Текст книги "Искупление"

Глава одиннадцатая
За пять дней до Нового года

На следующее утро Стас проснулся, видимо, рано, потому что Таня еще спала на своем топчане, свернувшись в клубочек и укрывшись до самых шапок рваным одеялом. Некоторое время Стас лежал, глядя на девочку, и никак не мог вспомнить, сколько дней он находится в этом заброшенном особняке. Три? Или уже четыре? Какое сегодня может быть число? Какой день недели? Такое чувство, что он провел здесь уже целую вечность… Неужели он обречен прятаться здесь всю жизнь? Нет, это совершенно невозможно, надо что-то делать… Может, все-таки пойти в полицию? Там, конечно, его встретят с распростертыми объятиями, мол, сам явился, голубчик. Пожалуйте в камеру, нары по вас давно соскучились… На нары Стасу совсем не хотелось, в ситуации выбора между тюрьмой и бомжеванием он однозначно предпочитал последнее. Однако больше всего угнетало то, что Стас даже предположить не мог, с какой стати его вдруг стали подозревать в убийстве Андрея. Если это всего лишь ошибка следователя, то такую проблему можно решить – проконсультироваться с юристами, нанять хороших адвокатов и доказать свою невиновность. Но очень может быть, что обвинение – совсем не случайность, а чья-то хитрая игра. И тогда, не имея понятия, кто за этим стоит, рассуждать о чем-то бесполезно. Ведь совершенно неизвестно, какой величины фигура устроила эту облаву, на каком уровне его, Стаса, хотят подставить… Сейчас, когда в строительном бизнесе столицы, где раньше царила супруга экс-мэра Москвы, все меняется и идет передел власти, совершенно не знаешь, с какой стороны ожидать удара. Не исключено, что в интригу против Стаса замешана политика – а раз так, то никакие самые опытные юристы ничем ему не помогут…

Стас вздохнул и перевел взгляд на окно, за которым вяло брезжил унылый декабрьский рассвет. Чтобы не мучиться над вопросами, ответов на которые все равно не имелось, он стал думать о более простых и актуальных вещах – о том, что плечо все еще болит, и он так привык к этой боли, что уже почти сроднился с нею, о том, что в комнате опять невыносимо холодно, о том, что живот снова подвело от голода, и о том, что утро за окном выглядит не просто мрачным и каким-то совершенно безысходным. Словно никогда уже больше не будет ни тепла, ни солнца, ни радости, а только одна серая безнадежная хмарь… Интересно, подумалось Стасу, а показался бы ему нынешний рассвет таким же хмурым и неприветливым, если бы он проснулся дома, в своей удобной спальне, рядом с загорелой и соблазнительно-горячей Олесей? Неужели отныне каждое его утро будет таким же тревожным и пугающим? Он снова перевел взгляд на спящую Таню, и в голове пронеслась мысль: а с какими мыслями и чувствами просыпается эта бедная девочка? Он-то взрослый сильный мужик – и то скис. А она живет, не зная никакой другой жизни. И ничего – держится.

Словно подтверждая его мысли, Таня зашевелилась, отбросила свое рваное одеяло и села.

– Доброе утро! – бодро сказала она, заметив, что Стас смотрит на нее.

– Доброе, – неопределенно буркнул он. Да уж, добрее некуда, что и говорить…

Поднявшись с матраса, Таня занялась утренними хлопотами. От ее вчерашнего раздраженного настроения не осталось и следа, девочка снова выглядела оживленной, бодрой и даже, пожалуй, довольной. Сбегала умыться, вернулась разрумянившаяся, нырнула под стол, порылась в коробке, где хранила свои запасы, и вынула оставшийся со вчерашнего обеда кусок ливерной колбасы.

– А мне сегодня можно на работу не ходить, – весело поделилась Таня, нарезая колбасу своим тупым ножом. – Вчера много заработала и еды много купила, нам на целый день хватит. Я только днем в магазин сбегаю, куплю нам сосисок в тесте к обеду. Ну и заодно погреюсь там немного…

– Рад за тебя, – проворчал Стас. Сейчас у него не было никакого желания разговаривать.

Они позавтракали – поели бутербродов с неизменными черствыми макдоналдсовскими булочками, а вместо утреннего кофе выпили остатки кипяченой воды из чайника. Поев, Стас снова сел на свои картонки, прислонился спиной к стене и уставился в угол. Мысли его шли по кругу и за время пребывания здесь уже успели отшлифоваться. Снова и снова он перебирал все возможные варианты, сомневался, правильно ли он поступил, сбежав от полиции. Наверное, это был самый противозаконный поступок за всю его биографию. Нет, все-таки хорошо, что он ушел… Хотя, конечно, побег очень здорово осложнил его жизнь, загнав в тупик, выхода из которого теперь не наблюдалось.

И все-таки даже больше, чем беспочвенное обвинение в убийстве и арест, которого удалось избежать (пока избежать!), Стаса тревожил киллер. Слишком сильными были впечатления от столкновения с ним. Сомнительно, что убийца откажется от своей цели, не тот случай. Стас до сих пор чувствовал волну мрачной энергии, исходившей от этого типа. Однако не стоило забывать, что этот человек – всего лишь исполнитель. А значит, есть и заказчик, который, раз уж приказал убрать мешающего ему Станислава Шаповалова, то будет настаивать на этом. Но кто он, этот загадочный враг, ненавидящий его настолько, что готов заплатить за его смерть? Сколько Стас ни бился над этим вопросом, ему ничего не приходило в голову.

И, как ни гнал он от себя эту мысль, снова и снова думалось, что киллер продолжает искать его и может найти в любую минуту. Стоило вспомнить об этом, как внутри все леденело. Звериный ужас, с которым Стас уходил от погони по Тверской, никак не оставлял его. Когда они вчера вечером ходили за водой, страх так и не отпустил ни на секунду. Все время казалось, что сейчас из-за угла покажется слегка сутулая зловещая фигура, поднимет руку, и снова грянет выстрел. На этот раз уже смертельный.

– О чем ты думаешь? – спросила вдруг Таня, которая уже давно внимательно наблюдала за ним. – Похоже, о чем-то очень плохом?

– Ну почему обязательно о плохом, – возразил Стас, а про себя подумал: «Вот ведь какая глазастая, все замечает…» – Так просто, сижу, перебираю в мыслях всякое-разное…

– Вот только не ври! – покачала головой девочка. – Я же вижу, что о плохом. У тебя такое лицо… Ладно, хватит грустить. Лучше пошли – я тебе кое-что покажу.

С этими словами она взяла его за здоровую руку и потянула вслед за собой к двери. Стас отправился с ней не без любопытства. Пребывание в особняке действовало ему на нервы не только полным отсутствием элементарных удобств, но и своей невероятной скукой. А тут все-таки хоть какое-то развлечение. Интересно, что она собралась ему показать?

Они вышли в холл, поднялись по мраморной лестнице на второй этаж и направились к той, что вела на третий. Эта лестница и находилась в самом плачевном состоянии – без перил, дерево кое-где угрожающе потрескалось, некоторые ступеньки отсутствовали, а остальные выглядели так, что подниматься по ним не было никакого желания. Однако девочка без всяких колебаний подошла к лестнице и бесстрашно поставила ногу на нижнюю ступень.

– Погоди! – забеспокоился Стас. – Куда это ты собралась? Лестница может обвалиться.

– Конечно, может! – Таня отвечала так спокойно, точно в этом не было ничего особенного. – Однажды уже обвалилась, видишь, ступенек нет. Тут главное – наступать не на середину, а ближе к стене, тогда все будет в порядке. Идем, не бойся. Поверь, то, что я хочу тебе показать, действительно стоит того.

Несмотря на ее уговоры Стас все-таки медлил. Мало ему раненого плеча, не хватало еще и навернуться с лестницы и переломать оставшиеся конечности… Однако девочка уже шагала вверх и тянула его за собой, приговаривая: «Пошли, не трусь!» И он в конце концов сдался, все-таки двинулся за ней. Лестница угрожающе скрипела и шаталась при каждом шаге, Стасу было настолько не по себе, что так и подмывало закрыть глаза. Но Таня уверенно лезла вверх, и ему не оставалось ничего иного, кроме как следовать ее примеру.

Наконец рискованный подъем закончился и они оказались на третьем этаже. Профессиональный «строительский» глаз Стаса тотчас отметил, что потолки тут несколько ниже, чем внизу.

– Это что, чердак? – поинтересовался он.

– Скорее мезонин, – отвечала девочка, к месту и без ошибки употребив слово, скорее всего, даже незнакомое большинству ее сверстников. – Чердак еще выше, с него на крышу можно вылезти. А нам туда.

Стас повернулся в ту сторону, сделал шаг вперед и испуганно отшатнулся – справа в полу, заваленном разнокалиберными кусками осыпавшейся лепнины, зияла огромная дыра. Насквозь, до второго этажа. Точнее, даже до первого, потому что прямо под ними находился холл перед входом в особняк.

– Слушай, тут же пол может провалиться! – заволновался Стас.

– Не провалится! – беспечно заверила его девочка. – Я здесь сколько раз ходила…

– Да, но ты легкая, – пробормотал Стас, опасливо глядя на дыру.

Все же он перевел взгляд туда, куда направлялась Таня, к противоположной от дыры стене, и увидел старинный рояль. Без сомнений, когда-то это был дорогой и поистине роскошный инструмент, об этом говорило все – сдержанное благородство очертаний, выверенность пропорций, остатки инкрустаций разноцветными кусочками дерева на округлых боках, чудом сохранившаяся ножка для педалей в форме изящно изогнутой лиры. Однако нынешнее состояние рояля было под стать всему, что его окружало – он был грязен, верхняя крышка отсутствовала, инкрустированные бока покорежены.

– Правда, красивый? – благоговейно спросила Таня. – Жаль только, что он почти на четверть немой.

– В каком смысле? – не понял Стас.

– Не все клавиши звучат, – с грустью в голосе пояснила девочка. – Вернее, неисправные тоже звучат, но как! Если попробовать играть на нижних нотах, то просто с ума сойдешь. Такая какофония получается, такие отвратительные звуки, будто какие-то железки грохочут. Хоть уши затыкай! До чего же жаль такой замечательный инструмент! Но я уже наловчилась играть только на работающих клавишах. Хочешь послушать?

– А ты играть-то умеешь? – улыбнулся Стас.

Вместо ответа Таня подошла к роялю, стащила свои грязные рваные перчатки, с которыми почти не расставалась, и коснулась клавиш.

Первые же такты поразили Стаса чистотой и наполненностью звучания. Он знал толк в музыке, любил и понимал ее. Этому с первых лет жизни учила его мама, сама прекрасная пианистка. С маминой подачи Стас с удовольствием ходил в музыкальную школу, окончил ее с отличием, и хотя великого музыканта из него не вышло (впрочем, он и не претендовал на эту роль), но привязанность сохранилась на всю жизнь. В кругу друзей Станислав Шаповалов слыл завзятым меломаном и крупнейшим экспертом в вопросах музыки. За свою жизнь Стас собрал обширную коллекцию записей самых различных направлений, и не было для него лучшего отдыха, чем включить музыкальный центр, приглушить в комнате свет и, закрыв глаза, наслаждаться той или иной мелодией. Во время пребывания здесь, в особняке, он от нечего делать постоянно развлекал себя тем, что «прослушивал» про себя любимую музыку, пытаясь воспроизвести ее по памяти.

Словом, Стас мог лучше, чем большинство среднестатистических людей, оценить качество музыки, и качество звучания инструмента, и качество исполнения. И надо сказать, что и то и другое его приятно поразило. Рояль, конечно, был давно расстроен, но, как они вчера говорили с Таней, раньше вещи действительно делали на века. Даже простояв неизвестно сколько лет в таких ужасных условиях, инструмент все равно звучал… ну, пусть не прекрасно, но так, что его можно было слушать. И даже не без удовольствия. Последнее, впрочем, во многом было заслугой Тани. Девочка уверенно и бегло играла какую-то незнакомую Стасу, очевидно, современную, но довольно приятную мелодию. Нельзя было не отметить, что у Тани явно имелись и способности, и неплохая школа. Вслушиваясь в ее игру, Стас по привычке закрыл глаза, и на миг у него даже создалось впечатление, что он перенесся из этого разрушенного промерзшего особняка прямиком в концертный зал, на выступление какого-нибудь профессионального исполнителя.

Когда последние аккорды растаяли в воздухе, Стасу даже захотелось поаплодировать юной исполнительнице, но так как левая рука действовала еще очень плохо, исполнить задуманное не получилось. Впрочем, он вышел из положения, захлопал здоровой рукой по бедру и дважды повторил: «Браво! Браво!»

Сияющая улыбкой Таня обернулась к нему и шутливо раскланялась. Выглядело это, учитывая ее облик, весьма комично, и Стас не удержался от смеха, но девочка нисколько не обиделась. Таня видела, что он оценил ее игру, и ей это было очень приятно.

– Замечательно! – совершенно искренне произнес он. – Где ты так хорошо научилась играть?

– В музыкальной школе, – отвечала довольная Таня. – Я с четырех лет там училась. У меня, кстати, абсолютный слух. И учителя меня очень хвалили. Тебе правда понравилось?

– Да, очень, – Стас ничуть не кривил душой. – Скажи, пожалуйста, а что такое ты играла?

– Эту музыку написал мой педагог, он учится на композиторском отделении в консерватории. Он ее назвал, как пьесу Шекспира, «Сон в летнюю ночь». Я так люблю эту мелодию… Правда, она очень красивая?

– Да, – согласился Стас. – Хорошая музыка, и ты прекрасно ее играла. У тебя действительно талант! Поверь, я знаю, что говорю, я в этом разбираюсь. Еще немного поучиться – и ты могла бы выступать перед публикой, побеждать в конкурсах…

– Как бы не так! – тут же погрустнела девочка. – У моих родителей никогда не хватило бы денег на это…

– Денег? – Стас действительно не понял, что она говорит. – А при чем тут деньги?

Таня искоса взглянула на него:

– Ты что, с Луны свалился? Даже за то, чтобы просто принять участие в конкурсе, нужно заплатить. А уж призовые места и вовсе все раскупаются…

– Но, наверное, не всегда же так? – не слишком уверенно возразил Стас. – На Западе, я точно знаю, все бывает по-другому.

– На Западе – может быть, а у нас только так. Побеждают на конкурсах дети или любовницы богатых людей, сплошные бездарности, а потом, выступая на сцене, только делают вид «под фанеру», что играют и поют – потому что ничего не умеют, – уперлась девочка.

Таня опять заговорила «по-взрослому». Оставалось только гадать – наслушалась ли она разговоров старших или жизненные невзгоды и испытания заставили ее так повзрослеть и набраться горького опыта. Скорее всего – и то и другое.

– Поверь мне, Таня, и в России дело обстоит иначе, – попытался возражать Стас. – Помнишь, я рассказывал тебе про свою девушку, Олесю, будущую певицу? Она неплохо поет и могла бы выступать без всякой «фанеры»…

– А могла бы она сама стать певицей? Без твоих денег?

Таня в упор посмотрела на Стаса, и он не выдержал ее взгляда, отвел глаза.

– Нет, – честно признался он. – Без моей помощи ей ни за что не пробиться.

– Вот о том я и говорю, – хмыкнула девочка. И снова резко, как ей было свойственно, переключилась на другую тему.

– А хочешь послушать, как звучат неисправные клавиши? – совсем по-детски, с озорным огоньком в глазах спросила она.

– Ну, давай, – не без опаски согласился Стас.

Таня ударила по клавишам, и ему тут же захотелось заткнуть уши. Это действительно впечатляло. Грохот и скрежет, похожий на горный обвал, напомнил атональную музыку Кшиштофа Пендерецкого, его «Стабат матэр».

– Хватит, прошу тебя! – взмолился вскоре Стас. – А то у меня голова не выдержит и лопнет!

Таня засмеялась и убрала руки с клавиш. Потом снова дотронулась до них – но уже в той части, которая не угрожала барабанным перепонкам. Она заиграла вальс Грибоедова – милую и приятную мелодию, знакомую каждому ученику музыкальной школы. Знал ее, разумеется, и Стас. Он подошел поближе и здоровой правой рукой стал подыгрывать девочке. Таня взглянула на него, и ее лицо так и осветилось улыбкой. Впервые за все это время Стас заметил, насколько Таня, оказывается, миловидна. Даже несмотря на эти ужасные шапки. Вырастет – будет настоящей красавицей.

И долго еще, пока совсем не озябли, мужчина и девочка так и играли в три руки – в развалинах особняка, в продуваемом всеми ветрами мезонине. Они были уверены, что их никто не слышит, и, конечно, даже не подозревали, что дом и его друг, старый вяз, затаив дыхание, наслаждаются их музыкой. Давненько не слышали они ничего подобного…

Еще долго Стас и Таня находились под впечатлением волшебства, пережитого в мезонине. Когда они наконец спустились вниз, Таня немного отогрелась в комнате и сбегала в магазин, чтобы принести еды – купила четыре сосиски в тесте. Девочка догадалась завернуть их в такой плотный слой газеты, что доставила обед еще даже теплым. И съедены эти сосиски оказались быстрее, чем успели остыть.

А после еды Таня и Стас сидели в комнате, с нетерпением ожидали наступления вечера, когда можно будет затопить камин, и коротали время за беседой. Девочка рассказывала свою историю – трагичную и настолько нелепую, что сознание Стаса просто отказывалось поверить в то, что подобное может произойти на самом деле. Не в фильме, не в романе, а в современной жизни, прямо в центре Москвы.

Семья Кузнецовых была одной из тех интеллигентных московских семей, которые, как ни удивительно, до сих пор еще сохранились в столице. Только теперь это редкий, можно сказать, вымирающий вид. Выселенные из старого центра, с Арбата и Покровских ворот, Сретенки и Якиманки, Таганки и Никитской, они так и не сумели прижиться в окраинных районах-новостройках, поникли и потускнели, поглощенные безликой толпой людей, считающих себя москвичами, но не чувствующих, не понимающих и не знающих свой город… Во всяком случае, именно так относились к новым столичным жителям полуразваленный особняк и большой вяз, которые очень любили обсудить между собой эту тему, повспоминать ушедших людей и поосуждать нынешних. Что греха таить, не любили старики современное поколение москвичей. А вот Танина семья им, безусловно, очень бы понравилась – если б только когда-нибудь довелось познакомиться. Но не довелось. И, увы, уже никогда не доведется.

Еще каких-то полтора-два года назад Кузнецовых было четверо. Бабушка заведовала библиотекой в исследовательском институте, мама и папа были в том же институте научными сотрудниками и, кроме того, подрабатывали чтением лекций, написанием популярных статей и редактированием книг, потому что на зарплату ученого, пусть даже кандидата наук, в наши дни не то что прожить – концы с концами нелегко свести. Так что семья Тани была совсем не богатой – зато счастливой и дружной. И девочка понимала это с первых дней жизни. Пусть у них не было машины и дачи, они не ездили отдыхать за границу и не носили фирменной одежды, пусть шоколадные конфеты и копченая колбаса покупались только по праздникам, а старенький компьютер один служил всей семье и не «тянул» многих красочных современных игр. Зато в доме имелось старинное пианино, звучанием которого восхищались даже опытные настройщики. Зато стеллажи, подпиравшие высокие потолки во всех комнатах, включая прихожую, были битком набиты чудесными книгами. Зато почти каждые выходные мама, папа и Таня всей семьей отправлялись за город – зимой с лыжами, а летом на купание и пикники. У Кузнецовых было много друзей и знакомых, все, как на подбор, замечательные и интереснейшие люди, и оттого в их доме всегда было шумно и весело, кипели горячие споры, звучала хорошая музыка, и пахло вкуснейшими пирожками, печь которые Танина бабушка была большой мастерицей…

Жили Кузнецовы почти в самом центре, недалеко от живописного пруда, который по старой московской привычке до сих пор именовался не одним прудом, а «прудами». Их дом, небольшой и некрасивый, постройки еще двадцатых годов прошлого века, давно уже обветшал, и потому жильцы с тревогой ожидали, как сложится их дальнейшая судьба. Разговоры о том, что дом вот-вот будут сносить, начались еще до рождения Тани – но она уже успела появиться на свет и даже подрасти, а дом все стоял. Но все-таки гром грянул. Почти два года назад, позапрошлой весной, жильцам объявили, что их дом выкупает крупная строительная компания. Разумеется, заинтересовал бизнесменов не сам дом, который не было смысла реставрировать, никакой ценности, ни материальной, ни культурной он собой не представлял, а земля, где он находился. Дом планировалось снести, а на его месте построить новое современное здание. Дело оставалось за малым – освободить дом, расселив жильцов.

Взамен обжитых семейных гнезд строительная фирма предложила им вполне приличные квартиры в Южном Бутове. И многие согласились на такой вариант, так как сочли, что лучше жить в современном муравейнике на «экологически чистой» окраине и добираться до метро на маршрутке, чем оставаться в ветхом здании в загазованном центре. Но нашлись и такие жильцы, кто наотрез отказался переезжать, для кого расставание с видом из окна на старый московский пруд было невыносимо. В их числе оказались и Кузнецовы, обитатели девятой квартиры, а также их соседи из десятой, Медынцевы, молодожены с маленьким сыном. И те, и другие никак не хотели покидать район, в котором родились и выросли, где жили когда-то их родители, бабушки и дедушки, а до них – прабабушки и прадедушки. Люди вросли здесь корнями, они знали и могли рассказать историю не то что каждого строения – каждого дерева и камня в округе. Это был их воздух, их жизнь, их единственно возможная форма существования. Переезд на окраину обернулся бы для них настоящей драмой, они зачахли бы там, как чахнет растение, пересаженное в непривычную, чуждую ему почву.

Первое время представители фирмы вели переговоры с упрямыми жильцами, пытаясь втолковать им, что селить их в том же районе никто не будет, слишком дорого. Потом, осознав, что это не помогает, начали им угрожать. А когда и это не подействовало, им объявили настоящую войну. В доме постоянно отключали воду и свет, но взрослые Кузнецовы не обращали внимания и на это. «Ничего, это скоро кончится! – оптимистично заверяла бабушка, зажигая расставленные по всей квартире свечи в старинных подсвечниках. – Они поймут, что мы упрямее, и сдадутся». Однако сдаваться представители строительной компании не собирались. Когда пришла осень и настали холода, они не стали включать в доме отопление, и это привело к ужасной трагедии. Костик, маленький сын Медынцевых из десятой квартиры, внезапно заболел. Молодые неопытные родители решили, что у мальчика самая обычная простуда, стали лечить его традиционными средствами и слишком поздно вызвали врача, который установил, что у ребенка ложный круп. Костика срочно отправили в больницу – но спасти уже не успели.

О том, что творилось тогда в семье их соседей, Таня до сих пор вспоминала с ужасом. Лена, мама умершего Костика, которой было всего двадцать три года, на глазах поседела от горя. А Виктор, ее муж, бывший спецназовец, почему-то решил, что в смерти ребенка виновата жена, которая не сразу вызвала к Костику врача. Изо дня в день он орал на Лену, доводя ее до истерики, и кончился весь этот ужас тем, что однажды ночью несчастная молодая женщина выпила целую горсть снотворных и успокоительных лекарств. Ее похоронили рядом с сыном, на могиле которого еще не успела просохнуть земля. А потерявший жену и сына Виктор куда-то исчез, по слухам, его отправили в сумасшедший дом. Таня тогда очень остро переживала все случившееся – ведь до этого в ее уютной и благополучной жизни не происходило ничего подобного. Тогда девочка еще не знала старой русской поговорки «Беда не приходит одна». А меж тем у дверей Кузнецовых уже стояла своя беда, не менее страшная.

Однажды, это случилось в начале апреля, ночью их дом «случайно» загорелся. По официальной версии, пожар устроили бомжи, поселившиеся в расселенных квартирах, но в это объяснение никто из местных не верил, все считали, что поджог устроили специально, по заказу строительной фирмы. Быть может, новые хозяева дома и не хотели жертв, они собирались лишь попугать строптивых жильцов. Но, так или иначе, огонь разгорелся неожиданно быстро, вспыхнули перекрытия, и к тому моменту, когда пожарные прибыли и справились с пламенем, несколько человек уже погибло, задохнулось в дыму. Среди них были и родители Тани. Из семьи Кузнецовых спасли только бабушку, ее отвезли в больницу, но там ей стало плохо, и она умерла на другой же день. Так Таня за одни сутки сделалась круглой сиротой. Сама она осталась в живых буквально чудом, лишь потому, что в тот день ей разрешили переночевать у подружки. Утром девочка вернулась домой к пепелищу. Квартира выгорела дотла. Книги, пианино, мебель, многочисленные, милые сердцу, безделушки, так украшавшие их уютный дом, документы, скромные денежные сбережения, Танины игрушки и школьные тетради – все погибло в огне.

– И я осталась одна, – взволнованно закончила свою историю Таня. – Меня определили в детский дом, но я не захотела там жить и сбежала… У меня вообще ничего, представляешь, вообще ничего не осталось из наших вещей! Ни одной тряпочки, ни одной бумажки… И знаешь, чего мне жалко больше всего?

– Пианино? – предположил Стас.

– Нет, – покачала головой девочка. – Хотя пианино тоже, конечно, очень жаль. И книг… И картины, которая в гостиной висела, такой красивый пейзаж… И бабушкиного старинного туалетного столика с зеркалом… Но больше всего мне жаль наш семейный альбом с фотографиями. Ведь когда у человека есть такой альбом – значит, у него есть семья. Даже если все его родные уже умерли…

Тут она не выдержала и разрыдалась, Стас обнял ее и неумело попытался успокоить. Он гладил ее по голове, по этим ужасным шапкам, по спине и плечам, пытался шептать какие-то утешающие слова. Ему очень хотелось сказать, что у нее вся жизнь еще впереди, что у нее еще обязательно будет и семья, и альбом с фотографиями… Но произнести это все вслух он почему-то не решался. И вдруг девочка перестала всхлипывать и затихла. Видимо, воспоминание о душевном потрясении отняло у нее все силы, потому что она внезапно заснула прямо у него на коленях. Стас неловко держал ее, смотрел на измученное детское лицо, и сердце его нестерпимо сжималось. «Какой же я на самом деле эгоист и слабак, думал он, – сижу тут и корчу из себя жертву… Здоровый, взрослый мужик, а она, такая маленькая и уже столько всего перенесла, но все еще держится. Вот она по-настоящему очень сильная, несмотря на всю свою слабость…»

Голова Тани откинулась назад, и со лба съехали натянутые друг на друга замурзанные шапочки. Стас с изумлением глядел на нее. До этого момента даже и лица-то девочки как следует не разглядывал – до того как увидел сегодня ее улыбку, когда Таня играла на рояле. Они ведь вечно общались в полумраке, который не мог рассеять ни свет от камина, ни тем более огонь единственной свечки. А сейчас, при дневном свете, да еще когда эти дурацкие шапки почти совсем свалились, он снова подумал, что Таня будет самой настоящей красавицей: милое, словно фарфоровое, личико, несмотря на перепачканные щеки и потрескавшиеся от мороза губы, длиннющие густые ресницы, высокий гладкий лоб и потрясающие вьющиеся волосы каштанового цвета… Просто самый настоящий маленький ангел.