замкнутом пространстве.

Далее оператор догнал изобретателя велосипедов Арсения Пилиримова, который, тяжело ступая, выбрался на шоссе, тщательно очистил подошвы добротных ботинок от налипших на них желто-красных листьев, и сел в машину, на багажнике которой красовался велосипед с кривыми «рогами» – старомодным рулем.

Ровная, как гладильная доска, скоростная дорога – хайвей I-90 – послушно ложилась под колеса автомобиля. Замелькали простенькие домики Ливингстона – «одноэтажная Америка», до которой в свое время не добрались Ильф и Петров. А Арсений Пилиримов добрался, и после всех скитаний по земному шару – после аккуратной Европы, где он вполне мог бы устроиться работать на радио, где его знали, после жаркого и пыльного Израиля – родины предков по матери Сони Берг, где родня не оставила бы его без помощи, после холодной Скандинавии, где он считал промозглые пасмурные дни до отъезда в США, – Ливингстон показался ему родным, будто прожил возле этих серо-черных гор всю жизнь. Ему ни на минуту не показалось здесь душно и тесно после Москвы и Ленинграда, наверное, потому, что небо в этом одноэтажном городе ему не заслоняли крыши и трубы.

Автомобиль Арсения Пилиримова повернул направо, и камера послушно повернула за ним. Он притормозил на минуту перед воротами крайнего от дороги домика, щелкнул пультом дистанционного управления. Вздрогнули красные резные ворота, и створки их разъехались в разные стороны.

– Вот… – приветливо развел руки хозяин дома. – Милости прошу!

Аккуратный дворик с крошечным палисадником в русском стиле – с цветами под окнами, с каменистой горкой и декоративным прудом, с дорожками, выложенными булыжником.

– А вот тут я художничаю! – Арсений толкнул прозрачную дверь то ли ангара, то ли парника, и пригласил оператора и корреспондента следовать за ним. Это была мастерская, где на стенах висели рули и рамы, колеса и колесики, цепи и педали. – Вообще-то я все больше с чертежами, но иной раз руки чешутся все – от звонка до седла – самолично собрать. Вот тогда тут дни и ночи напролет и ковыряюсь.

– По заказам делаете? Дорого такой велосипед стоит?

– По заказам. Такой – бесплатно. Дарю. А вот то, что по чертежам на заводе собирают, те уже продают.

– А не проще ли автомобиль? Все-таки комфортней! – провоцировал Пилиримова корреспондент.

– Ну, что такое автомобиль?! Это скучно. А вот велосипед – это… Это, брат, свобода… А вдруг кому-то из них повезет, и им удастся догнать эту самую свободу?! … Вот.

В доме Арсения Пилиримова на первом этаже располагалась гостиная, совмещенная с кухней, столовой и рабочим уголком. Минимум мебели: кухонный гарнитур с барной стойкой и двумя высокими табуретами, пушистый ковер на полу, два кресла, закинутые шкурами, низкий столик между креслами, телевизор в половину стены, ноутбук на столе. Вот и все. Спальня, надо полагать, располагалась на втором этаже, куда из гостиной вела винтовая лестница.

– … Вот. Мой дом, к которому я привык, как будто прожил всю жизнь здесь, а не в Ленинграде на Васильевском острове, – Пилиримов поставил на столик чашки и кофейник. – Угощайтесь!

Голос за кадром сообщил зрителям:

– Мы пока не говорили с Арсением Романовичем о том, что у него осталось на родине. А он сам не спрашивал, и, как будто, боялся услышать что-то, чего слышать совсем не хотел.

– Никого. Нет, были друзья, но они старше меня, и, наверное, они уже в лучшем мире. И был друг. Я искал его, но не получилось найти. Вениамин Самуилович. Самуилович – это фамилия, – пояснил Берг. – Веник, Венька…

– А девушка?

– Была. Ее звали Надей, – Арс Берг улыбнулся, и глаза у него заблестели. Нет, не от слез. Наверное, от приятных воспоминаний, от радости.

– Вы не пытались ее найти?

– Нет. Сначала это было опасно для нее. А потом… Потом я написал письмо, но она мне не ответила…

– А здесь у вас есть семья? Была?…

– Нет, как-то не получилось. Почему-то считается, что человек счастлив тем, что у него есть другой человек, что они живут вместе, что у них появляются дети. Все, наверное, так. Вот только счастье у каждого свое. Не удивляйтесь тому, что я скажу, что мое счастье совсем в другом.