Читать книгу "Генералы и полковники РККА в плену в годы Великой Отечественной войны"

Около 10.00 5 августа части 149-й дивизии вышли к р. Остёр у шоссе Варшава – Москва и сразу приступили к переправе. Головной отряд возглавил заместитель командира дивизии по строевой части полковник Ф. А. Бобров. Командир дивизии генерал Ф. Д. Захаров и его штаб занимались организацией переправы. Вскоре противник обнаружил советские войска, и на противоположном берегу завязался бой с немецкой пехотой. При прорыве 2 августа на 568-й полк, которым командовал полковник А. С. Прудников, возложили задачу: захватить и удерживать переправу через р. Остер, по которой осуществлялся вывод основных сил соединения.

Полк свою задачу выполнил, немецкий заслон был сбит атакой красноармейцев, переправа захвачена. Вскоре начались контратаки противника, некоторые, как вспоминали бойцы, при поддержке танков. С воздуха действовала немецкая авиация. Полк держался, истекая кровью. Несколько атак удалось отразить, были подбиты семь танков.

При одном из налетов пулеметным огнем был ранен командир 568-го полка полковник А. С. Прудников. Пуля раздробила ему левое предплечье, вторая – пробила навылет грудь. Рядом погиб военком полка батальонный комиссар В. Н. Макаров.

Полковник потерял сознание, а когда очнулся, понял, что его оставили на поле боя, бросили. Возможно, решили, что убит, а на захоронение времени не было. Как рассказывал сам полковник, он «отполз в сторону и лег в кустах, там силы его оставили. На второй день его увидел немецкий солдат. Солдат, как видно, был без оружия, что-то кричал, но подойти к нему не решился. Постояв немного, немец ушел. Андрей Степанович пытался вновь замаскироваться, кое-как затянул свои раны рубахой, отполз немного глубже в лес и снова спрятался в валежник. Но вскоре пришли семь немцев с собакой, его разыскали и доставили в концлагерь» [305, с. 43–44]. Это случилось, скорее всего, 4 августа 1941 года, и в пленении участвовали солдаты 4-й танковой дивизии.

Отдельной колонной выходили части 104-й дивизии. Вместе с ней двигались член Военного совета бригадный комиссар Д. Е. Колесников, начальник АБТВ полковник В. Г. Арцезо и начальник ВВС генерал Т. И. Буторин. При ночном переходе колонна разорвалась из-за поломки одного из танков. Пока устраняли неисправность, головная часть колонны вместе с комиссаром Д. Е. Колесниковым и полковником В. Г. Бурковым ушла вперед. Связь с ней вскоре была потеряна. Дело в том, что дорога привела к развилке, где головная часть повернула направо, а замыкающая – налево. В замыкающем отряде следовали полковник В. Г. Арцезо, начальник ВВС, военком и начальник особого отдела 104-й танковой дивизии.

К 4 августа колонна вышла к д. Старинка, и одна рота танков из ее состава приняла участие в дневных атаках. Вечером оставшиеся войска собрал начальник штаба армии генерал-майор П. Г. Егоров и начал выводить на северо-восток к р. Десна. Не встречая серьезного сопротивления противника, колонна прошла двое суток пока не достигла р. Остер у д. Муринка. К 18.00 у переправы скопилось до 200 машин, повозок и значительное количество артиллерии. Бронетехника преодолела ее вброд, а для колесных автомашин пришлось наводить переправу. Руководили работами генерал П. Г. Егоров, полковник В. Г. Арцезо и начальник ВВС генерал Т. И. Буторин. Появление у реки крупного отряда советских войск не осталось незамеченным противником. Вскоре начались артиллерийско-минометные обстрелы и атаки пехоты при поддержке штурмовых орудий. Авиация нанесла удары по переправе и разрушила ее.

В частях началась паника, многие стали бросать оружие и пытались переправиться вплавь. Фактически оказался брошен весь обоз армии и автотранспорт. Перебравшись на восточный берег, красноармейцы разбегались по лесу в поисках укрытия. Никакого приказа «немедленно продвигаться вперед, т. е. выходить из окружения», на который ссылается бывший военком 104-й танковой дивизии А. С. Давиденко [347, с. 275], генерал П. Г. Егоров не отдавал. Как отмечалось в «Донесении штаба Резервного фронта от 7 августа», «личный состав панически бросился в реку и начал переправляться под артиллерийским и пулеметным огнем противника, имея в своем тылу в дер. Муринка зажженные снарядами автомашины с боеприпасами» [337, с. 143]. С большим трудом из остатков колонны удалось собрать небольшой отряд.

Насколько можно судить по последовавшим событиям, оказавшиеся на восточном берегу части поспешили уйти от реки, не дождавшись прибытия начальника штаба армии. Генерал П. Г. Егоров также успел перебраться на противоположный берег реки. На коротком совещании он отдал приказ разбиться на три группы и самостоятельно пробиваться к линии фронта. Впереди двинулись несколько оставшихся танков. В этот момент находившаяся в лесу группа была обстреляна и атакована противником. Сбитые наспех колонны под огнем стали прорываться из кольца окружения. Это удалось сделать на танке генералу Т. И. Буторину, вышел в составе группы из 500 человек и комиссар Д. Е. Колесников.

Генерал П. Г. Егоров пробиться не смог. Долгое время он числился без вести пропавшим, и только в 1963 г. из воспоминаний подполковника В. А. Чумака был установлен факт его гибели [347, с. 276–277].

А сам командарм генерал В. Я. Качалов к началу прорыва группы находился в лесу. Около 15.00 он на танке отправился к д. Старинка, как предполагается, «чтобы лично руководить боем» [347, с. 266]. Вскоре вернулся его адъютант, который передал приказ командарма посадить на автомашины полк пехоты для преследования отступающего противника. Однако, как только пехота приблизилась к деревне, противник открыл сильный артиллерийский и минометный огонь. В ходе этого обстрела танк, в котором находился генерал В. Я. Качалов, был подбит, а сам командарм погиб. После этого противник перешел в контратаку, в отражении которой пришлось принять участие даже работникам штаба и политотдела армии. Прорваться на этом участке удалось только ночью и в обход д. Старинка.

По распоряжению немецкого командования местные жители похоронили погибшего советского генерала. Место последнего упокоения отметили памятным знаком. Именно по нему могилу генерала В. Я. Качалова разыскали после окончания военных действий, тело эксгумировали и опознали.

Налицо сходство описания гибели генерала В. Я. Качалова с обстоятельствами исчезновения командира 25-го корпуса, хотя присутствует и ряд существенных отличий. Как и в случае с генералом С. М. Честохваловым свидетели с советской стороны утверждали, что их командарм сдался в плен, а не погиб в бою. А в 1945 году бывшая партизанка Ф. Ф. Минаева опознала коман-дарма-28 по фотографии и заявила, что похожий на него человек укрывался в д. Морозово Смоленской области, а потом был убит немцами. Некоторые утверждали, что видели генерала В. Я. Качалова в Киеве одетым в немецкую форму. Были даже сведения о том, что командующий был похищен английской разведкой из лагеря военнопленных, переправлен в Касабланку, где возглавил антисоветскую организацию «Три богатыря».

Только после окончания войны, когда 25 января 1952 году официально были опрошены жители д. Водневка и д. Старинка Н. В. Кузина, А. В. Андреева, В. К. Мукчина и Т. С. Новикова, а их показания запротоколированы, прояснилось, что танк, в котором ехал командующий 28-й армией, был подбит, немцы извлекли оттуда его тело и похоронили на окраине деревни в общей могиле. Допрошенный позже колхозник Ф. В. Зайцев рассказал, что по приказу немецкого офицера он поставил на могиле крест с надписью на русском языке: «Генерал-лейтенант Качалов». Наконец, была проведена эксгумация, и на одном из трупов нашлись остатки генеральской формы. Все вышеперечисленное стало основанием для утверждения, что командующий 28-й армией генерал В. Я. Качалов погиб в бою 4 августа 1941 года в д. Старинка [354, с. 153–155; 457, с. 20–27].

Как видно, немецкие описания гибели двух генералов – В. Я. Качалова и С. М. Честохвалова существенно отличаются друг от друга. Про первого со всей определенностью заявлено, что тот погиб в бою, а про второго – нет. Хорошо известно место захоронения командующего 28-й армией, сохранились даже свидетельства очевидцев его похорон, а вот про обстоятельства погребения командира 25-го корпуса нам ничего не известно. Проводились ли после войны какие-либо опросы среди жителей д. Рипшево, опознания по фотографии или еще какие-нибудь действия – сведений об этом нет. В любом случае, если генерал С. М. Честохвалов погиб, немцы должны были его предать земле, а на могиле установить какой-нибудь знак, обозначавший захоронение русского генерала, как они всегда в таких случаях поступали. Никаких свидетельств о существовании такой могилы в д. Рипшево или ее окрестностях на настоящий момент не имеется. Следовательно, командир 25-го корпуса погиб (а в этом-то сомневаться уже не приходится) где-то в ином месте, и там же был похоронен. Следовательно, версия о том, что генерал С. М. Честохвалов попал в плен и погиб через какой-то, пусть незначительный, срок позже, как утверждали немцы, при попытке к бегству, имеет право на существование.

В вышеприведенном немецком документе назван взятым в плен некий командир дивизии. С большой долей уверенности можно утверждать, что речь шла о командире 145-й стрелковой дивизии полковнике К. Я. Баулине. Немцы не указали никаких подробностей, касающихся обстоятельств, поэтому целиком приходится полагаться на воспоминания красноармейца Ивана Киселева, 1890 г. рождения. Уже после войны он рассказывал, что «был очевидцем боя в августе 1941 года, который вели воины 28 армии с немецко-фашистскими захватчиками. Командир 145 дивизии полковник Баулин Кирилл Яковлевич в бою был ранен в голову и в бессознательном состоянии был взят в плен. Я видел, как немцы снимали с него парадный ремень, хромовые сапоги, часы, два ордена Красного Знамени…» [290].

Если подводить итоги боевым действиям советских войск на смоленском направлении в июле – начале августа 1941 года, то трудно назвать их удачными. Четыре армии – 16-я, 19-я, 20-я и 28-я оказались в условиях окружения и полукоружения, прорыв из которых обошелся им весьма недешево – пленные генерал, комбриг, бригвоенврач, 19 полковников и два интенданта 1-го ранга, – таков неполный список потерь этих объединений.

Генерал К. Е. Куликов

Возглавляемая генералом К. Е. Куликовым 196-я стрелковая дивизия во второй половине сентября 1941 года вела бои на р. Оржица, стараясь пробить брешь в немецкой обороне и выйти к г. Лубны, где предполагалось соединение со штабом Юго-Западного фронта. Только все было тщетно, немецкая оборона оказалась непробиваемой.

Очередной прорыв был предпринят 21 сентября. С огромным трудом и большими потерями красноармейцам удалось закрепиться на левом берегу Оржицы, однако немцы открыли по маленькому плацдарму плотный артиллерийский и минометный огонь, который заставил бойцов вновь отступить. Генерал К. Е. Куликов отвел остатки своей дивизии к с. Круподеринцы. Командир 6-го корпуса генерал А. И. Лопатин оставался непреклонен: он требовал повторить атаку на новом участке у с. Денисовка. Поддержку ей должна была оказать 116-я дивизия.

Впрочем, генерал К. Е. Куликов считал, что сил для достижения успеха недостаточно, и хотел лично доложить положение дел комкору генералу А. И. Лопатину. При докладе комдив-196 объяснял постоянные неудачи крепостью немецкой обороны, насыщенной огневыми средствами настолько, что красноармейцы не желают идти в атаку на верную смерть. Если прежде соединение насчитывало 18 тыс. бойцов, то теперь в строю осталось не более 1200 штыков. Однако генерал А. И. Лопатин посчитал все отговоркой и, буквально угрожая револьвером, требовал продолжать попытки прорыва [222, Л. 5]. Возвращаясь в штаб родной дивизии на автомашине, генерал К. Е. Куликов заехал в село, занятое немцами. Увидев советский автомобиль, они открыли по нему огонь. Генерал выскочил из «эмки» и, отстреливаясь из пистолета, бросился бежать, но одна из пуль противника настигла его, и через несколько минут комдива взяли в плен.

В воспоминаниях бывшего начальника штаба 196-й дивизии В. М. Шатилова случившееся описано так. «Машина, на которой он отправился в штаб генерала Лопатина, въехала в село, занятое фашистами. Шофер и сам Куликов поняли это, когда повернуть назад было уже поздно, и сделали попытку проскочить. До 50 гитлеровцев, находившихся в селе, устроили настоящую охоту на штабную эмку. Куликов отстреливался из пистолета, был несколько раз ранен, и машина проскочила бы, если бы фашисты не открыли огонь по автомобильным скатам. Они изрешетили покрышки, и машина остановилась. В бессознательном состоянии, истекающий кровью Куликов был пленен. Шофера фашисты расстреляли на месте» [501, с. 125].

На сегодня известно, что в плен генерал К. Е. Куликов попал 21 сентября в с. Сазоновка. В немецких документах ранение генерала не отражено, и можно только предполагать, что в захвате ком-дива-196 отличились солдаты 239-й пехотной дивизии XI корпуса.

Генерал А. Г. Самохин

«Журнал боевых действий» отдела Ic группы армий «Центр» за 21 апреля 1942 года сообщал: «Под Мценском наша пехота сбила русский самолет с русским генералом, предположительно, прежнего начальника 2-го отдела Красного Генерального штаба, с 2 офицерами. Генерал должен был принять командование над русской 48-й армией, находящейся в стадии формирования на правом фланге 2-й танковой армии» [240, Л. 9].

В апреле 1942 г. участились разведывательные полеты советской авиации над ее позициями немецкой 29-й моторизованной дивизии. Раздраженные этим солдаты, как только представлялась возможность, открывали по самолетам огонь. В тот день, 21 апреля, им повезло: удалось сбить самолет с советским генералом на борту. При нем оказались важные карты с пометками [163, S. 175].

Речь в данном случае шла о генерале А. Г. Самохине, который получив назначение на должность командующего 48-й армии Брянского фронта случайно оказался на территории, занятой противником. Произошло это так. Новоиспеченный командарм 21 апреля 1942 г. в 11.05 вылетел с аэродрома Верхне-Мячково к месту дислокации штаба своего объединения – в пгт Касторное с промежуточной посадкой в г. Елец. Самолет шел без сопровождения истребителей, так как рейс был заявлен Генеральным штабом в качестве обычного.

Сначала полет протекал нормально, однако выяснилось, что летчик лейтенант К. А. Коновалов умудрился потерять ориентировку. Управляемый им самолет пересек линию фронта и приблизился к аэродрому г. Мценск. Только при подлете к нему летчик заметил свою ошибку и попытался развернуться. Но немцы открыли огонь и подбили самолет. Пришлось совершить вынужденную посадку неподалеку от г. Мценск. Самолет при этом перевернулся.

Увидев, что к месту посадки бегут немцы, генерал А. Г. Самохин успел сжечь имевшийся при нем пакет Ставки на имя генерала Ф. И. Голикова. Все остальные документы – удостоверение личности, партийный билет, орденская книжка, предписание о назначении командующим 48-й армией, – попали в руки противника.

Из послевоенных показаний бортмеханика воентехника 2-го ранга Т. И. Корнилова, который помогал генералу в уничтожении пакета, следовало, что А. Г. Самохин при приближении немецких солдат достал пистолет и попытался застрелиться, но оружие дало осечку. В следующий момент его уже скрутили, лишив возможности к сопротивлению. При захвате в плен генерала А. Г. Самохина отличились солдаты 3-го батальона 15-го пехотного полка 29-й моторизованной дивизии. Уже через несколько часов в г. Мценск состоялся первый допрос пленного, который вел офицер отдела Ic штаба дивизии обер-лейтенант Ф. Ман [492, с. 62–63].

Показания немецких офицеров, взятых в плен в ходе Сталинградского сражения, внесли некоторые уточнения в картину произошедшего с генералом А. Г. Самохиным. По словам того же обер-лейтенанта Ф. Мана, самолет, на котором летел комндарм-48 в результате обстрела получил повреждения и был вынужден совершить посадку на окраине г. Мценск. От места приземления до передовой оставалось менее километра. К несчастью, группа немецких солдат оказалась еще ближе – всего в 50–80 м. У генерала в такой ситуации шансов спастись не было [494, с. 111].

В своих воспоминаниях бывший начальник разведотдела штаба 6-й армии подполковник В. А. Новобранец упомянул историю пленения генерала А. Г. Самохина, назвав ее «темной». На такое утверждение его наталкивал факт того, что самолет с командующим армией оказался на территории, занятой противником. Сам летчик К. А. Коновалов заявлял, что ошибка была вызвана неисправностью компаса [492, с. 63; 494, с. 110. Прим. 3]. Напротив, А. Г. Самохин по версии В. А. Новобранца утверждал, что летчик не отстреливался от немцев, хотя был должен, и в самый последний момент кто-то оглушил генерала так, «что чуть череп не лопнул». Кроме летчика К. А. Коновалова, якобы, это сделать было некому [413, с. 298].

Пленный генерал А. Г. Самохин в немецком автомобиле, апрель 1942 года

Пленение генерала А. Г. Самохина привлекло обоснованное внимание немецкого Генерального штаба. По его распоряжению пленного самолетом доставили в лагерь военнопленных, который располагался у г. Летцен в Восточной Пруссии. Туда же для проведения допроса начальник отдела «Иностранные армии Востока» оберст Кинцель откомандировал оберста Пецольда.

Однако миссия оберста Пецольда оказалась проваленной: никаких сведений о работе разведывательного управления советского Генштаба генерал А. Г. Самохин не дал, ограничиваясь короткими фразами, навроде «не помню», «не знаю», «забыл вследствие перенесенного мною шока». Немцам пришлось даже направить пленного на врачебное обследование. Доктор подтвердил, что советский генерал действительно перенес сильное потрясение, но на его умственных способностях оно никак не отразилось, и он в состоянии давать вразумительные ответы. По мнению оберста Пецольда, генерал А. Г. Самохин «симулировал нервное расстройство, отказываясь отвечать на вопросы разведывательного характера. В связи с этим сенсация в Генштабе германской армии, вызванная взятием в плен А. Г. Самохина … сменилась разочарованием» [494, с. 111–112].

Как видно из вышеприведенного рассказа оберста Пецольда, у немцев, чтобы получить нужные им сведения от пленного генерала, не возникло мысли о применении к нему пыток или иных методов воздействия. Напротив, чтобы определить состояние пленного и его способность рассуждать и отвечать на вопросы к нему пригласили врача, а не палача.

Имеющийся объем информации не позволяет все же понять, как такой опытный летчик, как К. А. Коновалов, смог совершить столь грубую ошибку и доставить генерала прямо в руки противника.

Полковник А. А. Бабушкин

Утром 10 августа 1942 г. заместитель начальника 2-го Орджоникидзевского пехотного училища полковник М. И. Воскобойников составил донесение, в котором, наряду с описанием боевых действий полка, отметил, что «7.8.42 в 11.00 начальник училища полковник Бабушкин и военный комиссар училища полковой комиссар Янин на автомашине М-1 убыли в штарм-62 Володинский с докладом командующему армией и до сего времени в училище пос. Мариновка не возвратились. Сведений о месте нахождения полковника Бабушкина и полковой комиссара Янина по состоянию к 10-ти часам 10.8.42 в штабе училища не имеется. Принятые меры розыска и установления связи с полковником Бабушкиным – пока безрезультатны» [268, Л. 12].

К моменту составления и отправки донесения поиски полковника А. А. Бабушкина и полкового комиссара А. М. Янина уже не имели никакого смысла. Один из них уже находился в плену, а второй – погиб. Причиной тому стала, видимо, невнимательность или водителя, или самого командира полка, которые привели к трагедии.

Подробности последней поездки полковника А. А. Бабушкина можно установить из послевоенных воспоминаний немецкого офицера К. Подевильса, проходившего службу в 16-й танковой дивизии. Тот оставил нам весьма подробное описание состояния советского командира такого ранга в первые минуты после пленения с деталями, какие редко, где еще можно встретить.

Именно на танки 16-й дивизии генерала Х.-В. Хубе выскочила автомашина, в которой ехали командир и военком полка. Причем красноармейцы, которые видели приближавшегося противника, выскочили из окопов, чтобы предупредить об опасности, но «один из сидевших в машине встал и не согласился с ними, махнув рукой. Через несколько минут советская машина остановилась перед первым нашим танком. Два офицера, которые сидели за водителем, вскочили со своих мест. Один из них поднес пистолет к виску и застрелился. Это был комиссар. Другой, полковник, медленно и сконфуженно поднял руки и сдался» [437, с. 104].

Пленного полковника, а им, как видно, оказался командир курсантского полка А. А. Бабушкин, сразу направили к офицеру для предварительного опроса. Тот находился неподалеку от командирской машины генерала Х.-В. Хубе, и первый опрос произошел в присутствии командира немецкой дивизии. Несмотря на первоначальный шок, советский полковник быстро пришел в себя, «его поведение было уверенным, степенным, о чем свидетельствовало то, как он отдал честь генералу. Добротно сшитая форма, холеные руки, высокий рост, голова “западного типа” с четким профилем, большие серо-голубые глаза, взгляд, в котором читались стыд и растерянность в связи с таким бесславным концом воинской службы. Только беспокойные движения рук выдавали то, что происходило в душе этого человека» [437, с. 104–105].

В ходе опроса немцы установили звание и должность пленного – командир военного училища в звании полковника, два батальона которого находятся на фронте, а третий остался в распоряжении штаба 62-й армии. Зачем-то его спросили, кем кажется в его глазах И. В. Сталин, и получили ответ, что полковнику он представляется великим человеком. Во второй день допрос – уже по всем установленным правилам проводил офицер из армейского отдела Ic. Хотя и здесь случались отступления от регламента, ведь он происходил из семьи прибалтийских немцев, воевал в составе Российской армии в Первую Мировую войну, а эмигрировал после революции 17-го года. Так что ему было о чем спросить…

Оба офицера – советский и немецкий, – провели несколько часов в беседе об общем прошлом и настоящем, сидя в тени кустарника. Полковник А. А. Бабушкин отказался давать сведения, содержащие секретную информацию, однако много рассказал о своих отношениях с вышестоящим командованием в последние дни. В частности, поведал, что не согласен с командующим 62-й армией генералом А. И. Лопатиным, относительно боевого использования курсантов, которое считал «бессмысленным», но генерал не стал внимать его доводам и выставил из кабинета. По мнению полковника, в этот момент командарм был пьян [437, с. 105–106]. В целом, А. А. Бабушкин произвел весьма благоприятное впечатление, видимо, контрастирующее с обликом других пленных советских командиров, что особо запомнилось К. Подевильсу.

Полковник Ф. А. Пименов

Как рассказывал командир 323-го полка 81-й стрелковой дивизии подполковник Завьялов, обстоятельства пленения командира соединения полковника Ф. А. Пименова оказались таковы. Несчастье произошло 11 июля 1942 г., в условиях окружения в районе г. Миллерово. Во время отхода командир дивизии полковник Ф. А. Пименов следовал в легковом автомобиле вместе со своими ординарцем и адъютантом. На исходе дня они въехали в один их хуторов, оказавшийся по пути следования, не подозревая, что в нем уже находятся немцы.

«Немцы перебросили через дорогу препятствие – дерево. Они не стреляли, так как поняли, что в машине большой русский командир. Полковник Ф. А. Пименов в этой критической обстановке приказал своему адъютанту пробовать бежать, а сам в силу своего возраста этого сделать не мог. Адъютант на ходу выпрыгнул из машины и по садам и огородам (а на Украине они засевались кукурузой и подсолнухом), сумел убежать… Он вернулся в дивизию и рассказал эту трагическую историю» [359, с. 170].

Сегодня известно, что полковник Ф. А. Пименов сдался солдатам 23-й танковой дивизии немецкого ХХХХ танкового корпуса [41, Fr. 1470]. Случилось это в районе с. Чертково или Меловое.

Генерал П. Г. Новиков, бригадный комиссар А. Д. Хацкевич

Единственным советским генералом, попавшим в плен в морском сражении, оказался командир 109-й стрелковой дивизии, фактически, последний командующий Приморской армией, генерал-майор П. Г. Новиков.

После убытия на Кавказ командования Приморской армии во главе с генералом И. Е. Петровым и Севастопольского оборонительного района, возглавляемого адмиралом Ф. С. Октябрьским для руководства оставшимися войсками был назначен командир 109-й дивизии генерал П. Г. Новиков.

Почему выбор пал именно на него, хотя изначально предполагалась кандидатура генерала И. Е. Петрова, не очень ясно. О. В. Щекотихин сделал предположение, что причиной послужила национальность, якобы командир 109-й дивизии был крымским татарином, и «жалеть его явно не стоило» [505, с. 240]. В действительности, генерал был казанским татарином, и выбор, очевидно, обусловливался не национальностью, а причинами сугубо военного характера.

Продержавшись сутки, генерал П. Г. Новиков в ночь с 1 на 2 июля стал готовиться свою эвакуацию в Новороссийск. За час до полуночи 1 июля он вызвал к себе капитана 2-го ранга И. А. Зарубу и поручил ему обеспечить посадку на катера, прибытие которых ожидалось в ближайшее время, группы старших командиров в количестве 20 человек. Все они выбрались на поверхность из внутренних помещений 35-й батареи через амбразуры одной из башен. Саму батарею генерал распорядился приготовить к подрыву, не приняв во внимание, что в ее помещениях оставалось еще около 500 человек.

Среди командиров, которые должны были эвакуироваться вместе с генералом П. Г. Новиковым, был полковник Н. А. Васильев. Когда эта группа попыталась покинуть батарею, находившиеся внутри и вокруг нее другие командиры и политработники загородили им путь к выходу. Генералу с сопровождающими удалось пробраться к уборной, откуда он вместе с комиссаром А. Д. Хацкевичем и остальными протискался через люк в разветвленные трубопроводы. Пока они по ним ползли в полной темноте, многие сбились с пути и выбрались на поверхность не в тех местах, где предполагали.

По этой причине не успели попасть на причал полковники Н. А. Васильев, И. Ф. Кабалюк, И. Ф. Хомич, Н. Ф. Скутельник и В. Н. Солоутин, а также военврач 1-го ранга Д. Г. Соколовский. Им пришлось наблюдать отбытие группы генерала П. Г. Новикова издалека.

Тем временем у причала собралась многотысячная толпа. Чтобы пройти через нее, кто-то из сопровождавших П. Г. Новикова командиров периодически выкрикивал: «Пропустите раненого генерала!», и люди расступались. Однако, как только выяснилось, что вместе с «раненым» намереваются уплыть еще несколько здоровых командиров и политработников, толпа заволновалась. Она оттеснила полковника П. Ф. Горпищенко, подполковника С. А. Комарницкого, майоров А. П. Кокурина и И. А. Чистякова и некоторых других [391, с. 120–121].

Около полуночи к берегу подошли катера МО-0112, МО-028 и МО-0124. Не соблюдая порядок посадки, толпа рванула к причалу, смяв жиденькую цепочку охранения. В воду упали носилки с ранеными, приготовленными к эвакуации, следом за ними несколько командиров, руководивших погрузкой, и в их числе полковник Д. И. Пискунов.

На катер МО-0112 под командованием капитан-лейтенанта К. П. Булатова взошли генерал П. Г. Новиков, бригадный комиссар А. Д. Хацкевич, капитан 2-го ранга И. А. Заруба, прокурор флота бригвоенюрист А. Г. Кошелев, полковник А. Б. Мегробян и еще несколько других командиров и политработников армии и флота. Вслед за ним отвалили МО-0124 и МО-028.

Оказавшись на катере, генерал П. Г. Новикова разместился в командирской каюте, остальные командиры получили места в кубрике и на палубе. Они наивно полагали, что все уже закончилось, поскольку немцы установили морскую блокаду побережья. В эту ночь в районе м. Херсонес патрулировал отряд немецких «шнелльботов» в составе катеров «S-20», «S-27», «S-30», «S-40», «S-72», «S-102».

Противник заметил два советский катера, следовавших в южном направлении, в 4.23. На немецких кораблях сыграли боевую тревогу, и орудийные расчеты заняли свои места. Отряд «шнелльботов» развернулся и лег на параллельный курс. В 4.40 командир немецкой группы с дистанции в 800 м приказал открыть огонь.

Первые же выстрелы немецких скорострельных орудий накрыли рубку МО-0112, ранив находившихся там командира и радиста, вскоре получил ранение в ногу капитан 2-го ранга И. А. Заруба. «Пассажиры посильно участвовали в бою, подавали боезапас к орудию и пулеметам, тушили пожар, помогали вводить в строй моторы и, когда команда почти вся вышла из строя, и кончился боезапас к орудию и пулеметам, отстреливались из автоматов и пистолетов» [502, с. 173–174].

С начала боя генерал П. Г. Новикова и его военком А. Д. Хацкевич перешли в машинное отделение и уселись на полу. Здесь, в безопасном месте, они ожидали развития событий. Около 7.00 оба советских «морских охотника» полностью потеряли боеспособность: их орудия и пулеметы замолчали, двигатели остановились. «S-26» осторожно приблизился к МО-0124, и его капитан предложил находившимся на нем сдаться. В ответ красноармейцы и краснофлотцы стали отстреливаться из винтовок и пистолетов. Тогда немцы несколькими выстрелами из 20-мм орудия очистили палубу и только после этого смогли подняться на борт. Капитан советского катера и вся орудийная прислуга погибли, из всего экипажа и пассажиров в живых осталось 14 человек.

Тем временем «S-72» завершал уничтожение МО-0112 в ближнем бою. В ожесточенной перестрелке погиб бригвоенюрист А. Г. Кошелев и получил смертельные ранения полковник А. Б. Меграбян, выполнявший функции подносчика снарядов у кормового орудия, вновь был ранен капитан 2-го ранга И. А. Заруба. Он хотел было застрелиться, но потом передумал: «Пусть меня расстреляют, сам я это делать не буду: надежда на жизнь все еще не угасла…» [249, с. 246–249]. Когда закончились боеприпасы, сопротивление прекратилось. Катер «S-72» подошел к борту, и его матросы пленили всех, кто еще оставался жив после учиненной бойни.

Одним из первых покинул тонущий МО-0112 генерал П. Г. Новиков, за ним последовали комиссар А. Д. Хацкевич, капитан 2-го ранга И. А. Заруба и некоторые другие. Всего с катера сняли 16 человек, из которых всего один не имел никаких ранений [502, с. 294]. По немецким данным, на «морском охотнике» взяли 21 пленного, а всего с двух катеров – 37 человек. Помимо людей в руки противника попали шифровальные книги, карты и иная секретная документация.