Текст книги "Все, кого мы убили. Книга 2"
![](/books_files/covers/thumbs_240/vse-kogo-my-ubili-kniga-2-124908.jpg)
Автор книги: Олег Алифанов
Жанр: Исторические приключения, Приключения
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 7 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
– Не позволите ознакомиться?
– Сам жажду.
– Вы разве знаете по-русски?
– Книги настолько полезны, что для этого их не всегда надо читать, – усмехнулся он и словно спохватился: – Впрочем, как кому! Некоторых один взгляд на иную страницу может свести в могилу.
– Откуда она у вас? – мне пришлось несколько раз кашлянуть, чтобы прогнать из голоса хрипоту.
– Муравьёв любезно подарил её моему кузену, – признался Беранже. – Там имеется несколько добрых слов о нём. А эту доставили мне из Марселя.
«Н. Н. Муравьёв. Путешествие в Туркмению и Хиву в 1820 году» – значилось на втором титуле. Немалых усилий стоило мне сопоставить обе эти книги, но Беранже, поняв превратно мою ухмылку, пришёл на помощь.
– Тайна ваша раскрыта, – вкрадчиво произнёс он, склонившись ближе. – Шпионы, как вы и ваш друг, должны вести себя осмотрительнее, а не засыпать мир своими очерками направо и налево. Тщеславию надо давать отстояться по крайней мере лет пять, как сделал господин, – он пощёлкал пальцами, будто вспоминая, но на деле лишь издеваясь надо мною, – Дашков, иначе можно угодить впросак. Напишешь такой вот том, прославишься на полмира, а кто-то в другой половине угодит в тюрьму. М-да, Дашков был талантливый и очень предусмотрительный молодой человек, он дождался, пока все лица окажутся в безопасности… на этом и на том свете, и лишь после этого позаботился отвести удар и от себя. Я ведь, представьте, и не знал о существовании вашего друга Муравьёва-младшего до сего творения! Впрочем, из неловкой книги его узнал я другой интересный факт: кузен мой, что консулом в Александрии, путешествовал с ним из самого Константинополя и показывал красоты Нила. – Беранже наконец сел на свой диванчик и вытянул ноги. – Видите, как всё может находиться близко, но как трудно сплести воедино сведения, даже имея их все под рукой! Теперь далее. Когда вы в Бейруте упомянули сию славную фамилию, я, конечно, подумал на его знаменитого брата, генерала, Карского счастливца… Конечно, в отличие от него, Андре в силу возраста никак не мог встречаться с Карно десять лет назад. А Николя, как мы видим, в ту пору путешествовал по Каспийским окраинам. Значит, не кто иной, как Андре видел нашего Жана-Луи живым где-то на пути из Каира в Александрию, ведь кузен мой, посвящённый не во все подробности, не следил за каждым восторженным ахом будущего писателя. Занимательные страницы молчат о тайном рандеву, и, полагаю, не случайно. А о чём молчит его предшественник господин Дашков? – Он и сам помолчал, словно для иллюстрации своих слов. – Вам, – он вынул из-за пазухи руку и направил на меня свой отвратительный жирный палец с пронзительно голубым топазовым перстнем, – следует начать говорить, друг мой.
– Не следует вам называть меня своим другом, мсье, – перво-наперво ответил я. – И соблаговолите принять мой вызов. Надеюсь, поединок состоится вскоре.
Я наконец, понял, что показалось мне странным, когда мы впервые заговорили в Бейруте о Карно: не нервный перезвон колец о стекло бокала, а пронзительное сияние крупного камня, о котором незадолго до того упомянул Артамонов. Так Беранже и Россетти принадлежат одному тайному обществу! Что ж, художник не зря беспокоился, а вот я тогда опрометчиво не поднял тревоги.
– Об этом не может идти речи! – воскликнул он и радостно всплеснул руками. – Дуэльный кодекс не позволяет противникам фехтовать через решётку! Оставьте волнения на сей счёт, господин Рытин, «оставь упования всяк входящий сюда». Видите, какое уважение питаю я к вам, что даже поставил ваши фамилии рядом со слогом великого Данта. Здесь чрезвычайно удобное место. Юрисдикции что султана, что паши тут весьма условны, власть зыбка, и как повсюду в Турции источником её является местный эмир или мусселим. Посудите сами, выйти отсюда непросто, узники редко живут долго, болезни и нечистоты нещадно косят их. А даже выйдя стариком, разве вы сможете целиться без глаза или стрелять без руки, отрубленной, скажем, за кражу? Или вам просто переломают пальцы в пыточной. Там вы признаетесь во многом, а уж в знакомстве с Карно и подавно! – Он резко приблизил своё лицо к решётке и зашипел, почти не разжимая губ: – К чему вам муки? Вам, прожигателю жизни и чужих денег? Только не оправдывайтесь занятиями наукой! В наш век научились неплохо зарабатывать даже на стихах, что уж говорить о науке, которая позволяет иным молодым дарованиям жить в своё удовольствие! Зачем вы скрываете его? Кто он вам? Случайный знакомый – один из сотни, которых вы повстречали и можете ещё встретить на своём пути. К чему вам тратить жизнь и здоровье? Свобода ждёт вас – скажите только, где он?
Я едва сдерживал к нему свою ненависть.
– Интересно, почему вы не солгали, что он упрятал меня сюда? Я бы мигом выдал его с потрохами.
– У вас бы возник вопрос, а от кого я мог это узнать? Ведь не от кого! Да и к чему лгать, если ложь можно уличить? Я не считаю, что для достижения цели хороши любые средства. Вот шантаж – иное дело. Хороший шантаж требует недюжинного ума, выдержки и такта – он, а не ложь, приносит удовольствие. Послушайте меня и учитесь: в наше время лгать вовсе не обязательно. Следует только умело подобрать такие правдивые сведения, что у вашего противника волосы дыбом встанут. И в этом нет ничего дурного. Так действуют властители, купцы и – учёные, разве нет? А вообще, правдивые сведения существуют в таком избытке, что их можно объяснить как угодно. А кроме того, мне хочется, чтобы вы знали, что это я разнообразил вашу жизнь. Чуть позже вы поймёте, почему.
– Вы полагаете, что целью, – я сделал паузу, чтобы отделить несколько последующих слов, – моего друга Андрея Муравьёва являлась встреча с Карно?
– О, нет, конечно! – фальшиво замахал он руками, смеясь, но тут же его лицо снова сделалось жестоким: – Я полагаю, что – оба Муравьёвых имели к нему какое-то дело.
– Зачем так необходим вам человек этот, что вы готовы идти на преступление, Беранже? – спросил я. – Он вам что-то должен?
– Он предатель, – уклончиво сказал тот, и брови его поднялись. – И пусть не заботит вас его прошлое, совсем не ангельское. К тому же посадить человека в тюрьму в Турции не есть преступление. – Отсюда он громко зашептал, сдабривая придыхания расстановкой. – Правосудие здесь не отягощается лицемерной видимостью ведения процесса или соображениями справедливости. Это обычная мера соперников, имеющих тяжбу. Она кормит местного мусселима. Вы могли бы удвоить сумму и упечь меня, но, к счастью, у вас при себе нет денег… Иначе мне пришлось бы удваивать вашу ставку и так далее, пока вы всё равно не оказались бы за решёткой, а я разорён. Впрочем, к чему я вам это говорю! Как заключённый со стажем, вы можете дать мне сто очков вперёд по части таких рассуждений.
– Расскажите мне о вашем Карно, возможно, человек, на которого я думаю, вовсе не он.
– Это мило! – воскликнул он и вскочил так резво, что опрокинул свой диван. – Вы хотите меня уверить, что после смерти Шампольона существует ещё один гений в египтологии, знаток древних семитских наречий, археолог, знакомый со всеми мало-мальски значительными находками на Востоке за последнюю треть столетия! Да вы сами уличили его именно по всем этим признакам, потому что, как я смею подозревать, он вовсе не горел желанием вам представиться. Как, впрочем, и Муравьёву. Так я и поверю, что он раздаёт свои визитные карточки с подлинным адресом в Каире! Э-э, нет, вы искали его и нашли, по совету вашего знаменитого приятеля-пустозвона, бездумно исполнявшего в Египте петербургские поручения.
– Вы и это знаете? – рассмеялся я, видя, как он утирает платком лоб. – Вам рассказал кузен?
В безветрии дворика стало припекать, и положение на жгучем солнцепёке, избранное им как наилучшая часть тактики для допроса, теперь делалось невыносимым ему самому. Попросив прощения, я поинтересовался, входит ли в цену моего заключения навес или опахало для самого Беранже. Добавив, что спешить мне некуда, я предложил побеседовать подробно. На что он только зло махнул кому-то, и вскоре над ним появился кусок линялой парусины на трёх шатких основаниях. Принесли кофе и две трубки с чубуками трёхаршинной длины, какие обычно подают только самым почётным гостям или важным заключённым, из которых один просунули мне сквозь решётку.
– Мои люди прошли по вашему следу. Я теперь многое знаю о вас.
– Раз так, прикажите подать моей любимой еды – дурная злит меня больше голода, и за неимением другой персоны, проклятия скапливаются на вашей, – сообщил ему я и спросил в свой черед: – Но раз они всё знают, тогда почему они не сыскали того, кого вы нарекаете Карно? Не премините заказать немного вина.
– Потому что вы тщательно его замаскировали. – Беранже, нахмурившись, распорядился, живо набросав несколько строк своему слуге. – Мы отыскали его дом, но там уже обосновались вы. С вашим почётным кучером берлинской академии.
От кого же явились те первые нападавшие на учёного француза? Впрочем, я не мог долго удерживать этот вопрос в своей голове. Решётку отомкнули и весьма скоро на обед получил я в точности то, что пуще всего полюбил на Востоке: пилав с жирной бараниной, чашку шербета. Белое вино, поданное, думаю, из запасов самого полковника, многочисленными оттенками походило на обожаемое мною цимлянское. Я ощутил странную благодарность к этому человеку, всё ещё грозившему погубить меня.
Жаром струилось не только небо, но и земля, но Беранже натужно улыбался, что выдавало его довольство произведённым на меня впечатлением.
Утолив первый голод, я более оказался расположен к беседе. На вопрос мой, почему он не объявился сразу, а выжидал почти месяц, Беранже сознался, что хотя очень дорожит временем, но не мог не дать мне почувствовать всю безнадёжность моего положения.
– Для этого и недели достаточно. Выжидали, не бросится ли Жан-Луи меня искать? Впрочем, всё равно. Отец Афанасий уже, должно быть, сообщил консулу.
– Честный малый поведал о вас, и я взялся уладить ваше дело. Вот и улаживаю, раз обещал, да вы сами противитесь. Одна дорогая вам особа, – добавил он, растягивая слова между выпускаемых дымов, – одна милая особа, которой вы некогда представили меня в качестве шута, кланяется вам и передаёт, чтобы вы не изволили беспокоиться.
Я сдержался с трудом, он курил слишком далеко от решётки, чтобы мог я дотянуться до него.
Письмо от Анны не проходило через почтамты, оно было передано кому-то лично в руки, и попало к Беранже, очевидно, для какой-то совершенно особенной формы шантажа, раз иезуитскую он отвергал. Из этого я должен был заключить, что положение дорогого мне семейства угрожаемо даже в Петербурге. Запечатанное, оно не носило явных следов вскрытия, однако это ничего не значило. Прочитав его, я предусмотрительно уяснил, что тайное общество может знать о том, что князь решился затеять новое предприятие на Арачинских болотах, а, к горечи Анны, причина визита его в Петербург лишь поиск толковых инженеров взамен разбежавшихся работников.
На другой день он явился снова, со словами, что не может ждать в этом захолустье долее конца недели.
– С вами мои обстоятельства не связаны, но я прошу вас поторопиться с решением, ибо оно у вас одно из единственно возможного.
Из вчерашнего визита я сделал лишь один вывод: Карно на свободе и имеет все основания опасаться ловушки при поиске меня. Но спрашивать у Беранже, свободен ли мой Прохор, было бы верхом опрометчивости, оставалось надеяться, что он как-нибудь проговорится сам.
– Я открою вам нахождение Карно, – ответил я. – Но расскажите, зачем он вам.
– О, конечно, – почему-то легко согласился он. – Вы ведь считаете меня иллюминатом? И заблуждаетесь. Что есть наука иллюминатов, жалкая служка генералов и пособница королей? Способная предсказать ничтожные проявления законов природы и мечтающая о том, как проникнуть за завесу законов общества? Это не моя цель. Я призван для большего. Я имею на то право. – Он задумался или просто желал возбудить о мне любопытство. – Я хочу проникнуть туда, где бушуют демиурги, где клокочет дух вселенной, где бьётся пульс мировой души, туда, где идеи и сведения о каждой вещи и каждом атоме свободно витают, и лишь ждут, пока мы охватим их своим разумом. Верно, я – гностик. Понимание, познание законов природы – это пустое. Мы верим в возможность творить миры из ничего, из чистой идеи. Попав туда, мы изменим мир целиком, сразу, вдруг. Он станет таким, каким мы захотим, а, может быть, их станет много. Мир – это шифр. Но я не желаю распутывать чужие шифры, как каббалист, я хочу творить свои. Помните: «Бог может из каменья сего воздвигнуть чада Аврааму». Одним только словом – и жизнь, и смерть. У вас есть возможно кусочек смерти, но и она – это часть жизни. Откройте мне, Рытин. Мы из одного теста.
Он говорил всё это, нещадно жестикулируя, словно собирался руками и ладонями разорвать, собрать и вылепить заново какую-то вселенную. Странно, что при таком содержании его речей у меня ни на секунду не возникло сомнения в его душевном здоровье. Ведь отчасти всё это совпадало с тем, что рассказывал и многоопытный Жан-Луи.
«Какой сумасшедший первым сообщил вам весь этот…»
– При чём же здесь Карно? – закрыв глаза, холодно спросил я. – Он владеет какими-то особенными магнетическими способностями?
– Нет, – поморщился Беранже, огорчённый тем, что не впечатлил меня. – Это длинный путь, который мы складываем из коротких отрезков. Он владеет несколькими весьма значимыми фрагментами мозаики.
– И за столько лет вы не смогли…
– Не болтайте глупостей! Всё мы смогли! Нам нужно сделать так, чтобы он не поделился своими находками с другими. Например, с вами или с вашим Муравьёвым.
– Тогда вы опоздали. Он уже поделился.
– Какими-нибудь пустяками, конечно. Ведь он не знает, от кого вы явились… раз вы и сами не знаете. А единственная его защита – всегда оставлять при себе кое-какие ценные сведения, чтобы выторговывать себе жизнь.
– Тогда тем паче вам не о чем беспокоиться.
– Пока дело с ним вели вы – возможно. Но есть ещё пославшие вас и предавшие вас. Мы с вами их не знаем, но они вовсе не безобидны.
– Вернёмся к вашим демиургам. Как вы намерены добиться связи с невещественным миром?
– Не скажу, – серьёзно ответил он. – Это уже не имеет отношения к Карно.
– Не хотите сказать, или вас ещё не посвятили в этот градус?
– На грубый вопрос грубый же ответ. Это не ваше дело, Рытин.
– Ну, если у вас есть какой-нибудь свой Келли… Или вы сами читаете на ангельском?
– Я, кажется, ничего не говорил об ангелах, – вкрадчиво прошипел он, словно опасаясь, что я не заглотил наживку.
– Я тоже. Ди и его медиум Келли были англами. На каком языке они писали свои отчёты о беседах с духами?
Он в бешенстве закусил губу:
– Итак, я жду решения?
– Выпустите меня, и я приведу вас к нему.
Он расхохотался:
– Выпустить? Вас? – он вытаращил свои странные глаза и принялся говорить, то повышая тон, то спускаясь до шёпота, то ускоряя, то замедляя речь. – Изучившего местные тропы, знающего наречия, вас, у кого на прикорме… ну, например, местные разбойники… кто даже приручил лунные затмения? Ни за что. Вы – опасный человек, Рытин. Я приказал бы убить вас давно, – он причмокнул, – но вот беда – хоть вы и помеха моим целям, вы умудрились содержать в себе нечто тоже крайне ценное для нас. Цели у нас различны, но пути совпадают уже год.
– Тогда какой смысл мне открывать вам Карно?
– Хороший вопрос, – ответил он не сразу. – Не знаю. Думаю, надежда на мою благодарность, чтобы я вновь пустил вас впереди себя размечать нашу общую дорогу. Или слово: не причинять вреда дорогому вам существу. Ведь если любишь, главное – благополучие любимого. Лично вам я ничего не обещаю, ибо весьма близких врагов, желающих расправиться с вами, помимо меня у вас предостаточно.
Путь обратно по коридору казался бесконечным. Надежды рухнули. А вскоре кузнец, сопровождаемый двумя безучастными солдатами, лишь оружием выделявшимися среди каторжников, привычно отмерил на локте кусок цепи и равнодушно заковал мои ноги в железные обручи.
Два дня он не появлялся, и я решил уже, что с допросами кончено.
Но я ошибся. Грубые кольца тёрли мне ноги, когда ступал я в третий раз привычной уже дорогой. На сей раз он пришёл в сопровождении какого-то человека, лицо которого скрывалось во тьме глубокого капюшона.
– Сегодня я убываю, – сообщил он. – Итак, ваш ответ.
– Мне нужны гарантии.
– Вы ознакомились с письмом? – спросил Беранже. – Один из моих друзей скоро собирается в ваши края. Он мог бы передать ответ.
– Я лишён пера и бумаги. Как и веры вам.
– Вы могли бы передать на словах, бумага так ненадёжна и может попасть недругам.
Мне и без того стоило чудовищного труда хранить хладнокровие. Он наблюдал за моими зрачками и руками – тем, что прежде всего выдаёт чувства человека.
– Мы лишь друзья, – солгал я. – Из письма, что вы дали мне, это вам, надеюсь, стало ясно.
– Тогда вам не о чем беспокоиться, – произнёс чей-то знакомый голос.
– Я предпочитаю оставить вас. – Шепча это, полковник наклонился близко ко мне, но не из вежливости, а чтобы я мог увидеть, как его спутник опускает с лица покрывало. Не ужас, а отвращение овладели мной, когда я узнал в этом человеке Этьена Голуа. Они что же – все здесь заодно, или есть хоть кто-то, кого я могу не считать за оборотня?
Ещё не в силах сопоставить факты и связи, я просунул руку между прутьев и придавил Беранже за шею к решётке. Мне удалось прижать его так крепко, чтобы он не мог звать на помощь, не мог говорить. Я тянул его на себя, книзу, и вскоре он рухнул на колени, а глухой сип не мог стать призывом караула. Ещё немного, и я, возможно, сломал бы ему шею, но мне слишком многое хотелось ему высказать.
Подоспевший наконец Голуа бросился на землю, чтобы укусить меня за руку – более ничто не могло спасти его компаньона.
– Я отыщу вас и с того света, Беранже, если только вы посмеете сделать какую-нибудь подлость в отношении княжны Анны, – успел я напоследок бросить я в ухо врага, прежде чем отпустить его за мгновение до того, как челюсти сомкнулись бы на запястье.
Беранже накинулся на Голуа с упрёками, но я не мог разобрать его итальянский. Голуа с достоинством и, кажется, не без злорадства, оправдывался, что не вступился сразу лишь потому, что думал, будто мы ведём тайную беседу, не предназначенную его ушам. С виду это могло считаться за правду, но неспешность его могла объясняться и радостью унижения своего сподвижника, а то и желанием доказать тому, что без него и он пропадёт ни за грош.
Они удалились, и пока стража медленно передвигалась ко мне, я увидел втоптанный коленом Этьена в пыль платок. Я протянул руку и взял его. Самый обыкновенный, без вензелей и надписей, он мог пригодиться мне здесь по прямому назначению своему. Если он что-то и хотел сказать этим, я не понимал его.
Им хорошо заплатили, потому что они старались вовсю. Без бакшиша же ни один турок не поднимет батога на человека, совершенно ему постороннего. Мне объявили, что наказание моё состоит из двух сотен ударов длинной бамбуковой палки, которое предстоит мне вытерпеть порциями через день.
6. Карнаухов
Кое-что открылось, когда спустя три дня в тюрьме неожиданно появился Игнатий Карнаухов. Боль моя не давала мне удивляться, кажется, уже ничему. Как теперь и я сам, закованный в кандалы, он попытался играть роль моего товарища по несчастью, обвиняя своих врагов, но не убедил меня открыться. Впрочем, про Карно и Беранже он и не спрашивал, зато Россетти и Голуа упоминал как злейших своих соперников. Я не желал вполне доверять его чересчур свежему шраму и повязке, скрывавшей ранение плеча, уж слишком всё походило на хорошо поставленный полковником спектакль, где сопротивление при аресте нуждалось в подкреплении множеством синяков.
Несколько дней он пытался сблизиться со мной, но я не простил ему дикую выходку в Мегиддо, хотя за Дамаск и Яффу не держал обиды. От побоев он с трудом передвигался и сам, правая нога его изрядно распухла, но он не ленился, хромая, приносить мне смоченные в воде тряпки, облегчавшие хоть на малое время моё положение.
– Чувствовали ли вы когда-нибудь такую силу, что способна двигать горы? Такую волю, творческий порыв ощущал я в себе с отрочества. Кто же не знал о Союзе Благоденствия? Немало приятелей моих числилось там. Кое-кто состоял и в Обществе любителей российской словесности. Я же – в Вольном Обществе учреждения училищ по методе взаимного обучения. Впрочем, и туда проник не сразу, ведь я не дворянин. То, куда я попал обучать и обучаться, скоро привело меня к весьма полезным знакомствам. И за некоторые обещания меня представили бывшим иллюминатам, хотя раскаяние их было без сомнения притворным, лишь на бумаге.
Как ни странно, рассуждения его, в ином положении могшие казаться искусственными, здесь не вызывали у меня отторжения. Невдалеке от смерти любая романтическая напыщенность сродни молитве.
– Эх! Поймёте ли вы, что значит ощущать в себе знание, как упорядочить человечество, и не иметь чашки супа; знать, куда вести общественный прогресс и обивать пороги канцелярий в поисках места? Вы, дворянин, ступали по коридорам Университета как равный уже по праву рождения, я же овладевал всем сам по природной жажде знаний. Мне их не хватало, а денег на учёбу я не имел. Случай дал мне многое. Я выиграл в банк. Хотя бы в том, что я игрок, надеюсь, вы не усомнитесь? Сразу много – тысячи три. Другой бы устроил кутёж, но я понял это как перст свыше, уехал за границу, учился, жил скромно, в два года окончил четыре, на меня обратили взор – те, кого искал я сам. Представьте, Петербург полон мистиками и иллюминатами, а я еду в Берлин и Рим, искать их вождей. И кого же я нашёл там? Всё наших же – Голицыных, Волконских да Гагариных. Впрочем, я не гнушался их протекцией и пансионом. У нас надо быть дворянином, чтобы войти в круг избранных к служению свету. Я знал многих из них, Рытин, там полно глупцов, интересующихся потусторонними силами лишь из праздного любопытства страха. Туда мне не находилось дороги. Кроме одной. В Европе можно не иметь титула, чтобы стать почтенным членом общества, даже и тайного. Меня, как я сказал, заметили. Я оказался призван. Но кем! Теми, кого презирал, ведь единственной моей целью было пройти по лестнице их иерархий выше настолько, чтобы, будучи командированным в Россию, свободно войти в круг властителей, но только с чёрного хода, раз парадный навсегда закрыт для меня происхождением. И уж там, как равный, займусь я всеобщим благом. Да, не меньше того: всеобщим. Хотя, как можно говорить о благе для всех членов общества, если отбирая крестьян у ленивых помещиков, последних обрекаем мы на прозябание! Однажды свершилось, они спросили о князе Прозоровском. Я солгал, что служил у него, и коварный рок вместо унылого Петербурга привёл меня в искрящуюся морем Одессу.
Меня сразу очаровал этот магически чёрный человек, который время от времени рассыпался искрами света творения. Своею страстью, превышающей даже мою, образованностью, превыше всякого разумения, пренебрежением к условностям, он вызывал священный трепет. Поначалу я посчитал его нигилистом, особенно когда заметил его читающим статью Надеждина в «Вестнике Европы», прежде чем осознал глубочайшее отличие от сонмищ скептиков. Он никогда не отрицал целого на основании частного. Новое открытие не являлось для него базисом для опровержения всего и вся, как поступают когорты ниспровергателей, особенно если представляется случай потеснить Писание. В перевороте с ног на голову он не видел своей цели, задачу свою полагал он в расширении круга знания, где прошлое не опровергалось, а становилось частью более общего. Вот вам пример. Человеку не дано летать, и нам трудно узреть красоту и гармонию мира с высоты полёта орла. Представьте, что недалеко от вашего дома протекает чистый ручей, и с издавна все живут в убеждении малой гармонии этого мира. Некий ниспровергатель доходит до устья этого ручья, теряющегося в болоте, и делает вывод, что всё обман, а, напротив, мир ужасен, ибо конец его – гниение и тлен. Прозоровский же не из тех, кто отправится к истокам в дальние горы или к студёному морю, чтобы описать весь путь реки, доказав свою истину, отличную от первых двух. Он построит шар и наполнит его теплом, чтобы из-под облаков любой желающий смог сам обозреть все дали. Он отличается от вас, ищущих истин в ничтожных эпиграфах, он – истый делатель, пустых слов для него мало, он ищет очевидных доказательств в материальном, ибо иначе люди были бы бестелесными духами, а не грубыми телами с руками и зубами. Мрачный изгнанник – сначала думал я о неё, пока не понял, что он не выслан из столиц, а отыскал нечто здесь. Спросите, как я втёрся к нему? Я окончил курсы археологии и истории в Париже, посещал лекции египтологов в Риме, на которые собирался весь цвет тамошнего общества во главе с князем Гагариным. Ах, Юлия Самойлова – гениальная распутница, о таких мечтают все мужчины, и досталась она гению.
Да, я чувствовал его родство по желанию управлять материей. Но вскоре разочаровался в его пустоте чистого знания. Он использовал мощь конструкций и машин не для того, чтобы накормить людей, а только чтобы преумножить и без того бессмысленную груду нелепых сведений. Материальные предметы нужны ему для подкрепления основ новых идей. Но однажды уловил и для себя пользу в его открытиях. То, что искал я – иной путь – таилось где-то рядом!
Признаюсь, поначалу я плохо внимал ему, демонстрируя презрение тем, что ложился ничком, раз скрыться по-иному здесь не представлялось возможным. От побоев я не мог спать и с трудом ел, ибо даже движение челюстей доставляло страдание. Он не пытался меня привлечь ни громким голосом, ни попытками услужить. Всё же глаголы его развлекали меня от боли, поначалу простым струением слов родного языка, но мало-помалу рассказ его начал захватывать меня – по умению ли строить речь или по своему причудливому смыслу, который пуще любого вымысла был интересен своею правдивостью. События и люди, описываемые им, часто были знакомы мне, но, как занятно читать описание битвы глазами противных сторон, так и его колкий язык придавал остроты даже старинным анекдотам.
Били меня через день, и не по пяткам, как принято у турок, а по спине, вполне по-европейски. Регулярность и неизбежность экзекуций была хуже них самих, ибо, кажется, Беранже позаботился о том, чтобы мои мучения растянулись бы дольше. Неумение применять правильно чуждое наказание, турецкие охранники часто ошибались, доставляя мне неуклюжими ударами особенно острую боль. Всего пятнадцать ударов кряду – но раз от раза я слабел, и понимал, что тело недолго сможет противостоять медленному отъёму его жизненных сил, которые не имел я восстановить пищей или сном.
– Я помог пристроить Голуа по приказу Россетти, он – ещё нескольких, да так ловко и скрытно, что я уже под конец не знал, кто есть кто в доме князя, ибо умудрился он переманить к себе и некоторых старинных его слуг. Мы с Этьеном вроде как стояли на одной ступени, хотя каждый сразу возненавидел другого по гордыне. Но Прозоровский не верил им, кажется, вовсе. Однажды я подслушал, как Голуа попробовал только намекнуть Евграфу Карловичу на свой интерес, как на другой же день все почувствовали в его отношении то, что мы обычно именуем опалой. Мне же доверял он несколько более, и даже брал с собой на раскопки, впрочем, не часто. Голуа держался особняком и никогда не посвящал меня в дела своего кружка, я в отместку ничего не сообщал о находках, так что Россетти, узнай об этом, остался бы недоволен нами обоими. После того, как мы извлекли и установили кверху ногами валуны в английском парке, князь и вовсе отстранил меня от дел. Я, конечно, догадался о его страхе, видя, как он избегает этих начертаний, хотя часами мог простаивать возле разных отвратительных костей. Однажды я подслушал их разговор с Евграфом о найденной скрижали, и это круто изменило мою судьбу. Евграф у него навроде магистра, никогда не сомневается в суждениях и, по моему мнению, едва ли не единственный, сохранивший верность дому Прозоровских. Да, я не стесняюсь признаваться, что изрядную долю сведений приходилось собирать мне самым презренным способом. Испуганный шёпот позволял разобрать только, что он настаивал всё бросить обратно и вовсе затопить раскопанное, но князь отправился к Ведуну. Кто посмелее – ездят к нему погадать, а то и порасспросить о разном, о чём другие молчат. За деньги, конечно. А после вызвал Прозоровский меня в последний раз на раскоп, и под видом, что откопал только что, дал десяток с умыслом запачканных вещиц, меж которыми положил камень, сказав, что кабы свезти безделицы в Одессу, у Бларамберга дали бы за них немалую цену. Свезти в Одессу! Меж тем как старый хрыч своими ногами топтался у него на дворе, ожидая аудиенции, и князь не хотел с ним говорить. Боялся он этого камня, страшился его показывать, потому что тогда самому пришлось бы смотреть! Так он верил в его смертоносную силу. Ну, а я помчался к Ведуну, вместо денег сунул ему пистолет под нос и спросил, что он такого князю про камень наплёл. Услышал ответ – опасности необычайной, да только я, дурень, про надпись не поверил, думал сам булыжник причиной, а литеры нечто о нём сообщают. Завернул его, положил поукромней, нагнал Бларамберга, хотел сторговать ему княжьи раритеты, чтоб выручить денег до Берлина добраться, где мне всё про минерал и древнееврейскую надпись сказали бы. Да тот ни в какую – ценности, мол, неясного значения, требуется изучить, поезжайте в музей. Тут тем паче убедился я, что князь играл со мной. Да и пёс с ним. Он со мной, я со своими начальниками. Те и другие уже не могли доставить мне ничего, кроме помех.
– В какой день вы их предали, Игнатий?
– В тот, когда меня посвящали в глупые мистерии их общества. Ещё в Европе. Я клялся, но в такие дурные клятвы неведомым самозванцам не верил и не верю.
Подозрительно, что человек, убеждённый в силе не то что слова – знака – не верит клятве.
– А всё же – окончательно?
– Голуа я и взглядом не намекнул о скрижали, мог бы вовсе не извещать и о вещичках Прозоровского, ведь Голуа мне не начальник, а депеши в Италию путешествуют долго. Всё же сказал ему, скрепя сердце, о них, кроме камешка. Он возгордился тем, что я ему вдруг доложился. А задали же вы ему загадку!
– Кому?
– Россетти. Он, как думаете, почему упёк-то вас?
– Не он. Беранже.
– Ещё одна шавка Россетти, надо думать.
– Он ищет своего соотечественника, который не желает, чтобы его нашли.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?