Текст книги "Когда я стану бабочкой"

Настя не выдержала:

– Никита, прикрой рот! Тебя дети слышат!

Никита вздрогнул, попытался сфокусировать взгляд и, наконец, увидел и Настю, и мальчиков, и Антона с Леной. Он сковырнул ботинки, и Настя увидела дырку у него на носке. Дырка эта сделала Никитоса жалким каким-то, неухоженным.

Никита судорожно вздохнул, улыбнулся и произнес:

– О-о!!! Какие люди! Родственнички!

– Не паясничай! – оборвала его Настя.

– «Высокие… Высокие отношения!» – выдал Ник фразу из кино. – Классика жанра!

Антон скривился: не мог никак понять, почему Настя терпит, почему не попрет этого гражданина к… маме его!

Никита хотел, было, еще выступить, но Настя приоткрыла двери в его комнату, и слегка подтолкнула болезного супруга.

Антон с Леной от чаепития отказались, стали скомкано собираться домой.

– Насть, я так понимаю, ты больше на эту бабочкину ферму не выйдешь работать?

– Правильно понимаешь. Какая уж теперь работа?!

– Ладно, что-нибудь придумаем. Пока вот возьми, – Антон достал из внутреннего кармана пиджака конверт. – Бери-бери! Это, скажем так, алименты, за несколько месяцев.

Настя понимала, что это Антон больше для отвода глаз обозначил. Все-таки, замечательный муж у нее был, правду сказала Лена. Да Настя и сама это знала. Но что делать, если на смену любви пришла дружба, и они стали дружить, как это раньше принято было говорить, «домами».

Гроза в доме у Насти разразилась ровно через неделю. С утра она резко поговорила с Никитой, который себя третий день «чувствовал плохо». От ее упреков муж почувствовал себя еще хуже, что и высказал грубо и громко.

Настя внимательно посмотрела на него, отчего Никитос внутренне поежился, а внешне не показал виду, и даже нагло спросил:

– Обед есть?

Настя от наглости его опешила, но ругаться очень не хотелось.

– Щи в холодильнике.

– Что, опять эта плебейская еда??? – брезгливо спросил мучающийся головной болью супруг. Правда, тут же сообразил, что холодный щец – это отличное «трезвевательное» средство, и по идее супруге бы спасибо сказать за такое меткое попадание в гастрономическую тему, но дух противоречия в нем в такие суровые моменты был силен.

– Не хочешь – не ешь, – отрезала супруга, и хлопнула дверью.

Настя уехала на консультацию в Ритулькину турфирму «Орион». Подруге удалось уболтать свое руководство раскошелиться на аквариумы для загородного пансионата, и Настю представила, как специалиста высокого класса. Ей предстояло посмотреть планы помещений пансионата, прикинуть объемы декоративного рыбного хозяйства, рассчитать все – количество аквариумов, их обитателей и растений, и обозначить примерную сумму расходов.

Настя планировала управиться со всеми подсчетами до обеда, но сначала директор турфирмы Вадим Черёхин задержался, потом появился, но уговорил Настю до начала работы перекусить, а «перекусить» оказалось настоящим обедом, потом они обстоятельно знакомились с планом пансионата, прикидывали, в каких помещениях и какие аквариумы можно поставить.

Вадим Черёхин решил, что аквариумы – он мгновенно перенял у Насти ее профессиональное слово – «банки», должны быть большими.

– Настя, максимально большие объемы планируем! Пусть вас не беспокоит цена! Ваша задача – дать рекомендации и помочь нам определиться с суммой! – у Черёхина от восторга горели глаза.

Сумма получилась солидная. Но директор «Ориона» спокойно посмотрел в бумажки, и приписал к итогу еще кругленькую сумму:

– Это ваш гонорар, Настя! Вас устраивает?

– Вполне, – Настя и за меньшую сумму согласилась бы на эту работу, а за такую готова была приступить немедленно.

Они подписали с Черёхиным договор, и Настя, не откладывая в долгий ящик, отправилась в фирму, которая занимается поставкой и монтажом аквариумного оборудования. Там ей улыбнулась удача: услужливый и внимательный менеджер Николай, узнав, что Настя будет покупать не один аквариум, а несколько, а также все комплектующее оборудование для них, и, возможно, заключит договор на обслуживание с фирмой-поставщиком, тут же объявил ей о существенных скидках.

Настя была очень довольна: мало того, что быстро определилась с ценами, нашла все необходимое в одном месте, так еще и сэкономила, что, конечно же, порадует Черёхина.

Домой вернулась поздно, уставшая и голодная.

Дом встретил тишиной. Переобувшись в прихожей, Настя заглянула в комнаты. Никитос был в своем привычном для него в последнее время состоянии. Он лежал на диване лицом к стене, и храпел на всю комнату.

В детской было подозрительно тихо. Сережа вышел в прихожую, и приложил палец к губам – «Тише!»

– Что случилось? – шепотом спросила Настя у сына. – Где Васька?

– Спит, – шепотом ответил Сергей.

– Спит?!! Он не заболел?! Ты температуру померил?!

– Не заболел. Мам, он просто плакал.

– Плакал? – Настя вздрогнула. – Кто его обидел? Что тут было???

Сергей взял ее за руку и потянул в кухню.

Настя беспокойно осматривала свое кухонное хозяйство. Вроде, все, как всегда.

Стоп! На столе тарелка, а в тарелке три рыбных хребта. Под столом – Филимон, старательно трущий лапой усатую морду. Бабушка говорила «гостей намывает». А Настя знала, кот так умывается после сытного обеда. Рыбу жрал, видать!

– Что за рыба? – Настя не помнила, чтобы у нее была рыба в холодильнике. И тут сердце у нее сжалось от страшного предчувствия. Она шагнула, было, в комнату, но Сережа ее остановил:

– Мам! Это кои…

– Кои?! Это вы коту скормили рыбок? – Настя чуть не задохнулась от возмущения и жалости. – Коту??? Кои???

– Мам, да Фильке только головы достались! Карпиков Никитос зажарил и съел.

– Никита??? Никита съел рыбок??? Сынок, он что, с ума сошел???

– Не знаю. Васька увидел головы на сковороде, и заплакал. У него была истерика. Я дал ему две таблетки валерьянки, и он уснул. А дядя Ник отдал головы Филимону… Вот так…

Настя решительно вошла в комнату, где храпел Никитос. Она сразу поняла, что разбудить мужа будет не так просто, поэтому вернулась в кухню и набрала в ковшик холодной воды. Без лишних слов она плеснула в него водой. Никита фыркнул, поморщился, открыл глаза, и сказал:

– Ты… это… не рехнулась часом? А в глаз?

– В глаз сейчас ты получишь! Ковшом!!! – Настю трясло. – Ты что сделал, скотина? Ты что, с голоду умирал???

– Ты про что? – похоже, он и в самом деле не понимал, что натворил.

– Ты зачем карпят съел? – Настя чуть не плакала. – Ты хоть понимаешь, что ты сделал?

– Ты про рыбу? Что? Жалко? Она ж здоровая такая! А меня не жалко? Одни сплошные щи!!!

– Ты хоть понимаешь, что ты сделал? И какую травму ты детям нанес?

– Какую травму??? Нет, детей я не трогал! Дети тут при чем?!!

– Эти рыбки в Японии почти священные! Они – члены семьи! Там есть мужчины, которые даже не женятся, храня верность одной своей любимой рыбке кои!

– Во, идиоты! – сделал вывод Никита. – Все не как у людей! Рыба вместо жены! Хотя… А что? Это клево! Хочу в Японию!!! – Никита качаясь из стороны в сторону поковылял в кухню.

Настя привалилась к дверному косяку. Она, как в бреду, повторяла:

– Рыбки, которые почти члены семьи… Одна рыбка дороже жены… Это он, считай, меня съел! Ну, нет! Это конец!

Настя решительно шагнула за Никитой в кухню, где объявила ему:

– Все! Я долго терпела! Больше не могу! Я сейчас соберу твои вещи!

– Какие вещи? И куда? Мы куда-то уезжаем?

– Нет! Мы остаемся! Уезжаешь ты! В вашу с мамой квартиру. Ключи у соседки на площадке!

Настя достала из шкафа старый чемодан, откинула крышку, вытряхнула из него пыльные газеты и журналы.

Никита с интересом наблюдал за ее действиями. Это было что-то новенькое. Ну, бывало, поорать могла Настена, маму его недобрым словом вспомнить, но чтобы вот так!

– Это что? Я должен уйти? Но я, Настенька, ухожу только один раз!

– Вот и хорошо! Как раз одного раза и хватит!

Никита замолчал. Потом протиснулся мимо Насти в комнату, и через пару минут вышел оттуда с пакетом.

– Я готов.

– Молодец.

– Мне нужны деньги на дорогу!

– Я вызову такси, тебя довезут прямо до дома, а потом уж думай, как ты будешь зарабатывать.

Настя позвонила свекровкиной соседке и предупредила ее, что Никита придет за ключами от квартиры. А потом вызвала такси.

Пока ждали машину, она не проронили ни слова в ответ на Никитины упреки. Потом они с Сережей проводили Никитоса до машины, втолкнули вещи в багажник, и под удивленным водительским взглядом, коротко попрощались. Так, как это делают тогда, когда не предполагают более встречаться.

– Прощай, – сказала Настя, и протянула водителю деньги.

– Пока! – кивнул Сережа.

Они развернулись и быстро пошли домой. Старенький «Жигуль», замаскированный под такси, тяжело вздохнул у них за спиной, и, скрипнув чем-то отечественным, изношенным на российских дорогах, тяжело оторвался от края тротуара и пополз прочь со двора.

Настя обернулась на крыльце, но автомобиль уже почти растворился в кромешной темноте, и только робкий шорох шин был слышен в гулкой тишине двора.

– Ма… – Сережка прижался к Насте. – Тебе жалко дядю Ника?

– Жалко? Да, пожалуй, именно жалко. Но себя уже больше жалко. Я устала…

Дома они погоревали по-сиротски перед аквариумом, в котором стало просторнее благодаря зверскому аппетиту пьяного гражданина Никиты Волкова – теперь уже почти бывшего мужа Насти Савельевой, и отправились спать.

Утро принесло Насте новые неприятности. То, что так удачно складывалось накануне вечером, утром вдруг оказалось пустой затеей. Насте позвонил Вадим Черёхин, и сообщил, что, к сожалению, с проектом оформления пансионата аквариумами придется повременить.

– Анастасия, мы ни в коем случае не отказываемся от него совсем, но сдвигаем все пока на неопределенное время. Финансовые трудности, знаете ли… Но мы выплатим Вам часть гонорара! Все-таки, вы занимались этим вопросом. Я позвоню Вам, когда можно будет получить деньги.

Деньги – это если бы Настя сделала все, как задумывалось, а «часть гонорара» – это те крохи, которые, ну, никак не спасут отца русской демократии. А значит, снова надо брать ноги в руки, и заниматься поиском работы. И от одной этой мысли Насте стало не хорошо, и навалилась такая апатия, что она просто завалилась на диван с книжкой, и пролежала до вечера, до того момента, пока ее старший сын не привел из детского сада младшего. Насте пришлось покинуть свое диванное гнездо, и отправиться на кухню, где дети гремели посудой.

Сережка и Васька были такими покладистыми за ужином, что Настя даже спросила, здоровы ли они. Дети порадовали ее отменным аппетитом и примерным поведением, что подняло ей настроение, и она решила хоть немного прибрать квартиру. После вчерашнего изгнания из нее непутевого мужа и отца, в прихожей на светлом линолеуме катались воздушные колбаски пыли, слетевшие с антресолей, а из-под вешалки торчали старые газеты, которые Настя вытряхнула из чемодана.

Через час у Насти все вокруг блестело, и оставшиеся силы она решила бросить на наведение порядка в своем рабочем портфеле. О-о, это целая история! Всякий раз, вытряхивая на кухонный стол содержимое своей сумки, она не переставала удивляться тому, в какую помойку успела превратить ее за каких-нибудь две недели!

Десяток авторучек, три блокнота, косметичка, кошелек и очки в футляре – это было самое приличное из содержимого. А остальное…

Настя перевернула портфель, потрясла. Из него высыпались две упаковки жевательной резинки, одна была повреждена, и белые мятные подушечки летели вместе с огрызком карандаша для корректировки бровей, раскрошившейся компактной пудрой, мелочью и смятыми чеками из супермаркета. Зато нашлась заколка для волос, потерянная давным-давно, номер телефона одноклассницы Вали Киселевой, которую Настя случайно встретила в городе, записанный на обрывке газетной бумаги, и запасной ключ-таблетка от домофона.

Настя расстегнула кнопку бокового кармана и еще раз потрясла портфель. Из кармана кроме расчески, выскользнули два конверта. Один надорванный, из банка. Второй толстенький, не вскрытый, с адресом, надписанным ровным круглым почерком, какой встречается еще порой у прилежных учениц начальной школы.

Письмо ласточкой пролетело мимо стола и приземлилось на полу. Настя подняла его. Адрес на конверте был ее, и фамилия ее, и имя. А вот обратный адрес ей совсем ни о чем не говорил: поселок в Лужском районе Ленинградской области. Фамилия отправителя Насте была хорошо знакома – Савельев, такая же, как и у нее. Имя отправителя – Артем Аркадьевич. И отчество, как у Насти. Она надорвала письмо, достала из конверта сложенный втрое лист бумаги, расправила его.

* * *

Артем Аркадьевич Савельев был бизнесменом средней руки. Лимузином иностранным длиннозадым не обзавелся, летал по району на «Жигулях», не очень новых, но родных – у него всю жизнь только они и были. Друзья ржали, подкалывали, мол, отечественному автопрому умереть не дает куровод Тёма Савельев!

Куровод – это потому, что Савельев с двумя приятелями в свое время приобрели умирающую птицефабрику в районе и сделали из нее передовое предприятие.

Еще до перестройки по всей стране под продовольственную программу понастроили птицефабрик, и тощенькие «синие птицы», сиротливо лежавшие на прилавках магазинов, сделали свое дело: не дали умереть голодной смертью населению. В отличие от самих предприятий по их выращиванию, которые приходили в упадок.

Птицефабрика, которую Артем Савельев и его приятели решили приобрести, находилась в состоянии банкротства. Ни яиц, ни цыплят, ни бройлеров. Одни убытки!

Электричество было вырублено за долги, работники и работницы поразбежались, не дождавшись обещанной отдачи долгов по зарплате. С налогами надо было разбираться серьезно. Вернее, с государством, которому птицефабрика была должна, как говорил приятель Артема Савельева – Саня Скоков, «по жизни».

Это было практически «мертвое» производство. И компаньонам удалось его возродить. Возродилось, как Феникс из пепла. Его и назвали так – «Птица Феникс».

Денег в эту «птицу счастья» они вбили не мало. Приобрели новейшее оборудование, отремонтировали курятники, и начали потихоньку производить продукцию – бройлеров. Спортивных таких птичек, в большом количестве.

Правда, были все они в этом деле дилетанты, но все-таки не до такой степени, как некоторые. Рассказывали тогда в их профессиональных кругах чудную историю, в которую кто-то верил, а кто-то – не очень. Может, что-то и приукрасили талантливые рассказчики, но суть не исказили.

А всему виной была злейшая конкуренция! «Птичек» -то по России понастроено было не мало, и хоть в области хватало своих производителей, на рынок то архангельские, то вологодские, то новгородские лезли со своими яйцами и бройлерами! А рулили фабриками порой жуткие дилетанты, которые ни бельмеса не понимали в съедобных пернатых. И вот одному такому непутевому директору-конкуренту шепнули по секрету большую тайну, что, якобы, некоторые птицефабрики договариваются с колбасными заводами, и продают им перо. И колбасники, вроде, с радостью принимают его у птичников.

«На фига?» – спросил директор, которого уже достала проблема уничтожения куриного пера. Вывозить дорого и хлопотно, закапывать тоже, а сжигаешь его – воняет на всю округу так, что или «зеленые» всполошатся, или ожидай ноту протеста от какого-нибудь гринписовского сообщества.

А тут от идеи еще и «живыми» деньгами пахло.

– А на фига колбасным заводам наше перо? – переспросил директор.

– Да все просто! Колбасники перо принимают, моют, сушат, измельчают и в фарш добавляют.

От информации этой директору стало не очень хорошо. Колбаску он любил. Но, получается, его надували производители мясных деликатесов???

Впрочем, сейчас речь не о директорских вкусах и пристрастиях. Тут покруче будет. Одним махом двух зайцев убивает: и от сора перьевого избавляется, и заработает на этом. Приварок не велик, но это все-таки лучше, чем просто закопать денежки.

Ближайший к фабрике колбасный заводик был в Луге. Директор решил не откладывать в долгий ящик денежное дело и кинулся искать грузовик. В голове у него щелкал калькулятор: директор перемножал килограммы перьев, десятки, сотни килограммов, всю эту перьевую кучу, что скопилась у него в курятнике, на копейки.

Облизываясь от предвкушения удачной сделки, он загрузил кучу перьев в грузовик и повез в Лугу. Перо летело из грузовика во все стороны, и рабочий, которого директор прихватил с собой на операцию, пытался прикрыть ценный груз брезентом. А время поджимало немилосердно – конец рабочего дня!

Наконец, доехали. Директор влетел в клиентский отдел и бодро так крикнул:

– Где тут у вас перья сдают?!!

Девушки, сотрудницы отдела, с недоумением на него посмотрели, явно не понимая, о каких перьях речь идет. Дядька, вроде, солидный, при галстуке, и с какими-то перьями.

– Какие перья, гражданин? – спросили его удивленно.

Директор разнервничался, главным образом из-за того, что время идет, и осталось до конца рабочего дня каких-то десять минут.

– Миленькая моя! – ласково обратился к девушке, которая ему вопросы задавала. – Я про те перья, которые вы на птицефабриках закупаете, моете, сушите, измельчаете и в колбасу добавляете…

Надо сказать, что весь этот диалог происходил при большом скоплении покупателей, которые приехали договоры заключать на поставки колбасы.

Они возмущенно загомонили, мол, что за хрень? Какие перья??? Начал назревать скандал. Директору объясняли, что никакое перо на заводе у птичников не принимают и в колбасу не добавляют. И вообще, их колбаса чуть ли не лучшая в мире, и на выставке продуктов питания в одна тысяча каком-то замшелом году от рождества Христова колбасу эту даже медалью наградили. И за клевету директора паршивой птицефабрики могут и в суд потянуть, а для начала – накостылять ему по первое число.

Директор разозлился, и начал доказывать, что ему сказали люди, которые постоянно сдают перо, как колбасную добавку, и деньги за это получают.

Крик поднялся такой, что директор усомнился в том, правильно ли понял знающих людей. Но было уже поздно. Девушки, полыхая от возмущения, вызвали охрану, и директора изгнали прочь за проходную завода. Спасибо, что еще не отоварили пендалями по полной программе. Но слов нехороших в свой адрес он услышал не мало.

Смутно понимая, что его, кажется, разыграли, директор, скрипнув зубами, поперся в обратный путь на птицефабрику. Перо ведь не вывалишь на трассе. Не дай бог докопаются, кто сбросил мусор, затаскают по судам и обложат штрафами!

Вернулись на «птичку», а там по причине позднего времени уже нет никого. С одной стороны хорошо – никто позора директорского не видел! С другой…

Водитель самосвала запсиховал, и пока директор по курятникам бегал, свалил перо посреди двора и уехал.

Директор кинулся на соседнее предприятие, договариваться, чтобы ему дали бульдозер. Бульдозерист готов был подхалтурить, но не за так просто, а за деньги. Пришлось директору раскошеливаться. Мало того, что не заработал ни копейки на перьях, так еще и из своего кармана вынужден заплатить за бульдозер.

Но все же сговорились. Пригнали бульдозер. Тут другая беда: водитель по причине окончания рабочего дня был уже не совсем трезв. А если правильнее сказать, то был он просто на рогах, но яму выкопал. А вот как перья стал в нее сгребать, так не рассчитал силы и траекторию, да и темно уже было. В общем, бульдозер вместе с бульдозеристом в эту яму вслед за пером завалился.

Ситуация комичная, но не для директора фабрики. Бульдозер «левый», доставать его из ямы надо по-любому, и доставать именно сегодня, потому что, как представил директор, что завтра недруги его со смеху умрут, на эту картину глядя, так ему совсем плохо стало.

Пригнали единственный, какой был на фабрике, грузовик, зацепили бульдозер тросом. Тут лирическое отступление требуется. Все это уже было глубокой ночью, при свете звезд и луны. Да…

Чтобы покрепче было, грузовику трос зацепили за заднюю ось. Водитель грузовика включает передачу. Пьяному бульдозеристу тоже командуют – включайся и жди отмашки.

Почти боевая готовность на площадке, как на космодроме «Плесецк». «Грузовик готов?» – «Готов!», «Бульдозер готов?!». Молчание утвердительное, «Готов!» стало быть. Отмашка. Водитель грузовика на газ давит со всей силушки. Бульдозерист тоже. Только он спьяну передачи перепутал, в заднюю не попал. Поднатужился бульдозер, из-за чего еще больше углубился в яму, и… оторвал грузовику заднюю ось.

Ну, в общем, как в том анекдоте, где мужик по пьянке и в горшок с дерьмом ногой попал, и в банку с краской, и о шланг садовый запнулся… А потом лежит, глядя в небо и удивленно говорит: «Ну, блин, «Форт Байярд»!

Кто-то говорил, что все это, до самого анекдота про Форт Байярд – чистый анекдот и есть. Но Артемка Савельев на сто процентов знал, что не анекдот, а самая настоящая правда. Потому как именно они таким хитрым способом насолили своим конкурентам.

Потом дела у них пошли получше, так как компаньоны не стояли на месте, а постоянно что-то придумывали, ассортимент расширяли. Но все это не на широкую ногу, а по чуть-чуть. Малый бизнес, так сказать.

И не зря говорят, что на трудах праведных не построишь палат каменных. Дом Артем, конечно, поставил себе, но никакой не каменный новомодный коттедж, а срубили ему мужики крепкий деревенский пятистенок в два этажа. Терем!

И жить бы в нем, как в сказке, Артему Савельеву, с женой любимой, с детишками мал-мала-меньше, с матерью-старушкой. Но сказки – это сказки, а в жизни все куда суровей и круче.

Жена Тёмы, как та старуха с золотой рыбкой! Поначалу была девка как девка – лужская, местная, без выпендрежа. Работала бухгалтером на мебельном предприятии. Родила сначала дочку, а потом сына. Артем нарадоваться не мог на свою семью.

А потом Таньку его словно подменили. Что ни день, то новая прихоть. Артем и так не обижал ее. Был внимательным и не жадным на подарки и цветы. Но ей всего этого уже мало было. Жена хотела заоблачного, того, чего он никак позволить не мог. И скандалы в их сказочном доме-тереме стали явлением обычным. И смешили они всю деревню, так как там все на виду, а слышимость такая, что и рад бы не выносить сор из избы, да визгливую Таньку слышно было за версту.

Матушка Артема – Надежда Константиновна, переживала по этому поводу страшно. Невестка запретила внукам появляться на бабкиной половине, и она никакими подарками не могла заманить к себе, еще вчера таких ласковых и нежных, Маринку и Витюшку.

Потом все объяснилось просто: Танюха познакомилась с питерским кавалером, и так ее захороводило, что плюнула она на своего сельского мужа-бизнесмена, и ударилась в бега в северную столицу. И хоть была у кавалера скромная комнатенка в коммуналке, где им было тесно вчетвером, польстилась Татьяна на то, что под боком у нее был не огород деревенский, а театр на Фонтанке. Это уж потом она поняла, что в театр-то по-соседски не завалишься, и каждый день горожане по театрам не ходят, а поначалу, приезжая к родителям, она бегала по подружкам и рассказывала им, что живет в самом центре Петербурга.

Тёма при этом недоумевал: ну, и какой прикол жить рядом со знаменитым театром в зачуханной коммуналке, в тесной комнатенке, с общим туалетом на пять семей, с ванной, в которую он побрезговал бы даже одной ногой встать??? Это при том, что в его доме, хоть и сработанном под деревенский терем, но внутри все было по уму: две ванных комнаты, два теплых туалета – по одному на этаж, просторная гостиная в пристройке с сауной и бассейном на первом этаже, со спальней огромной и детскими комнатами. Эх, да что там говорить! Даже маменьку Тёма отделил от своей семьи, чтоб женщины – молодая и старая – не делили кухню и не ссорились по хозяйству. У маменьки на ее половину дома с улицы свой вход был, так что, считай, отдельное жилье. И вот эту вот всю красотень дура его, Танька, поменяла на комнатенку полутемную, зато у театра на Фонтанке???

Да что, он ее в театр, что ли, не возил? Возил! И детишек в цирк. Ну, ясно дело, не каждый день, и даже не каждый выходной. Ну, так и они там, в самом центре проживая, по театрам не очень-то ходят! Значит, что-то тут другое было. Видимо, любовь вся, какая была, куда-то улетучилась. Была – и нету! И от этого было Тёме Савельеву совсем не по себе. Как так? У него вот она, любовь! И к Таньке непутевой, и к детям своим. А у нее, стало быть, уже и не любовь?!

Помаявшись от этих непростых переживаний, Артем попытался рассуждать трезво. В очередной приезд его бывшей супруги, он отловил ее у платформы. Поздоровался. От него не укрылось, что Танька уже не так сияет, как было это полгода назад. Как будто шарик воздушный, прозрачный и радужный, туго звенящий и бьющийся на нитке в самом начале его торжественного парадного полета, вдруг слегка начал пропускать воздух. Еще малозаметно постороннему глазу, но ощутимо для того, кто наблюдал за ним изначально. Вернее, за ней. За супругой бывшей то есть. Так вот, не укрылось от Артема это. Увиденное его не обрадовало. Как раз наоборот, огорчило. Будучи по характеру прямым, да и прожитые вместе с Танькой годы позволили ему в лоб спросить:

– Тань, у тебя не все хорошо?

Танька вопросу не обрадовалась, обозлилась как-то, и резко ответила, чем только подтвердила его догадки – не все хорошо в ее новой семейной жизни. Но результат этой самой новой семейной жизни был у бывшей супруги, что называется, на лице: Татьяна покрылась бурыми пигментными пятнами, и даже широкий плащ не мог скрыть ее тугой большой живот.

– У нас все отлично! У тебя б так отлично было!

– А злишься-то зачем, Тань? Я ж не сделал тебе ничего плохого! Я только добра хочу. И… это… Тебе тяжело сейчас. Может, ты Маришку с Витюшкой нам отдашь с маманей? У нас и школа тут, и природа, и под присмотром будут дети. Да и… скучаем мы…

Татьяна губу кусанула и с вызовом ответила:

– Еще чего?! Сами справимся! В тесноте – не в обиде! Зато культура рядом вся!

– Ну-ну, Тань, там, стало быть, культура, а тут у нас – бескультурье полное. Ну, ладно, просить не буду. Только как лучше хотел.

Разговор о детях Артем заводил уже не раз, но все было бесполезно. У него было ощущение, что бывшая жена страшно злится за то, что сама же сделала, но из вредности не хочет признать свою глупость, и потому делает вид, что ей все еще нравится ее новая жизнь. И что детям их общим куда комфортней жить в этой питерской коммуналке без каких-то жилищных перспектив в будущем. Гонору ей было не занимать. Или хотелось ей, чтоб бывший муж поуговаривал побольше, поумолял ее.

А он и не умел, и не хотел. Было бы предложено, как говорится. Жалко было ему детей, которые выросли на свободе, а теперь их, как птичек, когда-то вольных, в клеточку заперли, но по странным законам детям предписывалось после развода жить с матерью, даже если жилищные условия их резко ухудшились.

Конечно, Савельев мог бы и пободаться, повоевать за детей в суде, но подумал, и не стал этим бесперспективным делом заниматься. Решил мирно Татьяне весь расклад выложить. Он же не собирался детей делить! Он лишь хотел, чтобы они чувствовали себя нормально, понимали, что у них есть мама и папа, что жить они могут, как у одного родителя, так и у другого, и его дом – это их дом. Но Татьяна с самого начала приняла позицию обиженной. А с чего бы?! Он ее за всю жизнь пальцем не тронул! И взбрыкнул не он, а она. Ей захотелось мужа городского и любви какой-то заоблачной.

Когда все это в сердцах Артем высказал бывшей жене, она в этом самом месте на него посмотрела каким-то странным взглядом и вдруг выдала:

– Именно. Именно заоблачной любви, Тёмочка!

Он потом долго думал, что бы это все значило?! Он ведь Таньку тоже любил. Цветы ей дарил, слова даже какие-то говорил. Если это не любовь, то, что тогда любовь? Опять же дети! Маришка с Витюшкой такие хорошенькие у них получились – загляденье!

В общем, Артем слегка запутался во всех этих любовных хитросплетениях. Может, они с Танькой под этим самым словом разное имели в виду?

От скуки Артем нашел себе хобби – начал раскапывать историю своего рода. Материнскую линию со всеми ее ответвлениями раскопал быстро: матушка Артема Надежда Константиновна на память не жаловалась и если уж не до седьмого колена, то до третьего точно, – знала свою родословную. И мать, и бабку с прабабкой, и двух дедов, и прочую родню, она помнила хорошо, с именами и отчествами, с датами жизни и смерти. А было той родни по этой линии видимо-невидимо, большого листа ватмана не хватило у Артема, чтобы древо рода своего нарисовать.

Правда, к моменту, когда Артем взялся серьезно изучать историю своих предков, маменьки уже не было в живых. А при жизни об отце его она говорить не любила. Губки поджимала на подобие куриной жопки, и скорбно молчала. Знал Артем лишь то, что не сокрыто было в маманиной душе – строчку из собственного свидетельства о рождении, где в графе «отец» черным по белому, вернее, фиолетовым по салатному с гербами, было написано – «Аркадий Казимирович Савельев».

И как вы прикажете строить родовое древо с такими-то данными?! Вот и вышло то древо однобоким, кривым: со стороны отца ни одной веточки, ни одного имени.

Помнил он еще, как однажды, когда он пристал к матери с этим вопросом, она отмахнулась в сердцах, и сказала, что никогда ничего говорить ему не будет про отца.

– Мать, дело прошлое! – по-своему понял материнское нежелание говорить на эту тему Артём. – Не важно мне, каким он был. Тут важна историческая правда!

– А историческая правда прописана у тебя в свидетельстве о рождении, – с обидой сказала Надежда Константиновна. – А больше ничего говорить не хочу.

Фамилия у матери, кстати, была не Савельева, а Лаврова. В Лугу они перебрались из Ленинграда сто лет назад, адреса прежнего Артем не знал, никаких доброжелательных соседок, которые в курсе всех дворовых сплетен – кто с кем спит, и от кого у кого дети завелись, – он найти не мог.

Долгими зимними вечерами он раскладывал на большом столе под яркой лампой черновик своего древа, с грустью смотрел, понимая, что придется ему остаться однобоким, и прорабатывал все дальше и дальше материнскую линию, в которой значились у него очень интересные родственники. Например, крепостной художник Василий Одунцов, работы которого висели в доме балерины Варенниковой, и были все до одной вывезены после революции в Тунис, а оттуда в Париж, где стали коллекцией одного частного музея.

Артем часами просиживал в Интернете, знакомился с людьми, которые в генеалогии собаку съели, писал письма, по зернышку собирал информацию. А заодно рассылал во всевозможные инстанции письма-запросы – искал следы своего отца Аркадия Казимировича Савельева, год рождения которого указал приблизительный, место рождения – город Ленинград. Точно он не знал, в Ленинграде ли родился его отец, написал, что называется, от балды да на удачу.