Текст книги "Когда я стану бабочкой"

Сказать, что Настю обрадовали эти его слова, значит не сказать ничего. И разговор этот должен был состояться. И чем раньше, тем лучше. Вот, как оказалось, и у Артема были сомнения по поводу их родства. Ну, да слепым надо быть, чтобы не видеть этого. Как говорится, найдите десять отличий. Хотя, в жизни всякое случается.

– Тём, а кем была твоя мама? Ну, где работала?

– Сколько я помню, она работала в железнодорожной библиотеке. Но соваться туда нет никакого смысла: люди там давно сменились, и найти кого-то, кто с мамой работал, мне не удалось. У нее не было подруг и приятельниц. А если и были, то она, вряд ли, рассказывала им о своей жизни. Если уж она мне ничего не сказала…

– А сколько было тебе, когда вы сюда приехали?

– Три месяца. Родился я в Ленинграде, в 69-м.

– А где жили до этого?

– Не знаю…

– Надо искать. Есть ведь архивы. Где она училась?

– В педагогическом. Стоп! Настя, ты умничка! Есть мамина сумка, как она говорила – «ридикюль», там разные, на ее взгляд, важные документы. Мама чуть не спала с этим ридикюлем, ей богу! А потом она умерла, и он никому не понадобился, и валяется где-то на антресолях. Все! Настена! Завтра начинаем искать! Начнем с ридикюля, а там – война план покажет!

* * *

На следующий день, правда, с поисками ридикюля ничего не получилось, так как в хозяйство Савельева нагрянули какие-то санитары из районной эпидемслужбы, пересчитали по головам свиней, буренок и кур. Тёма, когда орал вечером, сказал «курей», и Настя едва не умерла от хохота.

– Короче, живность пересчитали, счет выписали, пригрозили с утра быть в полной боевой готовности – приедут прививки делать. Свиньям – против африканской чумы, и тут я не против: завезли нам эту дрянь, поэтому надо подстраховаться. Коровам тоже не повредит. Хоть я и не понял – им то от чего?! А уж с курями вообще катастрофа! Их же тьма! А работников – раз-два и обчелся! Кто их ловить и держать будет?!

– Тём, ну, давай мы с Сережей с тобой завтра поедем, – Настя на Артема посмотрела, и он понял, что она хоть сию минуту готова собраться и ехать туда, куда он скажет, и будет ловить курей, и держать свиней, и коровок уговаривать.

Он посмотрел на нее внимательно:

– Это ты серьезно?

– Ну, а как иначе?! Тём, да ты не думай ничего такого! Я же биолог. И хоть моя специальность – не коровы и свиньи, а бабочки, общий язык я могу найти с любыми животными.

– Насть, я очень ценю твой порыв, но мы справимся.

– Честно?

– Честно! И извини. Я тут малость поорал…

В один день ветеринары не уложились, проваландались три дня, и каждый вечер Савельев чихвостил этих специалистов по всем кочкам:

– Насть! Ну, почему я прихожу к восьми утра и жду этих фраеров до обеда. Потом они приезжают, просят напоить их чаем-кофе, пьют, съедают мое печенье подчистую, и тут выясняется, что они, оказывается, забыли бутылки с физраствором. Ну, ладно, говорю, езжайте, но ради всего святого – поскорее!!! А они говорят – поскорее не получится! Почему?! А потому, говорят, что нетути у нас транспорта, мы на общественном ездим, а он тут ходит в лучшем случае раз в час. Стало быть, сегодня уже и не успеем. Хотел я им дать машину, но решил – неча баловать! Похоже было на то, что они бы прокатились до своей ветстанции на мне, да и остались там бы. Или еще хуже: привезли бы свой физраствор и кололи бы животин до глубокой ночи, а потом потребовали бы приплатить еще, да развезти всех по домам, да ужином покормить. Словом, знаю я их!

Савельев выругался про себя, и договорился с ветеринарами на следующий день. А весь следующий день он просидел в ожидании на свинарнике, выпил два чайника кофе со своими девочками-работницами, а ветврача все не было. С обеда начал названивать на станцию, и узнал, что у них, оказывается, вакцины не хватит на хозяйство Савельева.

– Заказали, завтра с утра будет!

Завтра с утра – это значит опять в обед, не раньше.

– Так и было. Ну, как ловили и держали – отдельная песня. Я чуть не оглох сегодня! У них ведь, как у людей. Достаточно было одному паникеру хрюкнуть, чтобы все остальные разорались!

Артем все это очень смешно рассказывал, и его новые домочадцы смеялись, включая маленького Ваську, который не очень понимал, о чем идет речь, но громче всех заливался.

Потом у Артема была короткая командировка. И лишь в субботу Савельевы принялись искать ридикюль Надежды Константиновны Лавровой – матушки Артема. Антресолей в доме оказалось не мало, и ридикюль нашелся, естественно, в последнем адресе. Так всегда бывает. Получалось, что три часа они напрасно ели пыль. Напрасно, потому что Настя сразу хотела искать ридикюль там, где он и был, но Артем уговорил начать с другой стороны.

Наконец, сумочка нашлась. Это был старомодный аксессуар – «прапрадед» современного клатча – из блестящего коричневого кожзаменителя, с петлей вместо ручки, с металлической застежкой и такими же металлическими накладками на слегка потрепанных уголках.

– Ну, вот! Мамочкина реликвия… – Савельев вытер сумочку тряпкой, чихнул от пыли. – Давайте-ка, к столу, все это надо аккуратно смотреть, так как эти бумажки могут в прах рассыпаться.

Он сдвинул ноутбук на край стола, застелил его поверхность листом ватмана. Настя аккуратно вынимала на стол из сумочки милые сердцу Надежды Константиновны вещички: перламутровую пудреницу с розовыми цветочками, бронзовую фигурку собачки неизвестной породы, закладку, украшенную цветными перышками, двойную открытку. Из нее вылетела крошечная черно-белая фотография, как мотылек, с затертыми крылышками, и упала на дно сумочки. И никто этого не заметил.

Документы Надежды Константиновны были по-стариковски упакованы в затертый полиэтиленовый пакет и перевязаны крест-накрест коричневым, тоже каким-то стариковским шнурком. Артем не смог развязать тугой двойной узел и стриганул по нему ножницами. В пакете оказался еще один узелок – газетный, пожелтевший, и тоже перевязанный коричневым шнурком, видать, парным с первым. И с ним Артем чикаться не стал – так же резанул острой сталью по трухлявому от времени трикотажному червяку. Он замертво упал на стол, и следом за ним осыпались кусочки газеты, словно листочки засушенного растения из школьного гербария сломались.

«Гульбария», – машинально вспомнила Настя первого мужа.

Из стопочки документов и справок Артем отделил самый большой – «корочки» пединститута. Кто-то очень здорово подметил – «корочки». Диплом и в самом деле был похож на засохшую от времени корочку-горбушку, серую и хрустящую, с особым запахом. Артем открыл покоробившуюся книжицу, дунул на сгиб и чихнул от пыли, которая попала ему в нос.

Он пробежался по блеклым от времени строчкам.

– Ну, вот, все просто: мама окончила институт в 68-м, факультет исторический.

– Теперь можно начинать искать ее сокурсников. Правда… – Настя помолчала, пожевала задумчиво нижнюю губу. – Не думаю, что это будет очень просто. Больше сорока лет прошло…

– А мы и не ищем легких путей! Правда, парни?! – Артем сгреб в охапку Ваську, пощекотал его под ребром, от чего он завизжал, как резаный.

Настя отметила, что в последнее время все они пребывают в прекрасном настроении. А у нее оно было просто особенное, какое-то восторженно-приподнятое. Ее это и радовало, и пугало. Казалось бы, живи и улыбайся, а она постоянно ждала какого-то подвоха, подножку ждала от жизни. Просто, в последнее время она жила, как на вулкане. И привыкла к этому. Она каждый день ждала новой гадости от Никиты, и думала только о том, чтоб бог хранил его, чтоб его не убили где-нибудь в подворотне по пьяной лавочке.

Полгода она шла по жизни, как по краю обрыва, порой балансируя, словно канатоходец. И вдруг все это закончилось. Не надо больше вздрагивать от ночных звонков, не надо выслушивать сетования Клары Даниловны.

Артем не только не пил, но еще и был сиротой.

«Ой, господи, о чем это я? При чем тут Тёма?! Никитос был мне мужем, а Тёма – брат! Родной! Единственный! Хоть я и очень сомневаюсь, что он мой брат по крови…»

II

Барышня в архиве педагогического университета, юная и ленивая, как тюлень, смотрела на Настю сонными глазами, и, наверняка, думала: «Ну, и какого, вот, лешего вы взялись искать какую-то древнюю, как мамонт, тетку, которая когда-то училась в пединституте?! У нас тут, между делом, давно не пединститут! У нас университет!»

– У нас университет! А сведения о тех, кто был студентами пединститута – это архив, я извиняюсь, аж, прошлого века!

– Ну, и что? – не понимающе спросила Настя.

– А то! – девица яростно полирнула ноготь алмазной пилкой, и от звука, который она произвела, у Насти мороз по коже прошелся. – Надо особое разрешение на доступ к документам.

– А где взять это «особое» разрешение?! – Настя искренне недоумевала: ну, какое «особое» разрешение?! Ну, она что, просит разрешить ей пошарить в папках с секретными материалами?

– Ладно, – снизошла вдруг девица, пощелкала клавишами компьютера. – Фамилия, имя, отчество…

– Лаврова Надежда Константиновна, – четко прочитала Настя с листочка. – Почти Крупская…

Настя улыбнулась, желая понравиться строгой и ленивой девице. Она сама себя ненавидела за это желание. Но лучше ненавидеть себя, чем допустить, что ее отправят куда подальше за разрешением.

– Так кого искать, Лаврову или Крупскую? – серьезно и строго спросила девица.

Настя опешила и поспешила пояснить:

– Лаврову! Конечно же Лаврову! Это я сказала, что зовут ее, как и Крупскую – Надежда Константиновна.

– А Крупская – это кто? Еще одна студентка с их курса? – девица глянула на Настю поверх очков.

– Нет, Крупская – это жена и соратница Ленина.

– Кого? Она что, тоже тут училась? Ее тоже искать?

– Нет-нет, только Лаврову! – Настя уже себя ненавидела за свои пояснения. Дернул черт за язык! Девице лет двадцать. Ну, откуда ей знать про Надежду Константиновну Крупскую?!

Адрес – две коротенькие строчки на листке-стикере оранжевого цвета, – Настя спрятала в сумочку и с облегчением вздохнула: лед тронулся, господа! «Колокольный переулок, 7 „а“, квартира 11».

«Это центр города. Слава Богу, не окраина на севере», – рассуждала Настя, выезжая из лабиринта узких улочек, минуя Невский проспект. Она кинула взгляд на часы: без четверти час. Еще часа два, и из города выбираться будет весьма проблематично, а она еще планировала встретиться с Ритулькой, которая жила в их квартире.

Дом встретил Настю тишиной: подруга отзвонилась, просила не волноваться и немножко подождать. А Настя и не волновалась. Дома было чисто. Даже у нее не было никогда такой чистоты, когда она тут жила. Впрочем, чему удивляться-то? У нее один Васька чего стоит! А Рита одна. Если к ней когда и приезжает ее друг, то не для того, чтобы разбрасывать носки и рисовать на обоях.

В кухне все так же мирно тикали часы на стене, а за окном на дереве качалась потемневшая от дождей кормушка для птиц, которую мастерили всей семьей года три назад. Тогда еще Никита был нормальным человеком, и, как прилежный глава семейства, собрал вокруг себя детей, и не очень умело колотил деревяшки. И мало им было сделать простенькую фанерку под крышей! Никита соорудил настоящий дворец, а чтобы пернатым было тепло, три стены у кормушки сделал из оргстекла. И закрепил кормушку надежно, чтоб не болталась на ветру, а надежно держалась на толстой ветке дерева у самого окна. А корм в домик насыпали через трубу-воронку. Сразу видно: рука великого дизайнера прошлась!

Настя вздохнула, вспомнив хорошее. Оказывается, оно было. А ей в последний год жизни с мужем уже и не вспоминалось ничего такого доброго. Она, как на бочке с порохом жила, ожидая, когда огонек по бикфордову шнуру доберется до взрывоопасной смеси внутри емкости, и разнесет все в округе.

Настя достала с книжной полки толстый альбом. Завели его еще в ту пору, когда в природе не существовала «цифра». Вернее, может, и существовала, но в быту у всех были пленочные «мыльницы», и, отщелкав 36 кадров, кассету вынимали и несли в фотоателье, где ее проявляли и печатали снимки. Цветные! Вот тогда вместе с новой «мыльницей» Настя и Никита купили большой фотоальбом с прозрачными кармашками, в которые вставляли фотографии. Снимали они все подряд, и скоро альбом раздулся, как кошка на последнем сроке беременности. Прозрачные кармашки были заполнены, и фотографии лежали в больших конвертах. На одном из конвертов была надпись: «Старые». Это из Настиного детства фотографии, черно-белые, с красивыми фигурными зазубринами по краям. Настя видела, как это делается: папа фотографировал много, сам проявлял пленки, сам печатал фотографии в ванной комнате, сушил их на старом зеркале, а потом красиво обрезал края специальным резаком. Вот так получались фигурные зазубринки.

Старых фотографий было много. На некоторых была Настя. С бабушкой, с мамой и папой, под елкой на старом чемодане – чтоб повыше казаться, на стуле, под портретом поэта Есенина и репродукцией с картины «Незнакомка» Крамского. Нет, картина называется «Неизвестная», но почему-то все ее называют «Незнакомка». Еще на улице, у снежной горки, Настя в компании с Риткой, обе в симпатичных белых шубках, которые им купили в «Гостином дворе».

Были фотографии, сделанные еще до ее, Настиного, рождения. Мама и папа – молодые, веселые! У папы волосы длинные, красиво распадаются на проборе надвое, как у писателя Горького из школьного учебника литературы. И очки. Он их с детства носил.

Вот папа с мамой на футболе. Вот – на море. Вот – в компании таких же, как они, веселых студентов и аспирантов. Настя задержала в руках одну из фотографий: показалось, что-то неуловимо-знакомое, нужное ей промелькнуло. Что – не поняла. Всматривалась в лица запечатленных на фото, и мучилась от мысли, что перед ней что-то важное, ключ к чему-то… К чему?!

Она и сама не поняла – зачем, но несколько старых фотографий отложила в сторону, а потом нашла для них конверт, спрятала в него фотоснимки и убрала в сумочку. Наверное, потом это самое «зацепило» отпустит, и Настя поймет, что это за «ключ», к какой дверце…

Щелкнула дверь, и радостный Риткин голос в прихожей вернул Настю из черно-белого прошлого ее и ее родителей:

– Настюнь! Ты приехала! Насть, как я рада-то! Ау?! Где ты?!!

Настя выглянула из комнаты. Ритка. Все такая же. Не изменилась. Худенькая, порывистая, стильная. Они обнялись. От Риты тянуло уличным холодом, ее ледяной нос щекотнул Настино ухо.

– Ой, холоднющая-то! А худющая-я-я-я! Завидую! Рит, а я на деревенской сметане и свеженьких курочках раздобрела от безделья!

– Ну-ну, не придумывай! Отлично выглядишь! Давай на кухню! Ты что, как не хозяйка! – Ритка тормошила, суетилась, метала на стол какие-то закуски, тортики, баночки. – Настюш, я так благодарна тебе за квартиру. Мне еще немного надо пожить. Вроде, наши архаровцы разобрались со своими долгами, и скоро освободят от жильцов нашу берлогу. Знаешь, сердце кровью обливается, когда мимо своей парадной пробегаю! Как подумаю, что там чужие люди живут, так братцев своих готова убить! Никакой личной жизни!

– Ладно тебе! Кто тебе мешает личную жизнь тут устраивать?! Никто! Вот и пользуйся!

– Пользуюсь… – Покраснела почему-то Ритка, которая вообще-то никогда не краснеет и не стесняется ничего.

– Ну-ка, ну-ка, посмотри на меня! – потребовала Настя. – И что это мы краснеем-то? А?!

– Ох, Насть, оказывается, отдельная квартира – это то, что крайне необходимо для личной жизни! Я, кажется, замуж выхожу! – выпалила Рита. – Я тебе о нем рассказывала. Это Володя Славкин. Похоже, Данила с Кириллом все-таки достроят свои хоромы и свалят, и я останусь в нашей квартире одна, а стало быть, можно и замуж!

– Ты не тяни, Рит! – Настя потрясла подругу за рукав. – Ты сейчас замуж выходи. И тогда брательники твои еще быстрее совесть поимеют и достроят свой дворец! А пока вы и тут поживёте. Живите!

– Насть, а ты, что, возвращаться совсем не собираешься?! – Рита вопросительно посмотрела на подругу, прямо в глаза ей заглянула, а вместе с тем и в душу.

– Пока, вроде, не собираюсь. Знаешь, Рит, мне там удобно. А Тёма… Помнишь, я говорила тебе, что на брата моего он мало похож… – Настя покрутила цепочку у себя на шее. – Странная там история с братом, с папой моим. Мы сейчас пытаемся раскопать ее. Ну, а пока…

Настя выдохнула, и закончила:

– А пока я очень боюсь влюбиться!

– Ну, дела! – Ритка грела руки на чашке с чаем. – Прямо, как в кино!

– Ага! – выдохнула Настя. – Как в кино. Индийском! «Зита и Гита»!

Они дружно расхохотались.

На выходе из парадной Настя столкнулась с мужчиной. Он сделал шаг вправо, она – влево. Столкнулись. Она шагнула вправо, он – влево. Снова столкнулись. Настя чертыхнулась. Он хихикнул. Она подняла глаза и смутилась. Никольский, ее недавний работодатель. Все такой же: в долгополом светлом пальто, волосы длинные по плечам волнами, парфюм умопомрачительный – голова кругом!

– Настасья! Рад безумно, рад! – раскрыл он объятья навстречу Насте.

И она рада была его видеть, хоть и расстались без большой любви.

– Денис! Привет! Какими судьбами здесь? – полюбопытствовала Настя. – Ах, да! Дама сердца! А «живой букет» где?

Никольский не покраснел, не смутился – не в его правилах. Улыбнулся широко, махнул неопределенно в сторону:

– Да, как-то так! Ты-то как, Насть, где, что? Чем занимаешься?

– Да все нормально, Денис. Все нормально, – Насте совсем не хотелось рассказывать Никольскому о том, как у нее сложилось. – А ты…? Все при бабочках?!

– Ну, а как иначе? Это, Настенька, хоть и смешной, но биз-нес! – Никольский произнес слово по слогам. – Возвращайся! Расширяться будем! Замутим с тобой такие проекты!

Глаза у Никольского были нахальными. Плевать ему на то, что на земном шаре могут исчезнуть Махаоны и Мнемозины! Он сам готов за ними по болотам скакать в своем элегантном пальтюгане, если за это платить будут. Нет, Настя не против того, чтоб люди деньги зарабатывали, но истреблять при этом все живое…!!! Нет и нет! Не надобно ей такого заработка.

Она помотала головой:

– Нет, Денис Григорьевич, не хочу. И вам не советую. Знаете ведь, что природа не прощает варварства. Вспомните китайскую кампанию по уничтожению воробьев, хотя бы! Ах, да ладно! Я тут вам не советчик. Да и не послушаетесь. А ведь так хорошо все начиналось: ферма, бабочки тропические, которые сами разводятся, и никакого криминала!

Настя это всё не столько бывшему своему работодателю говорила, сколько себе самой. Ему хоть говори, хоть кол на голове теши.

– Ладно, Денис Григорьевич, спешу я! Будьте здоровы!

– Да и вам не хворать, Анастасия! А жаль, что вы так близко к сердцу всё это принимаете. И бизнес мог бы у нас получиться, и отношения!

Последнее он ей уже вслед сказал. Не до пустой болтовни было ценительнице бабочек Насте Савельевой.

* * *

– … что-то такое про Колокольный переулок я слышал от мамы… – сказал Тёма, изучив адрес, который привезла Настя. – Вот только – что именно? Нет, не помню…

В ближайший выходной они отправились в город, на поиск следов Тёминой мамы. Колокольный переулок оказался совсем коротеньким и узким, и, как все улицы, был забит машинами, которые толпились, как в очереди. Дворники на Колокольном работали, как им вздумается. Наверное, их работу никто не контролировал. Сосульки висели над тротуарами и грозились сорваться вниз, и стащить за собой крышу. У основания они были толстенными, как бревна, и волнистыми, как хобот у слона, а внизу – угрожающе острыми, нацеленными в головы прохожим. Впрочем, прохожие под сосульками не ходили из-за того, что прямо под окнами первого этажа высились холмы из грязного снега, покрытого коркой крепкого льда. Там, где был вход в парадную, в ледяном холме пробивали узкий проход. А передвигались люди не по тротуарам, погребенным в снегу до весны, а по проезжей части, между притулившимися машинами, которые, экономя место, передними колесами забирались на горушки.

– Насть, как же вы тут живете-то? – почесав за ухом, спросил Тёма. – Тесно, грязно.

– Мы тут, Тёма не живем. Тут жила твоя мама, и немножко ты. Впрочем, там, где еще недавно жили мы, зимой не лучше. Наверное, это наша общая городская беда. И виноват во всем климат! – Настя улыбнулась.

– Ага! А у нас там, можно подумать, климат иной! Так же замерзает, так же тает, но ни сосулек, которые, как оружие массового поражения, целят прямо в башку, ни наростов, как противотанковые надолбы – фашист не пройдет! А все потому, что каждый – хозяин своему дому и всей округе.

Артем ворчал, аккуратно выбирая дорогу, буквально ощупывая ногой каждую кочку, чтоб не упасть. Васька у него на руках вертел головой, как птенец, выпавший из гнезда, а Настя семенила, как сороконожка: по-другому на ее каблуках не получилось бы.

Парадная пахнула подвальной сыростью, кошатиной и сгоревшей кашей. «Парадная!» – улыбнулась Настя. – Даже прос… кошками – «парадная»! Это по-питерски».

Квартира №11 была, как назло, на последнем – шестом, – этаже. Дверь, выкрашенная чем-то бурым, хлипко болталась на «язычке» замка. На косяке – десяток разномастных кнопок, рядом с которыми где карандашом, где шариковой ручкой были написаны фамилии жильцов. Под одной из кнопок прилепилась табличка с овальными окошечками, в которых были вставлены кусочки бумаги в клеточку с напечатанными на машинке фамилиями: «Петровы – 1 зв.», «Орлов – 2 зв.», «Кораблевы – 3 зв.», дальше – неразборчиво.

– Кому будем звонить? – спросил Артем.

– Не знаю, – растерялась Настя. – Это ж сколько комнат в этой коммуналке?…

– Сейчас узнаем! – Артем нажал на первую сверху кнопку, и из-за двери послышалось бульканье.

– ПалПалыч! – прокричал кто-то недовольно под дверью. – Вы, как всегда, не слышите!

– Иду-иду! – хлопнула дверь в глубине квартиры, и через минуту щелкнул замок – видно было, как «язычок» скользнул, подчиняясь ключу. А потом послышался лязг откинутого крючка.

Дверь открылась со скрипом. А как еще должна была открыться эта бурая дверь?! Со скрипом, да еще и с каким! На пороге стоял мужчина, лет пятидесяти пяти, может чуть больше, может чуть меньше, лысоватый, в трениках с лампасами и круглыми дутыми пузырями на коленках, в белой майке и в бело-сине-голубом «зенитовском» шарфике на шее. Мужчина прокашлялся, видать, хворал, и спросил:

– Вы ко мне?

– Мы к вам, – ответил ему Артем, и глазами «нарисовал» круг. – Ко всем!

– Не вкуриваю, – мужчина отступил от порога, приглашая незнакомцев. – Входите тогда.

Он не сразу понял, что хотят от него. Наконец, дошло, что люди ищут жильцов, которые жили в квартире в 69-м году.

– В 69-м?… – Мужчина пожевал нижнюю губу. – Я точно не жил. Я тут только десять лет живу.

Он перебирал соседей, загибая пальцы на руках.

Пока он вспоминал, из ближайшей к входной двери комнаты, трижды высунула любопытный нос сухенькая старушка. Она была похожа на старуху Шапокляк: высунется, блеснет в темноте глазом – одним! – в старомодных очках, и назад! Наконец, не выдержала и спросила:

– ПалПалыч! Вы ведь не один живете, и я бы попросила вас осторожнее отпирать двери незнакомым!

– Да, бросьте вы, Нонна Борисовна! Люди жили тут сто лет назад. Вот, ищут, не живет ли кто из того времени?

Бабуля выпорхнула, сверкнув в темноте круглыми очками, и присоединилась к соседу в трениках: они стали загибать пальцы вдвоем. Оказалось, что в квартире семнадцать комнат, но живут только в десяти. Остальные давно приспособлены под общие нужды – кладовую, ванную, бельевую, гардеробную.

Оказалось, что все жильцы появились в квартире после 69-го года, а, значит, никто не слышал о Надежде Константиновне.

– Но как же так? – растерянно обронил Артем. – А соседи? В квартире напротив, например?

– Ну, это вам туда и стучаться! – развел руки в стороны ПалПалыч.

Они поблагодарили его, извинились, и отступили за дверь, которая хлипко вздрогнула, притянутая изнутри мощным крюком – Настя успела рассмотреть его в полутемном дверном тамбуре.

– Что делать будем? – спросил Артем.

– Не знаю… – Настя не ожидала такого исхода. – Стучаться в другую квартиру?…

– А что? Давай стучаться! – Артем решительно нажал на кнопку звонка соседней квартиры.

Увы, и в соседней квартире не было жильцов, которые могли знать тайну рождения Артема Савельева – по документам, брата Насти Савельевой. Васька очень скоро устал от бесконечных взрослых вопросов. Ему было жарко, скучно, и он принялся хныкать, а Настя – нервничать. Наконец, симпатичная моложавая дама с третьего этажа предложила им зайти в дом напротив, в котором на пятом этаже жил некто Иван Макарович, который чуть ли не историю двора писал.

– Он у нас самый-самый старожил! Уж если кто и может что-то рассказать, то только он! – словоохотливая дама помахала пухленькой ручкой в сторону парадной, где на пятом этаже жил волшебный Иван Макарович. И они бойко пошлепали вниз. При этом Артем тихонько ржал, как лошадь, чтобы Васька не ныл.

Ивана Макаровича они нашли сразу. Он как будто уже знал, что они идут к нему, и стоял за дверью в квартиру №34, нацепив на нос две пары очков. Выслушал внимательно сбивчивый рассказ Артема, и распахнул дверь в свою комнату.

Пришлось раздеваться, и снимать обувь. От порога через всю комнату тянулись облезлые полосатые дорожки. В комнате свету белого было не видать из-за зарослей зеленых растений. Лианы, фикусы, герани, фиалки – не бог весть какая экзотика, но чувствовалось, что все это Ивану Макаровичу дорого и любо.

– … бабкино наследство, – пояснил он. – Бабка моя померла уже десять лет как тому, а мне эти джунгли оставила. Хотел выбросить или в детский сад отдать, а рука не поднялась. Понял я, что душа моей Серафимы Андреевны в этих растениях. И они откликаться начали на заботу. То цветком выстрелит кто-то, то новых листьев розетку даст. Вот так и живем…

Дед расчувствовался.

– Ну-с, давайте-ка, выкладывайте просьбу. Как, вы сказали, звали вашу матушку? Надежда Константиновна? Лаврова… Она вот в той квартире жила, – дед уверенно указал пальцем на окна квартиры через двор напротив. – Общаться не довелось, но как летописцу нашего двора семья мне немного знакома.

Надю Лаврову Макарыч почти не знал, а вот с родителями ее встречаться приходилось. Иной раз раскланивались, сталкиваясь в подворотне, а по весне бок о бок трудились на узкой полоске земли – сажали цветочки, окучивали кустики. И, само собой, на субботники выходили дружно перед праздниками.

– Потом как-то они из поля зрения исчезли, – доложил летописец.

– Мама говорила, они съехались с дедушкиной сестрой, – пояснил Артем.

– Может быть. Мне оно неведомо, – живо откликнулся дедок. – Ну, вот, а дочка ихняя, студентка, надо полагать, та самая Надежда Константиновна, вроде, как, замуж вышла. Мужа не видел. Сначала они большой компанией гуляли, все с гитарами, с песнями, й-эх! Да! Ну, вот, а потом она уж все одна была, и дитё родила. Бабки тогда по парадным долго шептались. Тогда ведь без мужа не принято было детей заводить, вроде, как, нагуляла девка дитё. Но не долго пересуды про нее ходили – уехала она с концами.

– А не могли бы вы поподробнее про компанию рассказать, в которой ее видели до того, как она… ну, как родила! – Артем покраснел, будто и сам жил в том времени, когда ребенок, рожденный без отца, был стыдом для всей семьи.

– Компания… Девушек было не так много. Парни громкие очень. Пели песни Высоцкого хрипло, и еще какие-то, незнакомые, или магнитофон включали в комнате, выставляли на подоконник, и снизу подпевали. Но не хулиганили. Иной раз читали стихи. На скамейку с ногами забирались и, как поэты, читали. Подвывали даже! Чудно! А больше что скажешь?! Плохого – ничего…

– Не густо, – подвел итог встречи Артём, когда они покинули дом, и отчаянно скользя по дворовой наледи, отправились к автостоянке.

– Ага! Не густо, – согласилась с Артёмом Настя. – Будем искать…

Ответ пришел неожиданно, как это иногда бывает.

Спустя две недели после неудачной поездки в Колокольный, Настя отправилась в город по делам: сберкасса, банк, почта.

Подруги Ритульки дома не было. Зато были следы пребывания в доме мужчины – в прихожей на коврике Настя обнаружила симпатичные тапочки, а на кухне в мойке две чашки – большая и маленькая. Возможно, что какие-то следы нашлись бы еще в ванной и спальне, но Настя не проявила любопытства. Хватило того, что увидела. «Молодчина, Ритка! Личную жизнь налаживает!»

Настя включила чайник, приготовила чашку и достала из коробки пакетик ягодного чаю. Пока вода закипала, решила сделать звонок Ивану Ивановичу Старикову, своему бывшему завлабу.

– Настенька! – отозвался Иваныч сквозь детские вопли. – Рад! Рад тебя слышать! Как ты? Где? Рассказывай! Я только сейчас с трубочкой уйду в кабинет…

Послышались шаги, исчез в трубке шумный фон, и стало тихо.

– Ну, вот! Внуки, знаете ли, расхворались, сидят дома, спасения от них нет! Не поверите: закрываюсь на ключ в кабинете, так они воют под дверью! И я, если честно, сомневаюсь, что эти архаровцы болеют! Но жена с дочкой утверждают, что именно так! Вот и приходится терпеть!

Настя коротко рассказала о себе, о детях, о брате и о карпятах кои, которые вымахали в здоровых карпов, и на зиму пришлось им отдать бассейн в доме.

– Но это временно, Иван Иваныч! Тёма… Он, знаете, такой выдумщик! Он уже придумал, как можно будет устроить для них водоем в зимнем саду – в океанариуме подсмотрел идею! А еще мы узнали, что их можно кормить манной кашей, и ребята с удовольствием это делают. Так что, варим кашку, разливаем по бутылочкам с сосками и забавляемся!

Они поговорили еще о том и о сём, и Настя рассказала про историю с братом, и про то, как искали следы его матери, да ничего толкового не нашли.

– Иван Иваныч, а вы ведь немного знали моего папу…

– Аркадия Казимировича-то? Конечно, знал. Ну, не дружили, нет, но в одних компаниях бывали.

– А, может быть, вы что-то вспомните? Можно, я приеду к вам поболтать?

– Настенька, да какие вопросы?! Буду только рад!

Настя глотнула остывшего чаю – на поверхности только что мухи на коньках не катались! – и помчалась на другой конец города, на Гражданку, в гости к профессору Старикову.

Домой вернулась уже запоздно. Пока добралась, у нее телефон раскалился от звонков и жалобно попискивал – батарея почти села. Звонил Тёма, звонила Ритуля, Иван Иваныч, и Сережка с Васькой. Последний звонок был от бывшего мужа, Антона Сибирцева:

– Настя, Насть! Ну, наконец-то! Ты, как министр – не дозвониться! Насть! Мы соскучились! Девки к вам хотят!

Настя услышала, как на заднем плане Антону поддакивает Лена, и повизгивает Ксюшка.

– Антоша, давайте встретимся, приезжайте! Адрес я сообщу завтра, сейчас отключится трубка!

Ответить бывший муж не успел – трубка «села» окончательно. К счастью, Настя уже въехала в поселок и повернула на свою улицу, и тут же увидела бодро марширующего вдоль забора Артёма, в белом овчинном полушубке и в валенках с галошами.