Текст книги "Когда я стану бабочкой"

– Таки он сказал за то, шо хочет тебя найти, Вениамин! Веня, скажи, тебе знаком Арс Берг – он же Арсений Пилиримов, писатель в прошлом, а в нынешнем – американский гражданин?! – пытал Веню Самуиловича его троюродный племянник Лёва Михельсон.

– Еще бы мне не был знаком этот поц! – подпрыгнул Веня. – Пропал, как… Нет такого слова ни в русском, ни в иврите, чтоб было точное попадание! И как же мне теперь найти его?! Вы хоть запомнили, что это за программа?!

– Веня, ты считаешь, шо мы выжили из ума? А мы таки не выжили еще из ума, и едва услышали, как этот Арс сказал за тебя, сразу схватились за… Та не пугайся, Веник! Ну за шшо может схватиться добропорядочный еврей, услышав такое сообщение?! Та за карандаши и письменные приборы, и записали для тебя телефон сына этого писателя! А шо, Веня, он, таки, и, правда, был писателем? Тогда он богатый человек, Веня! Он живет в Америке! Веня, если б я не был стар, как дерьмо мамонта, я бы тоже отправился в Америку!

– … таскать дерьмо по берегу! – Весело подсказал родственнику Веня Самуилович, который никогда за словом в карман не лез. – Чей-чей телефон вы мне записали, сына? И вы ничего не путаете?!

– Мы, таки, ничего не путаем, Веня! А ты такими подозрениями обижаешь всю свою родню до седьмого колена. А между тем, тетя Ада записала, как зовут сына этого писателя Берга. Скажи, Веня, а судя по фамилии, он – наш человек? Ну, не говори! Мы и сами догадались! Хотя у его сына совсем другая фамилия. А дядя Изя записал номер телефона.

– Лёва! Умоляю – диктуй уже номер!

– Диктую. Но, Веня, поклянись, что ты потом все-все расскажешь!

– Клянусь! Лёва, не тяни резину!…

– Веня, умоляю! Не дерзи! И не уточняй, за какую резину ты тут говоришь!

Вот так Вениамин Самуилович узнал о том, что у Арса Берга в Петербурге есть сын. Он решил не звонить ему, а собрался лететь в Россию.

– Ты сошел с ума, Веник! Ты забыл, что с тобой там сделали?! Так если ты забыл, то мы тебе напомним! – гудела, как пономарь, бывшая жена Вениамина, Эстер. Они развелись сто лет назад, но сохраняли добрые супружеско-соседские отношения.

– Ты будешь мне напоминать, женщина, что сделали там со мной?! – Веник хохотнул. Он гордился своим прошлым, и не стеснялся того, что из-за «самолетного дела» он чуть не загремел на нары. Досадно ему было за то, что в последний момент кто-то решил, что он мелкая сошка, и его просто выкинули из страны. Это очень обидело Веню Самуиловича. Ну, могли бы и в психушку уложить, или, на худой конец, подержать в СИЗО, а его вышвырнули за ненадобностью, и всё!

Он горевал из-за этого больше, чем из-за неудачного замужества дочки Сони, которой попался в мужья наглый и никчемный поц Вадик Габриэлов. Как-то мало он был похож на еврея! И Веня с Эстер усомнились неоднократно в том, что он не купил израильское гражданство хирургическим путем!

– Гаврилов он! Чует мое материнское сердце – Гаврилов! – Причитала Эстер, а Веня выводил зятя на мужской разговор, да только безрезультатно. Зять ухмылялся и готов был представить главное доказательство во всей красе. И Соня топнула ножкой, и пригрозила родителям истерикой, и они сдались.

Это ли не горе для мамы и папы?! Любовь зла! Ох, так зла, что порой полюбишь, черт знает что, притворившееся добропорядочным евреем!

Но даже это событие в семье Самуиловичей не затмило главную боль Вени. Получалось, что их, диссидентов, в СССР серьезно не воспринимали и ни во что не ставили, если вместо наказания отпустили на все четыре стороны. Так Веня оказался на исторической родине, в Кесарии вместе с бабушкой, которая его вырастила. От злости и обиды Веня вгрызался в учебу – изучал иврит.

А потом увлекся историей страны, археологией, и сумел добиться на этом поприще хороших результатов, работая на раскопках театра в Кесарии, где были найдены памятники, подтверждающие реальное существование прокуратора Иудеи Понтия Пилата. Того самого! Так как в римских префекторах другого Понтия Пилата не было.

Прочитав кусочки из таинственного романа Булгакова «Мастер и Маргарита» еще в СССР – они гуляли по Москве в перепечатанном на старенькой пишущей машинке варианте, изрядно порубанные редактором «толстого журнала», – Веник в Израиле не пожалел денег и купил у букиниста книгу, вышедшую в Париже в 67-м году. Позже выяснилось, что в ней не был представлен истинно булгаковский текст. Настоящий роман, которого не коснулась рука цензора, вышел позже, в Германии, и его Вениамин Витальевич тоже сумел приобрести.

Он посвятил свою жизнь совсем не научной деятельности – выискиванию «блох» в романе, сверке событий истинных, которые потихоньку открывали историки и археологи, с событиями, о которых рассказал автор скандального романа.

В Союзе он запросто мог бы на докторскую диссертацию насобирать на развалинах Кесарии Палестинской. В Союзе – да. Но не в Израиле, где теплые места были заняты задолго до того, как на землю предков пожаловал Веник Самуилович. Поэтому Венику уютнее было с покойниками – прокуратором Пилатом, царем Иродом, летописцем Флавием, историком Плинием, чем с собственными родственниками, и уж тем более – с коллегами.

Впрочем, Вениамин Витальевич занимался всем этим, что называется, «для себя», не стремясь представить миру труд, который был его увлечением. Он тратил на него все свое время, зарываясь все больше в трудный для понимания текст Мастера, отдавая своему непростому хобби все свое время. Он приходил в восторг от самой первой фразы романа, которую вставлял в свою речь и к месту, и не к месту:

– «Однажды весною, в час небывало жаркого заката, в Москве, на Патриарших прудах, появились два гражданина…»

Когда-то он загорелся мечтой написать роман о романе, подкрепив его собственными находками, но, как это часто бывает, мечта осталась лишь мечтой, так как труд писательский его совсем не увлек. Куда приятнее было ему оставаться хранителем тех авторских и исторических тайн, которые удалось откопать. Тайны – это вам не клады с драгоценностями, не монеты и свитки, которые надо отдать музею. Это был его кесарийский чемодан тайн, который не надо было вытягивать из-под кровати и протирать на нем пыль.

Когда крупнотелая Эстер ругалась с Веней, она поминала недобрым словом это его увлечение, которое «ни украсть, ни покараулить», которое не приносит ни денег, ни славы, за которое следовало просто убить еврейского кормильца. «Так бы вот и дала поперек!» – говорила Эстер и замахивалась на мужа тряпкой. Потом, когда они мирно расстались, она порой пыталась укусить исследователя за больное, но он с улыбочкой говорил ей:

– Киш мир тухес!

И скандал утихал.

Жизнь Веника Самуиловича давно была размеренной, расписанной строго по дням недели. Кино про животных – вне расписания. В самый жестокий хамсин он не выходил из дома, как советовали врачи всем пожилым людям, а сидел под кондиционером, попивая минералку, которой запасался заранее, и терпеливо ждал, когда знаменитый кесарийский средиземноморский бриз победит горячий ветер аравийской пустыни.

Дети выросли, внуки тоже. Венику они не досаждали своим присутствием. Он по мере своих возможностей спонсировал их и одаривал подарками к праздникам.

С Эстер у Веника сложились добрые отношения, в основном, телефонные. Правда, Веня мог и гвоздь забить в стену под картину, а Эстер приглашала его поужинать. При этом Веня ходил неделю с забинтованным пальцем, а Эстер потчевала его яичницей-глазуньей, которая обрыдла ему еще в пору его жениховства. При этом они беззлобно подкусывали друг друга, ссорились, шутя, и любили друг друга, как и раньше. Но когда им предлагали плюнуть на штампы в паспорте и «сойтись», чтобы снова жить одной семьей, Самуиловичи объявляли бойкот всей родне, потому как посоветовавшие такое были врагами – не меньше! Порой и телефон не выдерживал их семейных баталий, и если бывшей супруги было «слишком много», Веня аккуратно нажимал на кнопку отбоя и говорил с улыбочкой:

– Поцелуй меня в задницу, Эстер Абрамовна! Киш мир тухес, целых два раза, и никаких гвоздей!

Идею с поездкой в Россию многочисленная родня Веника и Эстер восприняла с ужасом. Дядя Изя позвонил, и сказал племяннику, что если б он знал, к чему все это приведет, он бы ни за что не стал записывать телефон сына этого «писателишки-поца» Арса Берга, который окопался благополучно за океаном в Америке, живет себе там, в ус не дует: ни тебе хамсина горячего в голову, ни тебе арабо-израильского конфликта в ребро!

– Веник, деточка! Ты хоть знаешь, куда ты едешь?! Что ты знаешь за сегодняшнюю Россию?! Ну, поменяла страна название, но ведь порядки и законы в ней остались прежние! И этот город – Ленинград, – эта «колыбель революции», – что ты за него знаешь?! Тебя снимут с самолета в аэропорту и отправят прямиком в «Кресты»! Ты знаешь, деточка, что такое «Кресты»?!

«Деточка» Веник, которому было почти семьдесят, таки знал «за Кресты»! И, хохотнув, загнул своему девяностолетнему дяде, что место это знаменитое, в котором и приличных людей побывало немало!

– Ты еще расскажи дяде Изе за то, что там сидели такие каторжане, как Керенский, Милюков и Троцкий! Это были другие времена, деточка! Совсем другие! Дядя Изя их хорошо помнит, да…

Дядя Изя уходил в воспоминания о других временах, и забывал, что главная его задача – уберечь неразумного племянника от глупейшей затеи. Впрочем, Веник был точно таким же, как вся его родня: упертым, настырным, и уступать никому не собирался. Зато у него уже был собран чемодан и одной ногой он уже был в Тель-Авивском аэропорту Бен-Гурион, из которого до Петербурга летали самолеты.

Четыре с половиной часа в воздухе, и самолет приземлился в снежной круговерти Пулково. Венику не нужны были хитровыделанные аэропортовские таксисты. Он сто лет не был в этом городе, но хорошо понимал, что есть вещи неизменные. Например, такси. Таксисты, почуяв шуршание «зелени» в кожаном портмоне, сделают стойку и покажут двадцать четыре вставных зуба, из которых половина – железные. Они готовы будут везти тебя хоть до Москвы по бездорожью. Только плати! До отеля?! Ну, можно и до отеля! «Домчу без пробок, короткой дорогой»!

– Да какие пробки, сынок?! – с характерным акцентом возразил Веня Самуилович, запахивая поплотнее тонкое кашемировое пальто и укутывая шею теплым вязаным шарфом с длинными кистями.

В нем за версту можно было узнать иностранца.

– Какие пробки, сынок, в это время суток?! Ну-ка, скажи честно, за сколько довезешь до гостиницы «Москва»?

– «За сколько» – чего?! – поинтересовался таксист. – Минут или долларов?

– Молодец, соображаешь!

– Ну-у-у-у-у, скажем, за час и за двести долларов!

– А триста не хочешь?!

– Не, мужик, ты явно реалий наших не знаешь, – начал было заливать водила, но Веник крепко взял его за пуговицу, хотя было желание – за нос, и, покрутив ее, сказал с презрением:

– Твоя мамка, сынок, еще в пеленки писала, когда я в этом городе знал каждого таксиста, и они уважали Веню Самуиловича. Впрочем, они всех тогда больше уважали, а ты сегодня не то, что меня, … ты и себя не уважаешь. Поэтому, сынок, киш мир тухес, два раза! А дядя Веня доберется на общественном транспорте, и ножками прогуляется. Хоть и холодно у вас тут! У нас тут…

Он повернулся резко, и пошел к остановке маршруток, оставив таксиста без последнего слова. У него хватило сил только показать гостю Северной столицы средний палец в спину, но Веня этого не видел, посему и суета была совершенно напрасной.

Все это Вениамин Витальевич Самуилович рассказывал Насте и Артёму, да все с шутками и прибаутками, так что они смеялись от души, хотя беспокойство никуда не ушло: телефон Арсения Пилиримова молчал.

– Да уехал куда-нибудь по делам! – успокаивал их Веня. – Туда, откуда позвонить проблематично!

– А что, у нас еще есть такие места? – недоверчиво спросила Настя.

– Ну-у-у, я точно не знаю, но все может быть!

Вениамин Самуилович записал телефон Арса Берга в Ливингстоне, переночевал у Савельевых и на следующий день уехал. Его уговаривали остаться, но Веня сослался на дела.

– Раз уж выбрался в Ленинград… Простите, в Санкт-Петербург – никак не привыкну к этому названию… Раз уж выбрался сюда, надо еще побывать кое-где, и очень хочется погулять по городу.

На самом деле, никто нигде Веню не ждал. Все, с кем он общался когда-то, были далеко от этих берегов. Некоторые совсем-совсем далеко, и встретиться с ними он сможет уже только в другой жизни…

Да…

У Веника было ощущение, что он опоздал. Если выразить в цифрах, то на девяносто девять процентов опоздал, и оставался лишь один процент надежды. Он не мог себе ничего объяснить, но всегда все чувствовал. И гулять по любимому городу ему не хотелось. Пока летел сюда, пока устраивался в гостинице, пока ехал к Савельевым, – хотел. Он представлял, как выйдет поздним-поздним вечером на освещенный Старо-Невский, да пройдет его весь до Московского вокзала, а там сядет на троллейбус – вот номер забыл начисто! – и поедет к Дворцовой, да через мост – на Васильевский остров…

А как узнал, что Арсюша куда-то пропал, тут и удушило его предчувствие плохое, оставив надежде лишь короткий хвостик. Улыбался хорошим людям – Тёме и Настеньке, с мальчиками их шутил, а внутри все паутиной черной затянуло.

Смотрел на Артёма и видел в нем Арсюшу, только постаревшего. «Сколько ж нам было, когда дорожки у нас в разные стороны разошлись? Мне – двадцать шесть, а Арсений на три года старше. Значит, двадцать девять. А Артёму сегодня сорок с небольшим. Нам в том возрасте сорокалетний мужик стариком казался! Вот ведь как бывает-то! А сегодня я сам дедушка против Тёмки! Да…»

В отеле он отобедал в ресторане. Там можно было хорошо отдохнуть, посидеть за бокалом хорошего вина, но Веня Самуилович спешил.

Он прикинул, как короче добраться до городка Ливингстон штат Монтана в США. «Добраться» – не значило попасть туда, нет. Вениамин Витальевич должен был найти самый короткий телефонный путь. Это не так просто, но так у них делается всегда. Всегда кто-то знает нужного человека, который приведет к следующему нужному человеку, и так по цепочке, от одного к другому передадут в Ливингстон нижайшую просьбу Вени Самуиловича: найти в этом маленьком американском городке дружка беспокойной ленинградской юности Веника – писателя Арса Берга – Арсения Пилиримова. А что делать, если была к этому человеку только тоненькая ниточка – мобильная связь, которая оказалась совершенно ненадежной и оборвалась в какой-то момент, и Арс Берг стал совершенно недосягаем.

Уже через два часа Веня Самуилович знал, что в Ливингстоне проживает немногим более семи тысяч жителей, и изобретателя велосипедов – Арса Берга, в городе хорошо знают. А еще через час полицейские нашли его.

…Хорошие полицейские работали в маленьком городке Ливингстон. Не равнодушные. Вениамин Самуилович понятия не имел, кто и что передал в полицейский участок, но славные парняги из американской полиции, видать, тут же погрузились в свой автомобиль, и поехали в дом, где жил единственный не только на весь город и штат, но, наверное, и на всю Америку, изобретатель специальных велосипедов.

А на звонки им никто не открыл, хотя в доме горел свет. И тогда они вошли в дом, как положено полиции – без особого на то приглашения.

…Арсений Пилиримов полулежал в кресле, склонив голову к правому плечу. Будто спал. Но в кухне жалобно мяукал кот красивой голубой с полоску масти, и испуганно заглядывал в комнату: так ведут себя животные, когда знают лучше людей, что в жизни хозяина поставлена точка. Большая и жирная.

Полицейский приложил два пальца к шее, но бьющуюся живую жилочку не нашел.

И началась привычная суета, которая бывает в таких случаях: приехал врач, за ним – специальный транспорт, и к вечеру Вене Самуиловичу в Россию через десятые руки в обратном порядке пришло сообщение о том, что гражданин США Арс Берг скончался от обширного инфаркта. И от себя неизвестный абонент печально добавил:

– Ваш друг скончался во сне. Может быть, это успокоит вас: он улыбался в этот момент…

Вениамин Витальевич поблагодарил того неизвестного, кто оказался крайним в этой цепочке, и попрощался, записав, необходимые для связи с полицией, телефоны далекого американского городка Ливингстон.

Двух дней хватило американским полицейским, чтобы выяснить, что близких родственников у Арсения Пилиримова не было. Никого не было, кто бы мог побеспокоиться о его дальнейшей судьбе, то есть распорядиться о захоронении.

– Что делать будем? – задал вечный вопрос Веня Самуилович. В доме Савельевых было тихо. Даже Васька понимал, что случилось что-то непоправимое, и был тише воды и ниже травы – рисовал, сидя на низеньком стульчике в своем уголке, высунув от старания язык.

Настя накрыла на стол. Выпили по рюмке – по русскому обычаю, не чокаясь, на помин души новопреставленного Арсения. К фотографии на столе поставили рюмку, накрытую кусочком хлеба.

– Что делать? – Артём беспомощно развел руками. – Я не знаю…

– Ну, ребята, давайте тогда я вам предложение сделаю: пусть Арсюшу кремируют и урну нам пришлют. Тогда мы тут его и захороним. Сделают все быстро, груз авиапочтой или с нарочным переправят. Нам только надо решение принять на сей счет. Ну, как?…

– Тём… – Настя накрыла своей ладонью руку Артёма. – Решай ты.

– Да… Наверное, так будет правильно, – Артём плохо понимал, как и что делать, но решать и в самом деле надо было ему.

Как-то все это не правильно было, не так, как надо. Ведь только-только разгадали эту тайну мамину, тайну рождения его, Артёма Савельева. Он и не Савельев на самом-то деле, а Пилиримов. И не Аркадьевич, а Арсеньевич. Отцу, наверное, было бы приятно, если бы он взял его фамилию и отчество. А он ничего не успел.

– Ну, тогда я звоню, и говорю о нашем решении, – Вениамин Витальевич поискал в телефоне нужный номер, дождался соединения и поздоровался.

«… Как странно… Еще совсем недавно мы смотрели фильм, в котором впервые увидели моего отца, – думал Артём, глядя на то, как говорит по телефону с кем-то неизвестным в далеком Ливингстоне Веник, Вениамин Самуилович, у которого Самуилович – не отчество, а фамилия. – Был такой красивый день в этом самом Ливингстоне – осенний, теплый, с желтыми и красными листьями кленов, которые такие же, как у нас в России. И Арс Берг думал, что оператор и корреспондент приехали к нему, чтобы снять фильм об изобретателе велосипедов. Интересно, а как теперь будут без него те, кому он своими изобретениями дарил свободу?… И как буду я без наших ежевечерних переговоров?… И почему так?! Кто там наверху решает вот так жестко: поманить и тут же все оборвать?!»

Артём был раздавлен сообщением, которое принес в его дом Вениамин Витальевич, Веник, лучший друг юности его отца. Конечно, здорово, что он приехал. Если бы не он, то трудно сказать, что бы стал делать Артём, сколько бы времени ждал известий из Ливингстона, и большой вопрос – дождался бы или нет. А с ним, с Веником, они на исходе третьего дня уже решали, как быть…

Мысль у Артёма споткнулась. «Как быть» … с чем? Еще вчера живой Арсений Пилиримов сегодня уже на языке протокола – «тело», и слово это такое страшное! Хоть они не были близки с отцом, не пожали в жизни руку друг другу, Артём верил, что это скоро будет, и даже представлял – как это будет. И вдруг – «тело», и язык не поворачивался сказать как раньше «батя», и уж тем более трудно примириться с тем, что близкий человек находится совсем в другом состоянии.

Вроде, проходил все это, с мамой. Но вокруг него тогда было много людей. Какие-то незнакомые женщины из библиотеки, где мать работала, соседки – вся улица пришла провожать Надежду Константиновну. А тут – Америка! И если бы не Веник…

– … Кого она привезет?! Кота?! – услышал Артём, и увидел удивленно подпрыгнувшие вверх брови Вени Самуиловича. – Ну, хорошо-хорошо! Да, мы все поняли. Ждем вашего контрольного звонка, и готовы встречать урну с прахом и …кота!

Он закончил говорить, обвел всех присутствующих взглядом:

– Папенькиного кота вам, извините, привезут. Как единственным заявившим о себе родственникам. У них порядок такой.

Через два дня Савельевы и ставший им таким родным и близким Веня Самуилович встречали в аэропорту Пулково необычный груз. Его везла представительница Красного Креста волонтер Глорис Уорни. Ее не сложно было опознать среди пассажиров: чернокожая американка в куртке с красным крестом и с бейджиком «American Reg Cross».

Она залопотала по-английски, и Веня Самуилович, как мог, немного коряво, но старательно переводил:

– Она летит в Афганистан с волонтерской миссией, но у нее несколько попутных дел по линии Красного Креста в России, поэтому ей ничего не стоило взять такой важный для нашей семьи груз. Она выражает нам соболезнование в связи с большой утратой, и передает нам квитанцию, по которой мы можем получить багаж – два места. Живое и …мертвое… Тьфу ты! Ну, в общем, урну с прахом и клетку с котом!

Веня активно потряс руку волонтерше Красного Креста, которую она протянула дружелюбно, сверкнув светлой ладошкой и белозубой улыбкой.

– Вот народ! – Веня протискивался сквозь толпу к служебному входу багажного отделения. – Улыбаются! Всегда! Нет, надо было мне тогда рвануть в Америку. Жили бы рядом в с Арсюшей, дружили, жизни бы радовались, и так же бы демонстрировали всем достижения американской стоматологии, даже на похоронах! Так нет же! Занесло меня на родину предков! Думаете, там сильно улыбаются?! Это вы тут над каждым моим словом хихикаете! А там даже свадьба – это повод поплакать! А то! Невеста лишается невинности, жених – свободы… Ну, вот как-то так.

По квитанции им выдали небольшой ящик, в который была упакована урна с прахом, и огромную переноску с дверцей-решеткой, за которой прятался серо-голубой полосатый красавец Бой.

На выходе из аэровокзала Настя замешкалась, затормозила, потеряла из виду Артёма и задержала спешащих на улицу пассажиров с вещами. Ее подтолкнул сзади кто-то нетерпеливый, и она недовольно дернулась, обернулась, и встретилась глазами с торопыгой. Только хотела высказать свое «фи!», как он ей улыбнулся своей очаровательной улыбкой, и Настя улыбнулась в ответ:

– Денис! Денис Григорьевич! День добрый!

Это был Денис Никольский, бывший Настин начальник, фирма «Куколка».

– Настенька! А я уж думаю: узнаете или нет? Что вы, как вы? Прилетели откуда-то?

– Я? Нет, я посылку встречала.

– Я тоже! – Никольский кивнул на пакет, в котором угадывалась большая коробка.

– Бабочки?

Никольский хитро улыбнулся и кивнул:

– Они! Жаль, Настенька, что вы не с нами! Не хватает мне ваших очумелых – в смысле «очень умелых»! – ручек! Возвращайтесь, а?! Мы с вами такой бизнес замутим!

– Не-е-е-е-е-т, Денис Григорьевич! Для меня это – пройденный этап. Не мое.

– Жаль! Очень жаль! Ну, если надумаете – я с радостью вас снова возьму на работу.

– Спасибо! Вы уж постарайтесь не ублажать всяких… любителей редких бабочек, – грустно сказала Настя напоследок. – Пожалейте природу! Знаете, равновесие в природе – это такая хрупкая вещь…

– Ну, Настенька! На наш век этого добра хватит!

Настя не ответила. Ну, что тут ответишь?! Не понимает он ее. А она его не понимает. Бывает так, когда два человека говорят на одном языке, а вроде как на разных, да еще на редких – туземных наречиях, которым и переводчиков не так просто найти.

– Прощайте! – коротко кивнула Настя, и нырнула в образовавшуюся между пассажирами щель. «Я все равно ничего бы не смогла изменить. Ничего! На век Дениса Никольского этого „добра“ хватит! Ну, а как там дальше будет – ему плевать. И о каком равновесии в природе я пытаюсь ему что-то рассказывать?!… Ему нет никакого дела до природного равновесия».

Настя вынырнула из толпы, и ее окликнул Артём:

– Настюш, мы потеряли тебя! Давай скорее!

– А Веник где?

– В машине уже. Котяра-то здоровый! Венику руки вывернул этот «америкен бой»!

Дома кот спрятался за диваном, и переговаривался из укрытия с хозяином положения Филимоном. «Разговор» был серьезный: начинался с глухого ворчания и заканчивался визгливыми бабьими воплями.

– Не передрались бы! – озабоченно шептала Настя, боясь вспугнуть котов. – А по Скайпу общались, как родственники! Парни, придется как-то притираться!

Веня Самуилович взялся открывать ящик с урной. Артём наблюдал за происходящим, и ему казалось, что все это происходит не с ним, а будто смотрит он кино, в котором герои разыгрывают не вполне правдоподобную историю. Еще вчера один из героев был живым и здоровым, писал рассказы, изобретал велосипеды, шуршал осенними листьями в парке, небом голубым любовался. Жил – вот так, одним словом, просто жил.

И вот все, что от него осталось. Посылочка, в которой привезли урну с прахом. Вся жизнь прахом!

Урна оказалась необычной – в форме древней книги с закладкой.

– Это я выбрал, на сайте, – Веня погладил урну. Она оказалась теплой. Материал на кожу похож – может и в самом деле кожа? На широком корешке тусклым золотом выведено: «Арсений Пилиримов – Арс Берг». Красиво.

– Арсюша бы порадовался! Он же писатель, а о книжке, наверное, и не мечтал! Прошу простить меня за черный еврейский юмор, но Арс, как никто другой, меня понял бы! Лучше юмор черный, чем слезы – это я вам точно говорю. Покойники – они не любят, когда их слезами-то поливают. Они ж в другой жизни, в хорошей. Порхают души у них, как мотыльки, с одуванчика на колокольчик, нектар пью, да амброзию кушают. Вот!

Артём посмотрел внимательно на Веню, будто прозрел после вековой слепоты. Веник смутился:

– Тёмик, ты не обиделся? Не обижайся, сынок! Не надо! Мне вот тут вот, – Веня прихватил себя за сердце, – вот тут вот… так больно, как ты себе и не представляешь! Но я верю, что в жизни загробной у всех все хорошо и славно. Я просто очень хочу верить в это, сынок…

– Веня, … дядь Вень, можно так?

– Да хоть горшком назови, сынок!

Настя, видя, какой разговор назревает у мужиков, живо собрала на стол: помянуть – закусить да выпить.

– Дядь Вень, – снова начал Артём. – Я, как всё это у нас случилось, сразу решил: захороню батю к мамке. Если любили они друг друга – а я верю, что любили, то и лежать им вместе. То-то мама обрадуется, что вернулся ее Арс Берг! А сейчас услышал от тебя про души, которые мотыльками порхают, и понял, что сделать надо. На волю надо отпустить душу бати моего, Арсения Романовича Пилиримова, писателя Арса Берга, изобретателя велосипедов из американского городка Ливингстон, штат Монтана. На волю…

Эпилог

Комар зудел прямо над ухом, изводился, не желал улетать. Хорошо, не жалил! Артём сунул голову под подушку, но комар продолжал зудеть, и делал он это так виртуозно, что в другой момент его бы медалью наградить за исполнение песни, но не ранним же утром! И не в воскресенье, когда только и поспать после жутко напряженной недели.

Неделя у Артёма была – не пожелаешь врагу! Навалилось с понедельника и разгребал он это «навалилось» до субботы. На ферме устанавливали новое оборудование, и хоть работали у него люди не случайные, но, как это всегда бывает, вместо двух дней по плану – неделя! Вылетела неделя псу под хвост. И деньги другие, не те, на которые рассчитывали. А все потому, что базарная цена со своей всегда не сходится!

Но главное – вымотался так, что приползал к полуночи едва живой. И воскресенья ждал, как второго пришествия Христа. И вот на тебе – комар! И ведь не поймать, потому что комарика слышно, но не видно. Куда хуже, когда уже не зудит. Не зудит, значит уже кровь пьет. Обчешешься потом…

– Зуди-зуди… – Пробормотал Артём, зарываясь глубже под подушку.

– Тёма! Тё-ё-ё-м… – Настя потрясла Артёма за плечо.

«О, Господи! Вразуми женщину! – Артём попытался проснуться, но проснулась у него лишь какая-то часть мозга, которая услышала, как любимая женщина тихонько назвала его по имени, а для любого человека нет слаще слова, чем его имя. – Настя – не комар! Ее не пошлешь далеко, и не прихлопнешь! Настя – это…»

– Настя, я люблю тебя, и я не могу сказать тебе, как комару: «Убью!», но я хочу напомнить тебе, что сегодня воскресенье! – промычал под подушкой Артём, наверняка зная, что Настя его не слышит. Мычанье невразумительное и только.

– Тёмочка! Прости, пожалуйста… – Настя опять потрогала его за плечо. – У тебя телефон надрывается… где-то! А где – я не могу понять! А звонит кто-то очень настойчиво! Ну, ответь, и спи дальше!

«Не комар, стало быть, а телефон. Нет, все-таки женщина – существо нужное, хотя порой просто невыносимое!» – размышляла проснувшаяся часть мозга Артёма Савельева, а рука его уже привычно шарила по поверхности низкой прикроватной тумбочки – шлеп-шлеп – пусто, шлеп-шлеп – снова пусто!

Тут до него дошло, что уже ночью он пытался отключить звонок своего мобильного, но по всему выходит, не отключил, да еще и потерял. А кто-то неугомонный все названивал и названивал, нарушая спокойствие воскресного майского утра.

Наконец, телефон нашелся – в недрах безразмерного пододеяльника. Не выныривая на поверхность, Артём нажал кнопку приема звонка, и услышал знакомый голос:

– Тёмочка, сынок! Ты когда-нибудь сведешь меня с ума! Это Веня! Дядя Веник из Израиля! – запричитал в трубке Вениамин Витальевич Самуилович. – Я хочу знать, как дела у вас с Настей? Ах, да! Я же ж забыл про пароль: «Одуванчики уже зацвели?!»

– Ох, дядь Веня! Что ж вам в такой час да в ваших палестинах не спится-то? – проворчал беззлобно Артём.

– А в такой час, сынок, мы не пьем, потому нам и не спитЬся! – скаламбурил Веня, напомнив о том, что он как был Веником, так Веником и остался. – Так что там с цветочками?

Артём зевнул сладко.

– Да нормально все с цветочками! Весна! И уже даже летом пахнет!

– И что ты скажешь мне за мой приезд?

– Дядь Вень, какие вопросы?! Собирайся! Ждем! Встретить готовы, хоть завтра! – Артём прикрыл глаза, и представил, как сейчас нажмет кнопочку отбоя, и не просто завершит разговор, а отключит телефон. До обеда, как минимум, и устроит себе хороший «досып»!

– «Завтра»! – передразнил его Веня Самуилович. – А сегодня – слабо?!

Артём не нашел ответа, и Веня понял, что загнал его в тупик.

– Шучу я, сынок! Шу-чу! Я прилечу через неделю.

Артём с облегчением выдохнул. Проснувшаяся половинка мозга после Вениного сообщения о прилете уже команды подавала: вставай, одевайся, в аэропорт собирайся!

– Дядь Вень! Ну, и шуточки у тебя… Чисто еврейские!

– А шо такое, сынок?! – продолжал шутить Веня Самуилович. – Я таки разбудил тебя?! Так в Петербурге на час больше, чем в Израиле!

– Да вымотался я, дядь Вень! Какая-то неделя чумная была, включая субботу, – Артём не удержался и зевнул. – Вот, видишь, сплю еще!

– Все, сынок, отбой разговору! А через неделю я у вас. Рейс 4117, из Тель-Авива, в Пулково в 17—15! Встретишь?