Текст книги "Человек в тумане"
![](/books_files/covers/thumbs_240/chelovek-v-tumane-9336.jpg)
Автор книги: Николай Садкович
Жанр: Советская литература, Классика
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 14 страниц) [доступный отрывок для чтения: 4 страниц]
Лодка зашуршала по песчаному дну и остановилась в нескольких шагах от берега. Унтер подтолкнул Геньку. Он сошел в воду, за ним выпрыгнули солдаты. Странно, Генька шел по мелкой воде, как по гладкой летней дороге, не чувствуя ни холода, ни страха перед тем, что было у него впереди. Мысли его, цепляясь одна за другую, искали выход для друга… Когда начнется бой по всему берегу, о Янке могут просто забыть, и он успеет скрыться… Могут убить долговязого, убьют раньше, чем он успеет выполнить свое обещание… Или наши подоспеют… Только бы Янка не растерялся в последнюю минуту… в последнюю минуту…
Геннадий уже вышел на берег. Шел по песку, направляясь в лощину у косогора. За ним шли солдаты, тянули металлический трос.
За крутым поворотом реки гремела канонада, выл ветер боя и вдруг… вспыхнуло, осветилось далекое небо. Над рекой повисла ракета. На мгновение все вокруг затихло… и в это мгновение солдаты упали, прижавшись к мокрому песку. Геннадий оглянулся и увидел на реке вторую лодку. На лодке – Янка… «Значит, они его взяли с собой…» Янка поднялся и машет рукой и кричит. Кто-то пытается зажать ему рот, лодка шатается и разворачивается по течению. Тогда Геннадий решает: «Теперь все… надо быстрей, быстрей…» Громко, требовательно он кричит лежащим солдатам:
– Шнель! Шнель! – и бежит к лощине. Перепрыгивает через корягу… вот уже близко опаленные вербы… бугорки песка и прошлогодних листьев. Позади немецкие автоматчики, они хотят закрепить трос на этом берегу, на нашем берегу… – Шнель! Шнель! – Геннадию кажется, что он слышит крик Янки:
– Стой, Генька! Там мины!..
«Ну да, мины… конечно же, мины… так надо… Прости!» Его сильно толкнуло в спину. Он даже не слышал выстрела, только почувствовал, как все тело потянуло к земле… почему-то сразу погасла ракета и все начало падать, падать в бездонную темноту…
Долго метался Геннадий между жизнью и смертью. Когда уже отгремели над Припятью советские пушки и догорели костры фашистских острогов-застав, только тогда различил он человеческий голос:
– Будет жить, – сказали люди в белых халатах, – крепкий хлопец.
– А Янка? – спросил Геннадий.
Никто не знал, как погиб его друг. То ли был он убит на реке, когда пытались немцы переправиться на левый берег, то ли обозленные неудачей фашисты расстреляли его перед тем, как покатилась на запад вся их разбитая армия…
Геннадий бродил по изрытой, уже остывшей земле, вокруг пепелищ немецкого лагеря. Надеялся найти какой-либо след… Ждал, может, объявится, может, подобрали Янку, как подобрали его, полуживого, и увезли подальше от знакомой деревни. Наяву, как во сне, виделся последний час расставания. Временами казалось – он виноват в смерти друга. Он повел его на рыбалку. Он принял условия долговязого офицера, не сказал Янке о страшном решении. Остался жить…
Геннадий самозабвенно рассказывал о подвиге. Выходило по этим рассказам, что не он, а Янка первый решил навести фашистов на мины и Геннадию ничего не сказал, желая спасти его от неминуемой гибели. Что Янка на первом допросе держал себя как герой. Что, если бы не его храбрость, прорвались бы фашисты в тыл нашим…
Во Дворце пионеров повесили фотографию в траурной рамке. Портрет пионера-партизана Яна Вальковича. Часто вспоминали его на слетах и торжественных вечерах. Люди знали, не было у Геннадия ни отца, ни матери, ни братьев, ни сестер. Был только Янка, такой же, как он, сирота. Оттого и сдружились хлопцы, как братья, да разлучила их смерть.
В суете новой жизни забывались утраты. Затухала тоска и у Геннадия. Год за годом… Беспокойная деятельность журналиста увлекла любознательного, жадного парня. Все реже и реже вспоминал он уже далекое детство. Лишь иногда темнели глаза, обращаясь к тому, что унесли мутные воды весенней реки.
Видно, тихий пруд в лондонском парке да разговор о полесских просторах неожиданно всполыхнули память о последней рыбалке.
В тот час Геннадий ничего не рассказал. Сергей позднее услышал эту историю и записал.
Геннадий торопился узнать как можно больше об Англии и Лондоне.
Дневник наблюдений
Запись Сергея: Появились первые плоды суэцкой авантюры. Корреспондент «Дейли уоркер» сообщает:
Вырезка из газеты: УВОЛЕНО ШЕСТЬ ТЫСЯЧ РАБОЧИХ! Из-за нехватки горючего на английских предприятиях «Форд мотор компани» тридцать тысяч рабочих переведены на трехдневную неделю.
Шесть тысяч человек уволены. Предстоят новые сокращения.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
УЛЬТИМАТУМ ПРЕДЪЯВЛЕН!
Как стало известно из внушающих доверие источников, английское правительство потребовало от полковника Насера: в течение двенадцати часов отвести войска от канала на десять миль, после чего англо-французские войска займут Порт-Саид и Суэц!
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Из книги Джонсона: Это был самый грубый в истории международных отношений ультиматум. Эйзенхауэр предложил Лоджу, представителю США в Совете Безопасности, препятствовать англо-французским военным операциям.
Англия оказалась в моральной изоляции. По истечении срока ультиматума парашютные войска не были высажены. Штурм начался только через несколько дней и ничего не дал. Египтяне блокировали канал. В результате Англия лишилась двух третей поставок средневосточной нефти. Она стала «экономическим пленником» Соединенных Штатов Америки.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Запись Сергея: «Дружба дружбой, а табачок врозь». Эйзенхауэра не интересовал мир в Египте. Ему хотелось наложить лапу на Суэц, поэтому решено было связать руки своих же партнеров – Англии, Франции и Израиля.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Из газет: («Дейли телеграф энд морнинг пост»)
Президент Эйзенхауэр принял решение заставить Израиль уйти из района Газы. Президент, основывая политику на личном моральном авторитете, в опасной степени вверил судьбу провидению. Полковник Насер готовится оккупировать район Газы!
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
(«Дейли миррор»)
Член парламента Ричард Кроссмен заявил:
Полковник Насер может поздравить себя. Он терпит одно поражение за другим, но получает все плоды победы… Бесполезно возлагать вину на президента Эйзенхауэра. Он сейчас усталый, старый человек. Гольф, вероятно, единственное занятие, на котором ему следует сосредоточиться, и я сомневаюсь, понимает ли он значение предательства, совершенного от его имени?
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
(«Дейли экспресс»)
Англия отреклась от своей миссии на Среднем Востоке. Все проблемы опять переданы в Организацию Объединенных Наций.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
(«Дейли телеграф энд морнинг пост»)
Бесполезно утверждать, что решение о выводе войск из Порт-Саида не является унизительным. Реальный вопрос – можно ли спасти что-либо из развалин?
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
В палате лордов
Лорд Данди внес предложение принять резолюцию, осуждающую Организацию Объединенных Наций и призывающую Израиль вывести войска из района Газы и залива Акаба. «Мы должны думать об Англии», – заявил лорд.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
(«Ивнинг пост»)
КАКИЕ ЗВЕЗДЫ СПУСТЯТСЯ НА НАШУ ЗЕМЛЮ?
Это самый волнующий вопрос в жизни нашей страны. Его задают жители Лондона и Эдинбурга, ожидая открытия кинофестиваля. Мы располагаем некоторыми сведениями, но, боясь ошибиться, просим читателей угадать имена кинозвезд. Можем лишь сообщить: нас посетят обладательницы самых модных нарядов и самых тонких талий. Слухи о приезде русских кинозвезд пока не подтверждаются.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Глава четвертая
– Леди и джентльмены, вы еще имеете время проститься с родными и написать завещание! Экспресс «Лондон – Ливерпуль» отправляется через пять минут! – Хриплый голос кондуктора почтовой кареты срывался. Сидящий у его ног полусонный кучер подавал большую бутыль. Кондуктор делал затяжной глоток и снова кричал и трубил в почтовый рожок, но и голос и рожок хрипели и спотыкались пуще прежнего.
Кондуктор стоял на высоком сиденье старинной кареты. Окружавшая толпа добродушно посмеивалась, подбадривала глашатая и перебрасывалась шутками с пассажирами империала.
Укутанные пледами, держа на коленях дорожные сумки, наряженные в старые шляпы, трое мужчин и три женщины, казалось, и впрямь собрались отправиться из центра праздничного Гайд-парка в Ливерпуль.
Четверка задумчивых лошадей с облысевшими хвостами и гривами, казалось, доживших до наших дней с того самого времени, когда они были единственной движущей силой «экспрессов», терпеливо ждала приказа начать второй акт представления.
Карета была старше лошадей примерно раз в пять. Сквозь яркую краску, покрывавшую ее, безжалостно выступали признаки возраста.
Верхняя часть, до небольшого окна, окрашена густочерной краской. Нижняя – сияла лихорадочной желтизной. Передние колеса были ярко-красные, а задние – просто грязные.
– «Комадор», – прошептал изумленный Геннадий, – самый настоящий «комадор»; может, прокатимся?
– Вряд ли, – улыбнулся Сергей, – это клубное развлечение, вот их реклама.
На задке кареты висел большой, аккуратно выписанный герб клуба «любителей старых путешествий».
Геннадий не успел спросить Сергея о клубе, как из окна кареты высунулась голова усатого джентльмена и последовал приказ:
– Дэтсол! Тайм![2]2
– Вот и все! Пора! (англ.)
[Закрыть]
Кучер судорожно задергал вожжами, щелкнул длинным бичом. Четыре коня, нестройно переступив ногами, колыхнули «экспресс». Старая добрая английская карета тронулась в путь. Она поплыла по центральной аллее среди пестрой толпы зевак, явившихся на ежегодный пасхальный парад.
Парад проводился почти стихийно, каждый желающий мог принять в нем участие, лишь бы им управляла могучая для англичан сила традиции.
Задолго до пасхи многие женщины готовили свои наряды, стараясь перещеголять друг друга выдумкой нашляпных сооружений. Чего только не было на этих гордо поднятых женских головках. И раскрашенные светящиеся красками египетские пирамиды, и свежая зелень, образующая не то огород, не то сад с вьющимися растениями-локонами, и стаи мелких птиц, клюющих подкрашенные волосы, и награмождение кубов, точек и линий в том таинственно-абстрактном сочетании, до понимания которого, по-видимому, человечество еще не доросло.
Пышные дамские платья елизаветинского времени сменялись узкими фраками мужчин в бакенбардах и цветных цилиндрах. Цилиндры уступали дорогу котелкам и соломенным кепи, кепи вытеснялись белыми шлемами владельцев колониальных плантаций. Полицейские расчищали путь медленно двигавшимся открытым автомобилям, в которых среди цветов с небрежным изяществом сидели раскрашенные красавицы. Встречный ветерок колыхал туники, обнажал трико телесного цвета. На красавицах не было ни украшений, ни затейливых складок весеннего платья. На них были шляпы – новинки сезона.
– О! Бьютифул! Вери найс! Вандерфул! – восклицали зрители, стараясь пробиться поближе к рекламным автомашинам. Полуголые красавицы улыбались, посылали воздушные поцелуи, и время от времени поднимались со дна автомобиля украшенные розами зеркала с гербами и названиями фирм: «Джон Баркер», «Селфридж», «Лия Шток». Имена хозяев новых моделей, автомобилей и магазинов.
Это был пасхальный бизнес. Парад-реклама. Однако она не мешала празднику, скорее даже была его украшением. Провожаемый завистливыми взорами молодых женщин, критическими замечаниями женщин постарше и негромкими шутками мужчин поезд красавиц в шляпах двигался к перекрестку центральных аллей. И тут ему путь преградил знакомый «экспресс». Карета и автомобили остановились. Пошатываясь, кондуктор встал на свое высокое сиденье и произнес речь.
– Увы! – прохрипел он, указывая на автомобили. – Как ни грустно говорить об этом, в последнее время все чаще и чаще можно видеть, как подобные новшества, равно как и другие так называемые усовершенствования, лишь говорят о пагубном брожении умов, наблюдающемся в обществе, и о том, что мы разучились уважать наши освещенные веками установления!
– Что он говорит? – спросил Геннадий, с интересом наблюдая происходящее.
– Из Диккенса, – ответил Сергей. – Это шуточное столкновение старой и новой Англии заранее условлено. Они высмеивают и то и другое, и оба друг друга рекламируют.
– Зачем, спрашивается, – хрипел кондуктор, поклонившись красавицам в новых шляпах, – вам, одержимым духом беспокойства, непременно трястись по мостовой со скоростью, которая чужда была нашим предкам? Зачем этот грохот и чад, отравляющий воздух Англии? Разве не лучше наша старая удобная карета, делающая не менее четырех миль в час?
Зрители и даже шоферы автомобилей аплодировали оратору. Кондуктор напряг все силы голоса, чтобы закончить речь.
– Извозчичьи кареты – плоть от плоти и кость от кости нашего правопорядка; закон их утвердил, и парламентская мудрость снабдила номерными знаками.
– Браво! Райт! – закричали окружающие.
Кондуктор затрубил в рожок, шоферы ответили короткими гудками, и пассажиры «старой» и «новой» Англии чопорно раскланялись друг с другом, обмениваясь воздушными поцелуями, разъехались в противоположные стороны.
– Забавно, – сказал Геннадий, продолжая идти среди провожающих карету. – Они делают прекрасные автомобили и призывают вернуться к диккенсовскому «комадору».
– И мне кажется, – заметил Сергей, – что здесь найдется немало джентльменов, готовых всерьез принять этот призыв, даже если они когда-либо читали своего великого писателя.
«Экспресс» тем временем вползал на широкую площадку у Мраморной арки, где обычно по вечерам, и особенно по воскресным дням, проводятся митинги разных партий и обществ.
Сегодня лондонцев развлекало другое. Карета замедлила ход, находившиеся на крыше пассажиры-мужчины встали, подняли цилиндры и наклонили головы, женщины присели в торжественном реверансе. Кондуктор яростно затрубил, пытаясь вывести мотив популярной песенки. «Экспресс» поравнялся с «королевской семьей».
Окруженные фотографами и кинооператорами, среди шума веселых реплик и смеха, стояли «король», «королева» и молодая «принцесса». Они важно, с истинно монаршим достоинством ответили на поклоны пассажиров «экспресса», едва наклонив пышные головные уборы из разноцветных страусовых перьев. Позы их были столь величественны и лица столь неприступно-бесстрастны, что какой-то мистер-шутник, захваченный торжественностью момента, закричал не очень трезвым, но очень громким голосом: «Шляпы долой! Все шляпы долой! Ур-ра! Обнажите ваши лысины перед их величеством!»
На шутника цыкнули. Он испуганно умолк, и Геннадий успел заметить, как в сторону неудачного оратора, расталкивая толпу, двигался рослый полисмен.
Ни «король», ни «королева» не проявили державной милости и не заступились за своего веселого подданного. Напротив, они смущенно попятились, стараясь смешаться с толпой. Сделать им это было трудно. Даже среди самых пестрых зевак их костюмы видны были на большом расстоянии. Кроме ярких страусовых перьев, их выделяли еще платья, составленные из разноцветных перламутровых пуговиц. На спинах четко выделялись выписанные такими же пуговицами слова: «Кинг», «Куин», «Принцесс». Они пришли на гулянье, конечно, не из Букингемского дворца, а из Ист-Энда, из «королевства кокни».
– Артисты, что ль? – с веселым удивлением спросил Геннадий.
– Нет, не артисты, – тихо объяснил Сергей, стараясь не привлекать внимания русской речью, – это жители самого большого района столицы, Ист-Энда.
Еще до отъезда в Англию Геннадий читал о потомственных лондонских обитателях, гордящихся своим происхождением и говорящих на своем, несколько отличном от столичного языка диалекте. Он знал, что «кокни» – это те, кто создали славу английским ремесленникам, построили мосты и магазины, украсили залы и музеи, воздвигли дворцы, а получили лишь право считать себя «настоящими лондонцами», презирать аристократов и в дни народных гуляний избирать шуточных королей.
– Почему выбрали именно этих трех? – поинтересовался Геннадий.
– По знатности рода, – улыбнулся Сергей, – или по другим каким-то причинам. Во всяком случае, это скорее всего одна из наиболее старых фамилий «кокни». Сегодня их величают «ваше величество», а завтра «король» и «королева» будут кланяться перед заказчиком, выторговывая лишний пенс, либо зазывать покупателей, стоя за прилавком пуговичного ларька.
– Я думал, они артисты, вроде как бы нанятые на праздник шуты… Ну, словом, уличные клоуны. Есть еще в Англии такие?
– В Англии все есть, – пошутил Сергей. Он посмотрел на часы. – Скоро четыре, начало первых сеансов в праздничные дни. Пока зрители ждут возле кинотеатров, их развлекают «стрит актерс» – уличные актеры, или артисты на улицах, все равно… Пойдем, посмотрим.
Они пришли на круглую Трафальгарскую площадь с возвышающейся колонной-памятником адмиралу Нельсону. Здесь шумно и многолюдно. Дети и взрослые кормят голубей, давно привыкнувших к людям, бензинному перегару и щелканью фотоаппаратов туристов. Голубей столько, что, когда они, вдруг вспорхнув все сразу сизой тучей, проносятся вокруг поднятого адмирала, как бы вознося хвалу национальному герою, над площадью повисает дружное хлопанье, подобное бурным аплодисментам переполненного зала и напоминающее шум автомобилей и нежный перезвон колоколов церкви святого Мартина, а бронзовая фигура покрывается долго несмываемыми, бело-серыми пятнами.
На краю площади, за широкими тротуарами, стройная колоннада национальной галереи. Туда-то и направился Сергей. Немало дней и часов, наполненных тихим восторгом, провел он в этом собрании великих произведений мировой живописи.
На тротуаре, у подножья национальной галереи, в аккуратно очерченных прямоугольниках пестрят рисунки, сделанные цветными карандашами или пастелью. У нижнего края рисунков, почти у самых ног прохожих, лежит старая шляпа, и возле нее выведенные мелом два слова: «Тенк ю».
Рисунков много вдоль всего тротуара. Они создают иллюзию странного отражения мира в пыльных зеркалах. Ровно заштрихованные контуры коттеджей, чуть тронутое голубым серое асфальтовое небо, широкостволые дубы и зеленые холмы у пруда отдаленно напоминают окраины Лондона, мимо которых два дня назад проезжал Геннадий. В каждом из рисунков повторяется несложная гамма красок, линий и часто сюжетов. Коттеджи сменяются уголками старого сада, сад – уютной гостиной с пылающим камином. Короткие надписи: «Мой дом», «Мой любимый старый сад», «Мой очаг» – объединяют их в одно целое, напоминая прохожему семьянину то, что покинул он, выйдя на шумную улицу, и к чему, как истый англичанин, должен спешить вернуться.
Автор «семейного уюта», бедно одетый, маленький человек с взлохмаченной рыжей бородкой, полулежал на тротуаре, дописывая голову золотистого ирландского сеттера. Серия собачьих голов, добрых и злых, сентиментально-нежных и смешных, в очках и держащих в зубах дымящиеся трубки, несмотря на любовь англичан к собакам и кошкам, редко останавливала прохожих. Их так много, что они превратились как бы в обычное украшение тротуара. Авторы этих рисунков собирают немного медяков. Собирают как милостыню, без той гордости художника, которая превращает брошенные ему монеты в заслуженный гонорар. Только один из уличных мастеров догадался, как заставить прохожего с уважением открыть свой кошелек. Грузный, с одутловатым лицом мужчина, в берете, покрывавшем гладкие длинные волосы, в линялой бархатной блузе, из-под которой виднелся красный нашейный платок, сидел на складном табурете, откинувшись спиной на каменный парапет газона, и с нескрываемым презрением смотрел на проходящих обывателей. У ног его раскинули платья три красивые леди. Под ними, в темном квадрате, лиловая подпись: «Я был приглашен в Бельгию, ко двору королевы Элизабет. Мне предложили хорошее место в их академии, но мое искусство принадлежит только Лондону».
Это был хорошо рассчитанный ход. Медно-желтые пенсы и даже серебристые шиллинги падали в его шляпу, как дань благородных лондонцев за патриотическую самоотверженность.
– Хэлло! Аллан! – поздоровался Сергей.
– Хэлло, мистер Бондарь, – ответил художник, тяжело поднимаясь и протягивая короткопалую, мясистую руку.
– Есть что-нибудь новое?
– Несколько рисунков на континентальном вокзале. – Художник вынул небольшой альбом. – Сожалею, это еще не то.
– Хорошо, Аллан, – остановил его Сергей, – у меня сейчас нет времени. Я зайду на следующей неделе.
– Ол райт, сэр, – согласился мистер, снова опускаясь на табурет.
– Он талантливый художник, – с некоторым сожалением сказал Сергей, уводя Геннадия за угол галереи. – Не знаю, правда ли, что его приглашали в Бельгийскую академию, но Лондон он действительно любит. Я иногда покупаю у него зарисовки для своего альбома.
– Только в праздники им разрешают рисовать? – спросил Геннадий.
– И в будни, – ответил Сергей, – в хорошую погоду вокруг национальной галереи все тротуары разрисованы. Так получается, что английская живопись собирается в одном месте. В галерее классики и модные мастера, а на тротуаре – отверженные художники.
– Собственно нищие, – вставил Геннадий.
– Просить милостыню в Англии запрещено, – объяснил Сергей, – но если вы продаете коробку спичек, зубочистку, рисуете или поете – это работа, хотя каждый понимает, что вы тем самым просите подаяние. Таких нищих можно встретить на каждой площади любого города. Вы, кажется, хотите видеть уличных артистов? Пойдемте на Лейстер-сквер.
Лейстер-сквер следовало бы назвать «Малой театральной площадью» Лондона. Она лежит в кольце театральных вывесок и реклам.
Театр, названный именем великого английского актера Гаррика, театр комедии, театр варьете «Принц Уэльский», кинотеатры американской компании «Эмпайер», «Братья Уорнер», премьерные театры английских киномагнатов, маленькие очень пестрые входы в театры мультипликационных и хроникальных фильмов… Все они прижались друг к другу так, что почти не оставили места для непременных кафе и баров. Чудом уцелевшие в центре площади деревья находятся под перекрестным огнем рекламных гангстеров, рычащих тигров, людоедов, доисторических чудовищ и оголенных голливудских красавиц, забрасывающих тонкие ноги до самых вершин покрасневших кленов и тополей.
Низкая чугунная решетка опоясывает группу деревьев, охраняя ее от автомобилей. Вот сюда, к этой решетке, чаще всего сходятся «стрит актерс». Быть может, не только потому, что у подъездов театров толпится много зрителей и, значит, возможны большие подаяния. Скорее всего небольшой круг площади, освещенный ярким светом реклам, и повисший над ним неумолчный гул напоминают старым актерам покинутую арену или подмостки, огни и шум амфитеатра.
Сегодня первый день пасхи. От церквей, от величественного собора святого Павла торжественно плывет пасхальная благовесть. На семейные столы ставится традиционный пудинг, льется вино в ресторанах, а на площади, у чугунной решетки, отирая пот, смачивая горло глотком дешевого пива и озираясь на полисменов, дают представление «стрит актерс».
Два пожилых эксцентрика в нечесаных париках, поверх которых одеты красные фески, оголив до колен волосатые ноги, пародируют восточный танец. Стройная девушка с красивыми печальными глазами играет на аккордеоне, а четвертый партнер в толстых очках и котелке обходит зрителей, потряхивая коробочкой, в которой звенят монеты.
– «Стрит актерс», это значит уличные актеры, или артисты на улицах, все равно, – Геннадий вспомнил сказанное Сергеем, – нет, не все равно… хотя только слова переставил…
Геннадий любил выступления артистов на городских улицах и площадях Белоруссии. Доводилось видеть их и в Москве. Любил праздничные концерты в гуще веселых зрителей, плотно обступавших площадку сдвинутых грузовиков или наспех сколоченную, пахнущую смолой и стружкой эстраду. Любил шумные, щедрые аплодисменты людей, с простодушной радостью принимающих дар талантливых исполнителей и дружески прощающих неудачи.
Ему нравилось то простое общение, которое всегда возникало между публикой и артистами, ничем от нее не отгороженными: ни ущельем оркестра, ни рампой, ни занавесом.
Акробаты, гимнасты, актеры отдавали народу то, чем наградила их природа и чего они достигли своим трудом.
– Смотрите, – казалось, говорили они, – ничто не скрывает, не приукрашает наши движения, нашу ловкость, наше остроумие. Мы такие, как вы, только… мы ваши артисты!
«Когда-нибудь, – думал Геннадий, – наступит время, артисты театров и цирков будут выступать в закрытых помещениях только в ненастные дни и в период, так сказать, лабораторной работы над спектаклем или концертом, а венчать их вдохновенный труд будут выступления на улицах, на стадионах во время народных гуляний. И тогда всем им будет присвоено почетное звание народных артистов – артистов советского народа!»
Негромко звякнули в коробочке монеты. Человек в котелке сказал «тенк ю» и посмотрел на Геннадия поверх толстых очков.
– Бросьте в коробочку пару пенсов, – шепнул стоящий рядом Сергей.
Аккордеон тянул восточную мелодию. Точно отвечая ритму музыки, актеры плавно двигались посреди мостовой. Позы и движения были смешны и неожиданны. Они реагировали на все происходящее вокруг, вплетая в рисунок сцены-танца и проходящий мимо богатый автомобиль (кланялись ему, как паланкину шейха), и обнаруженную среди зрителей кокетку (посылая ей воздушные поцелуи и разрывая вынутое из-за пазухи бумажное сердце), и толстопузого туриста с фотоаппаратом, смущенно прикрываясь от него полой пиджака, как чадрой. В этом не было ни кривлянья, ни пошлого паясничанья. Скорее это было то необъяснимое вдохновение, которое во время спектакля охватывает талантливого актера, неудовлетворенного заученной ролью.
Большие машины, проходя через площадь, на минутку закрывали артистов. Пассажиры поглядывали в окна, иногда смеялись, но чаще безразлично смотрели на проплывающую толпу или читали газеты. Автобус увозил их в пеструю глубину бесконечного города. Актеры прощально махали фесками и начинали сначала свой танец.
– Как жаль, – прошептал Геннадий, – видать, неплохие актеры. Они работали раньше в театре?
– Не знаю, – ответил Сергей. – Я часто их вижу на улицах. Однако сюда движутся два полисмена. Номер, вероятно, будет сейчас закончен, и мы сможем побеседовать с ними.
И точно. Человек в котелке шепнул девушке, та сняла с плеча аккордеон. Актеры направились к решетке.
– Им не дают подолгу задерживаться, – объяснил Сергей. – Полиция не любит скопления людей в таких оживленных местах.
Сняв фески и парики, приведя в порядок костюмы, эксцентрики сидели на тротуаре, устало прислонясь к решетке. Девушка подала им по маленькой бутылке пива и сандвичу. Теперь это были не смешные, легко и быстро двигавшиеся чудаки, а изможденные, обессиленные житейскими невзгодами люди, не представляющие интереса для праздной толпы.
Подойдя к отдыхающим актерам, Сергей поздоровался и обратился к девушке с каким-то вопросом. Та охотно отвечала ему.
Геннадий, не понимая по-английски, отступил на шаг и, ожидая пока Сергей кончит, почти безразлично оглядывал площадь. Перед ним проходили вереницы людей в разных одеждах, с разным выражением лица, веселые и сосредоточенные, самодовольные и хмурые, холеные и усталые.
Медленно текла пестрая река разноцветных автомобилей, сквозь глухой рокот площади прорывались голоса уличных торговцев, где-то звенел звонок, из-за деревьев доносился голос поющего. Геннадий прислушался. Он еще не мог разобрать слов, но молодой, сильный голос пел какую-то знакомую песню.
Геннадий тронул Сергея за плечо:
– Слышите? Что это?
Сергей прислушался. Девушка-аккордеонистка улыбнулась.
– Итс поул, – объяснила она, – вандерфул войс. Энд хиз компанион Билл, стритс мюзишен.
– Какой-то поляк, – перевел Сергей. – Говорят, чудесный голос, и его компаньон Билл, уличный музыкант.
– Поляк? – переспросил Геннадий. – А что он поет?
Сергей прислушался.
…едут да по полю герои,
эх, да славной армии герои…
– Это же наше «Полюшко»! – почти крикнул Геннадий обрадованно.
– Они знают разные песни, – спокойно ответил Сергей, – вас удивляет это?
– Нет, нет, – еле слышно проговорил Геннадий, снова отступив.
Девушка заинтересовалась.
– Уот хэпен? Тел ми, плииз…
Сергей стал разъяснять, а Геннадий шагнул в сторону и осторожно, словно боясь спугнуть песню, пошел на голос.
– Девушки пла-а-чут, девушкам сегодня грустно-о…
Может быть, англичане слышали эту песню раньше, может быть, им нравилась ее несколько экзотичная мелодия, как нравилось многое, привозимое советскими певцами и ансамблями, а может быть, их просто привлек приятный голос певца. Они останавливались и слушали, но они не могли слышать то, что слышал сейчас Геннадий. Не могли они слышать ни душевной простоты слов, ни горечи расставания, заглушаемого ритмичным цокотом копыт уходящих эскадронов, перед которыми расстилались знойные просторы родных полей и голубело ясное небо.
Русская песня… Поднявшись над чужой, шумной площадью, она рождала знакомый мираж. Певец тянулся к нему и тосковал… Геннадий шел через огороженный сквер, вслушиваясь в чистые, высокие взлеты и трепетные затухания. Это была та самая песня, которую последний раз пел его друг, маленький пионер, на берегу широкой весенней реки…
Надо же было случиться, что именно в день, когда он вспомнил то страшное время, здесь, в чужом городе, вспыхнула эта песня. Кто поет ее? Какой-то поляк. У кого научился? Сначала Геннадий увидел старика, аккомпанирующего на концертино. «Вероятно, тот самый Билл, о котором говорила девушка», – подумал Геннадий.
Старик стоял вполоборота возле решетки. То опуская, то поднимая шестигранную гармошку, он шевелил короткими седыми усами и, улыбаясь, наклонял голову, как бы одобряя и песню и звуки своего инструмента.
Если бы его увидел Сергей, он узнал бы уличного музыканта, приходившего в переулок с молодым певцом каждую пятницу. Но Сергей стоял еще возле актеров и, оглядываясь по сторонам, искал, куда исчез Геннадий.
На сквере и на тротуарах толпились люди. Геннадий подошел к краю сквера. Спины слушающих закрывали певца. Геннадий мог бы перешагнуть через низкую ограду и протиснуться сквозь толпу, но почему-то решил, что этого делать не следует, что это будет нехорошо, и повернул назад к боковому проходу. Тут он столкнулся с женщиной, вводившей в сквер двух затейливо подстриженных собачек. Геннадий чуть не запутался в длинных поводках. Женщина улыбнулась ему одними губами и произнесла прокуренным голосом:
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?