Читать книгу "Младший"

«Ничего себе! – едва не задохнулся Макеев. – Вот гадина! Эта своего так просто не отпустит, уцепится, как бульдог».

– Зачем вы так, – добродушно прогудел он. – Я ведь пришел с миром. Нехорошо!

Он картинно погрозил ей пальцем. Вера неприязненно поморщилась, сцепила пальцы и уставилась на Макеева, словно говоря: «Излагайте поскорее цель вашего визита и уходите!»

– Я хотел поближе познакомиться с будущей невесткой, – начал Леонид. – И заодно узнать, какие у вас с Алешей планы. Вы ведь знаете моего брата, из него лишнего слова не вытянешь. А на днях Марианна, жена его… уже практически бывшая, – осклабился он. – Так вот, она объявила мне, что они с Алешей расстаются, потому что он, видите ли, женится на другой. Я, конечно, удивился, ну и решил выяснить, так сказать, из первых рук.

Леонид закончил свою речь и пристально посмотрел на Веру, ожидая ее реакции. Женщина помолчала, затем спросила негромко.

– Так чего вы от меня хотите?

– Ну как… – развел руками Леонид. – Узнать хочу, правда ли, что вы с Алешей…

– Зачем? – резко спросила Вера.

– Скажем, мне небезразлична жизнь брата…

– Мне кажется, она вам слишком небезразлична, – неожиданно твердо сказала Вера. – Леонид, вы извините, но мне, как психиатру, видно, что у вас нездоровая фиксация на брате. С этим нужно работать.

– Что значит работать? – тупо переспросил Макеев.

– Вам необходима консультация специалиста, – участливо произнесла Вера. – Врача, понимаете? Это ведь наверняка доставляет неудобства вам, да и вашим близким. Я, в общем, где-то понимаю причины, суть проблемы, так сказать. С подобной навязчивой идеей вполне можно успешно работать. Она поддается терапии, если не запустить, конечно.

Макеев почувствовал, как кровь ударила в голову, забилась в висках, туманя глаза. Он едва подавил желание схватить эту подлую девку за плечи, встряхнуть как следует, изо всех сил шваркнуть головой о стену. Нет, нужно держаться, ведь от этого зависит его дальнейшая жизнь!

– Верочка, давайте обойдемся без диагнозов, – вымученно улыбаясь, заговорил он. – Я ведь пришел к вам не как пациент, а как… ммм… будущий родственник. И к тому же… вы, может быть, не знаете… Но Алеша на днях улетает в Америку, я подготовил для него контракт с известной голливудской кинокомпанией. Он говорил вам об этом?

– Нет, не говорил, – покачала головой Вера.

– Вот видите, – просиял Леонид. – Я же говорю, он очень скрытный. Не сказал вам, что фактически проводит здесь свои последние дни. Ведь улетаем мы надолго: полгода, год… А там, кто знает, может быть, он захочет остаться в Штатах, вы же понимаете, возможности там и здесь не сравнить…

Вера слушала его, задумчиво водя по бумаге кончиком карандаша. Лицо ее казалось абсолютно спокойным, лишь чуть вздрагивали ресницы.

– Его безалаберность, конечно, поражает… – покачал головой Леонид. – Вот видите, вас даже не предупредил. И меня не поставил в известность. А между тем времени почти не остается. Я, знаете ли, опасаюсь, что он увлечется, не подготовит необходимые документы, сорвет подписание контракта… А теперь, когда я узнал про вас… Знаете, я рад, потому что вы разумный, серьезный человек… И, главное, преуспевающий. Вам, как главе собственной клиники, конечно, не нужно объяснять, что такое бизнес. Приходится от чего-то отказываться, идти на компромиссы ради последующего успеха. Вы, разумеется, понимаете, что для Алеши значат съемки в Америке, и вы не допустите…

– С чего вы взяли? – вдруг оборвала его Вера.

– Как? – изумился Леонид. – Но вам ведь небезразлична его судьба. А сейчас, когда он влюблен, вы больше, чем кто бы то ни было, можете влиять на него. Что вам стоит надавить, убедить его вплотную заняться контрактом… И потом… Вы меня извините, конечно, но вы достигли определенного материального уровня и, конечно, не захотите связать жизнь с человеком более низкого социального статуса. А работа в Голливуде позволит Алеше подняться на один уровень с вами. Разумеется, на некоторое время вам придется расстаться, но потом вы сможете тоже прилететь в Америку, открыть там филиал вашей клиники. В Голливуде, знаете ли, большой спрос на психиатров, – ухмыльнулся он.

Вера неожиданно поднялась из-за стола, уперлась кулаками в столешницу и отчетливо выговорила:

– Я не считаю для себя возможным давить на Алексея и убеждать его в чем бы то ни было. Все эти манипуляции мне глубоко противны. Что бы он ни предпринял, это его решение и его жизнь. Поищите себе другого сообщника.

Усилием воли подавив раздражение, она взглянула на него по-другому, с профессиональным участием и пониманием:

– А вам, Леонид, я все же настоятельно рекомендую обратиться к доктору. Не доверяете мне, могу рекомендовать вам кого-нибудь из моих коллег. В вашей ситуации просто опасно пускать болезнь на самотек.

«Сука!» – пробормотал про себя Леонид. Он медленно поднялся с кресла для посетителей, не скрывая своей ненависти и отвращения к этой насмешливой, уверенной в себе бабе. Значит, так, да? Ладно, ладно, мы еще посмотрим…

Он чувствовал, как колотится где-то в горле неестественно разбухшее сердце, ощущал неприятный железный привкус на языке. Мысли путались, осталось лишь единственное желание – поскорее добраться до заветных таблеток, принять сразу парочку и запить щедрой порцией виски.

– До свидания, – с трудом выговорил он.

– Всего доброго, – бросила вслед Вера.

14

Массивная дама с лакированным начесом, облаченная в жестко топорщившийся бордовый пиджак, объявила:

– А теперь обменяйтесь кольцами.

Счастливый новобрачный Лев Анатольевич, плотный низкорослый мужчина с роскошными черными усами, сграбастал с плюшевой подушечки кольцо и принялся неловко нанизывать его на обтянутый кружевом перчатки палец Ларисы. Невеста в свою очередь окольцевала очередного жениха и расплылась в безмятежной улыбке.

Алеша наблюдал за новобрачными, едва сдерживая смех. Леонид мрачно изучал носы собственных ботинок. Марианна держалась как обычно, ровно и сдержанно, лишь лицо ее выглядело странно усталым и постаревшим, уголки ярких губ чуть опустились вниз. Изредка она нервно оглядывалась по сторонам, и, когда встречалась взглядом с Леней, горло ее едва заметно вздрагивало.

Новоиспеченные муж и жена поздравили друг друга первым супружеским поцелуем, хрипатый магнитофон взревел свадебный марш, тетка с начесом распахнула высокие двери, и счастливое семейство выкатилось на освещенную солнцем мраморную лестницу Дворца бракосочетаний.

– Ура! – неожиданно взревел Алеша, вытащил из внутреннего кармана хлопушку и взорвал ее высоко в воздухе, осыпав молодых конфетти.

– О господи! – передернула плечами Марианна.

Мать расхохоталась, потрясая завитыми кудрями. Леонид сплюнул под ноги. Вот они, мать и сынок, два сапога пара. Шутки, прибаутки, песни, пляски, а здравого смысла ни на грош. Интересно, рассказал ли Алешка матери про свою вновь обретенную первую любовь? Про то, что ради этого отказывается от блестящей карьеры? Она бы его одобрила, это наверняка.

Лысина Льва Анатольевича бликовала на солнце. Лара висла на его руке, счастливо щебеча. Марианна курила, спрятавшись за беленой колонной. Подъехало такси. Лев Анатольевич галантно распахнул перед молодой женой дверцу. Мать впорхнула на заднее сиденье, в последний момент затащив с собой и Марианну. Машина тронулась вперед, Лара, высунувшись из окна, закричала:

– Мальчишки, идите быстрее. Сейчас дома отпразднуем.

Братья медленно двинулись в сторону дома.

Алеша шагал, не глядя на Леонида, думая о чем-то своем. Глаза казались еще голубее от отражавшегося в них яркого летнего неба. В задумчивости он поддел носком ботинка валявшуюся на земле смятую жестяную банку и принялась пинать ее. В каждом движении, в каждом взмахе руки было столько природной грации и силы, что Леонид, наблюдая за ним, ощущал почти физическую боль от досады. Но ведь, в конце концов, еще не все потеряно. «Ведь сам Алешка не дал точного ответа, – успокаивал он себя. – Кто знает, чего он мог наболтать этим бабам». Брат беззаботно насвистывал, пружинисто шагая по тротуару. Налетевший ветер взлохматил его выгоревшие волосы, сделав похожим на того, былого хулиганистого мальчишку. И Леня наконец решился, откашлялся, прочищая вмиг пересохшее горло, заговорил:

– В последние дни мы почти не видимся. А нужно ведь многое обсудить.

– Что? – удивленно вскинул голову Алеша.

– Ну как же… Наш отъезд в Америку. Нужно ведь собрать документы, подать на визу…

– Черт! Я совсем забыл… – смущенно протянул брат.

– Что забыл? – осторожно спросил Леонид.

– Ну, я же сказал тогда, что подумаю, и совсем забыл, что еще не дал тебе окончательного ответа.

– Я думал, все решено, – изобразил недоумение Леня.

Впереди показался их старый, на века выстроенный дом. Крупное серое здание, с высокими окнами, лепными карнизами, узкими немногочисленными балконами. Они миновали сырую подворотню, в которой когда-то, таясь от всевидящей бабки, впервые пили мелкими глотками вонючее «Жигулевское». Во дворе, заунывно скрипя, раскачивались качели. Старые липы шелестели запыленными темными листьями. Из какого-то окна доносилась негромкая музыка.

– Нет, Леня, нет. Ты извини, – покачал головой Алеша.

– Нет? – дернулся Макеев, все еще не в силах поверить, что все пропало, игра проиграна.

– Нет, не поеду. Я не могу, да и… не хочу. Спасибо за предложение.

Алеша дернул на себя тяжелую деревянную дверь подъезда. После яркого солнца прохладный затхлый сумрак лестничной клетки словно обрушился на Леонида. Или, может быть, на мгновение потемнело в глазах. Брат легко взбегал вверх по ступеням, Макеев же поднимался, наваливаясь плечом на перила. Отчего-то заныл вдруг сустав, тот, оперированный много лет назад, и Леня почти машинально нашарил в кармане таблетки.

В квартире было шумно. Хлопали двери комнат, кричала что-то мать, мимо пронеслась Марианна, открыла кухонный шкаф, принялась что-то быстро искать, грохоча и роняя на пол предметы. Леня, не вполне четко соображая после только что принятых таблеток, прошел в гостиную. Лев Анатольевич одиноко сидел за накрытым праздничным столом.

– Что происходит? – осведомился Леонид.

Тот пожал плечами:

– Кажется, что-то с вашей бабушкой. Меня просили не вмешиваться.

Макеев вышел в коридор. Дверь в комнату бабушки была заперта, видимо, задвинута чем-то изнутри. Лариса, все еще в свадебном платье, рыдая, молотила ее кулаками, крича:

– Мама! Мама, открой!

Рядом топтался Алеша. С кухни прибежала Марианна, сунула мужу напильник.

– Мама, отойди, – отодвинул Ларису Алеша.

Он склонился к замочной скважине и попытался отжать замок.

– Ах, я знаю, она покончила с собой, – выла Лара. – Говорила же, нельзя оставлять ее одну.

– Господи, Лариса Дмитриевна, что вы ерунду болтаете? – оборвала ее Марианна.

– Я знаю, я плохая дочь! – не унималась Лариса. – И плохая мать.

– Мама, ну побудь для разнообразия хорошей женой, иди к мужу, – увещевал ее Алеша, продолжая сражаться с замком.

Наконец язычок отскочил, дверь поддалась под плечом Алексея, но до конца не открылась.

– Лень, помоги! – попросил он.

Вдвоем братья навалились на дверь. Комод, придвинутый с внутренней стороны, скрипя по паркету, отъехал в сторону, и в комнату удалось войти. Все было перевернуто вверх дном – одеяло перекинуто через спинку стула, занавеска почти сорвана, в книжные полки почему-то засунуты мешки с крупами, сами же книги стопкой высились посреди комнаты. Валентина Васильевна, живая и здоровая, царственно возлежала на разгромленной постели.

– А, это вы? – подняла она седые брови.

– Мама, ты почему не открывала? – бросилась к ней Лара.

– Стану я дверь открывать, когда чужие по дому ходят, – дернула тощим плечом старуха. – Я слыышу, я все слышу. Бродят, вынюхивают…

– Мы так испугались, – всхлипнула Лариса.

– Чего вы испугались? – хмыкнула старуха. – Думали, я тут померла? Не дождетесь!

Марианна принялась устало наводить порядок.

– Валентина Васильевна, зачем вы серебряные ложки в муку засунули? – удивленно спросила она, снимая с полки пухлый пакет.

– Не трогай! – гаркнула старуха. – Пускай лежат, целее будут. Полный дом народа натащили… А кто за добром смотреть будет, а?

– Мамочка, ну нельзя же все так оставлять! Посмотри, что в комнате делается… – беспомощно протянула Лариса.

– А я говорю, не смейте трогать! – Валентина Васильевна подалась вперед и угрожающе затрясла костлявым кулаком.

– Ладно, – решительно заявил Алеша. – Я сейчас привезу Веру, она умеет с ней ладить.

– Веру? – быстро взглянула на него Марианна.

– Ну да, врача, – кивнул он. – Я потом объясню…

И он быстро вышел из комнаты.

Женщины суетились в комнате, пытаясь уговорить бабушку разобрать баррикады. Леонид вышел в гостиную. Лев Анатольевич, увидев его, вопросительно кивнул на бутылку водки. Леня присел к столу, чокнулся с новоявленным отчимом. В кармане завибрировал мобильный, и Макеев ответил на звонок.

– Мистер МакКей?

Вкрадчивый голос Гарднера, казалось, струился из трубки, опутывая его, сжимая горло тесным кольцом.

– Да. Добрый день, – охрипшим голосом выговорил Леонид.

– Я не вполне понимаю, мистер МакКей. Мне передали, что вы свяжетесь со мной и сообщите, когда прибудет замена. Удивительно, но до сих пор я не получил никаких сведений.

– Извините, мистер Гарднер, – торопливо заговорил Леня. – Возникли непредвиденные проблемы. Актер, которого вы утвердили, еще не дал согласия, но я уверен…

– Если не ошибаюсь, мистер МакКей, мы говорили о сроке в две недели. – Лене казалось, он слышал, как хищно клацнули зубы Акулы. – Прошло уже значительно больше. При таких обстоятельствах, я считаю, вы не можете протестовать против признания наших договоренностей недействительными.

– Но как же? Постойте, мистер Гарднер… – отчаянно попытался вклиниться в отточенные канцелярские обороты директора киностудии Макеев.

– Мой адвокат свяжется с вами по поводу выплаты неустойки. Всего доброго, – вежливо попрощался Гарднер.

В трубке раздались короткие гудки. Макеев отложил телефон и осоловело уставился на стол. Перед глазами плыло и подпрыгивало плохо отстиранное пятно на белой скатерти. Лев Анатольевич, понимающе глянув на Леню, придвинул рюмку. Почти не осознавая, что делает, Леонид осушил ее.

Хлопнула входная дверь, по коридору процокали быстрые каблуки, и в спальне бабки раздался ласковый голос Веры:

– Добрый день, Валентина Васильевна! Как вы чувствуете себя сегодня?

Следом за ней заговорил Алеша:

– Смотри, бабуленька, Вера пришла…

Леонид обессиленно откинулся на спинку дивана. Два этих голоса болью отдавались в висках, спазмами сжимали горло. Вот они, проклятые виновники его краха. Болтают, улыбаются, наверняка трахаются, не стесняясь никого. Смотрите все, как мы молоды, красивы, влюблены, как нам наплевать на всех вас, можете хоть сдохнуть под забором, это ни на секунду не омрачит нашего незамутненного счастья. Макеев почувствовал, как удушливая, темная волна поднимается в груди. Пошатываясь, он поднялся с дивана и двинулся на звуки голосов.

15

В коридоре никого не было. Вера, видимо, уже прошла в комнату Валентины Васильевны. Стены квартиры плыли и качались перед его глазами. Он пошатнулся, оперся рукой о выступ, ощутив ладонью шершавую штукатурку. Из кухни выглянула Марианна с сигаретой в руке. Леня поднял на нее глаза и оскалился в болезненной ухмылке.

– А-а, и ты здесь, мудрая и все понимающая жена?

– Что с тобой? Ты пьян? – нахмурилась Марианна.

– От радости, дорогая моя, исключительно от радости, – ерничал Макеев. – Как не хватить лишку, когда вместе собирается вся семья? Мы ведь все такие приятные, расположенные друг к другу люди! Так беззаветно любим друг друга! Даже историческая встреча экс-жены с будущей происходит в радостном волнении.

– О чем ты говоришь? Я не понимаю…

– Как? – воскликнул Леонид. – Ты разве не узнала нашу старую знакомую? Ну как же, ведь это Верочка! Помнишь, та самая, с неблагополучным папой, от которой мы с тобой спасали нашего любимого Алешу. Видишь, наш с тобой коварный план не сработал, они опять вместе. Любовь, понимаешь ли, над которой не властно время.

Макеев и сам не понимал, зачем говорит это. Было слишком больно, и казалось почему-то, что станет легче, если причинить боль кому-то другому. Как будто тяжесть, давившая изнутри его грудную клетку, прорвется наружу, лопнет, как мыльный пузырь, рассеется, если он поделится ею с кем-нибудь. С мстительной радостью он увидел, как дернулся яркий рот Марианны, как судорожно сжала она пальцы, ойкнула, обжегшись о забытую сигарету. А потом вдруг испуганно уставилась куда-то поверх его плеча. Леонид обернулся и увидел брата.

– А вот и счастливый новобрачный, – протянул он, не понимая, что произошло. – Какой день-то для семьи, а? Все обрели свое счастье.

Алеша то ли не расслышал его последних слов, то ли не обратил на них внимания. Он молча надвигался на Леню – губы сжаты в тонкую полоску, глаза впились в лицо брата.

– О чем ты сейчас говорил? – вполголоса выговорил он. – Какой коварный план? Как вы меня спасали?

Значит, он слышал обрывок их разговора. На мгновение резкий испуг сковал горло, не давая отвечать. Но злость оказалась сильнее. Наступает на него, набычился, просто воплощенная суровая справедливость. А кто он такой на самом деле? Обыкновенный мелкий пакостник, эгоистичный предатель. Сколько он сделал для него, как старался, как заботился о его благополучии. Алешечка же всегда плевать на него хотел: и тогда, и сейчас.

– Алексей, не надо, – взмолилась Марианна.

Она метнулась к мужу, сжала его запястье, заговорила горячо:

– Это все так давно было. Зачем сейчас ворошить?

– Я хочу знать, – не унимался тот.

Леонид отмахнулся и, нетвердо держась на ногах, прошел мимо по коридору в сторону гостиной. Не обращая внимания на все так же сидевшего у стола Льва Анатольевича, он плеснул себе водки, выпил, поддел вилкой плававший в салатнике маринованный огурец. Не оборачиваясь, он слышал, как в комнату вошел Алеша, тяжело дыша, и остановился за спиной. Леня обернулся: перекошенное, покрасневшее лицо брата отчего-то показалось ему забавным, он тихо рассмеялся нервным, каким-то икающим смехом. Сбросил, значит, свое олимпийское спокойствие. Где же твоя уверенность в себе, а, дорогой братец? Понял все-таки, кто здесь главный?

– Я хочу знать, – с угрозой в голосе повторил Алексей. – Отвечай!

– Ты хочешь знать? – паясничая, вытаращил глаза Леня. – Что же ты хочешь узнать? Может быть, что я насильно уложил тебя в постель с той шлюхой? Или что это я столкнул твою обожаемую Веру с лестницы? В каких грехах ты решил меня обвинить, чтобы успокоить свою совесть?

Он смутно видел нависшее над ним искаженное лицо младшего брата, такое знакомое, мучительно дорогое лицо. Сколько раз оно скалилось в его кошмарах, сколько раз он пытался вытолкнуть его из памяти, стереть, разбить на мелкие осколки. Эти бесчувственные эгоистичные мальчишеские глаза, сурово сжатые губы, у виска бьется голубая жилка. У Макеева перехватило дыхание. Комната, казалось, крутилась в каком-то бешеном танце. Из своего угла деликатно покашливал Лев Анатольевич.

– Может быть, она напомнит тебе еще и то, как ты подставил меня? Я всем ради тебя пожертвовал, все силы бросил, чтобы сделать из тебя выдающегося спортсмена, чемпиона. Во всем себе отказывал, забил на собственную жизнь. А ты… Тебе всегда на все было наплевать, лишь бы делать то, что хочется, избалованный эгоист. Ты всех тогда предал: и меня, и ее, если хочешь знать.

Макеев видел, как дернулось, словно от удара, лицо брата. Алеша отшатнулся, невольно прикрыв глаза, губы болезненно искривились. Он и сам не знал, что почувствовал в этот момент, радость от того, что высказал наконец все брату, или мучительную боль, словно ударили его самого.

Алексей беспомощно заморгал, обернулся к застывшей в дверях Марианне, спросил:

– Может быть, ты мне объяснишь?

И та выдохнула устало:

– Ну да, да, ты правильно все услышал. Леонид тогда попросил меня пробить Веру по своим каналам. Мало ли, может, у нее косяк какой в биографии и ваша женитьба тебе карьеру поломает. И я узнала, что ее отца выгнали с работы как диссидента. Мы хотели как-то отвлечь тебя, заставить передумать, затеяли эту пьянку, я специально Алку пригласила. Но мы же не знали… Мы же не думали, что все так повернется…

Алексей тупо переводил взгляд с брата на жену, пытаясь справиться со свалившейся на него информацией.

– Ты соображаешь, что говоришь? – начал он. – Ты же знала все еще тогда и не сказала мне. Все эти годы ты молчала…

– А много мы с тобой разговаривали все эти годы? Тем более ты так искусно делал вид, что забыл свою Верочку, что полюбил меня? Что, не помнишь уже? – ощерилась вдруг Марианна. – Ты ведь всегда предпочитал закрывать глаза, не видеть ничего неприятного. Ну как же, это ведь осложнит твою жизнь, такую легкую и веселую! Очень удобно бывает ничего не знать, никого вокруг себя не видеть, делать вид, что все хорошо, благополучно, не хуже, чем у других…

Марианна безнадежно махнула рукой, опустилась в кресло, сжала ладонями лоб.

– Да вы с ума сошли, вы оба, – выговорил Лазарев. – За все время ни разу не сказали правды, врали постоянно, а теперь меня же и обвиняете?

Леня чувствовал, как клокочущий в горле смех душит его, заставляет хватать ртом воздух. До чего же, если разобраться, все это смешно. Он мечтал, хотел бросить весь мир к его ногам, хотел вернуть того золотого мальчика, а этот сиятельный остолоп так и не понял ничего. Стоит, глазами хлопает и волнуется только о том, почему тогда скатилась с лестницы его гребаная девка.

И, понимая, что теперь уже все потеряно, словно наслаждаясь этой агонией и желая продлить ее как можно дольше, Леонид медленно выговорил:

– А тебе, Алешенька, очень легко не говорить правды. Ты ведь чему угодно поверишь, лишь бы тебе было удобно, так ведь? Кто виноват, что твоя дорогая подружка не сказала тебе правды о ребенке? Заметь, мне почему-то сказала… А тебе нет, странно, да?

– Тебе сказала? Ты знал? – вскрикнул Алеша.

– Ну, конечно, знал, – из последних сил сдерживая смех, признался Макеев. – Конечно, знал. Я же к ней ходил, просил не ломать тебе жизнь! Ну не идиот, а? Вечно нянчился с дорогим братиком. Даже с бабами твоими разбираться приходилось. Вообще странно, и что они, телки твои, вечно ваши проблемы со мной решают, а? Одна про беременность мне рассказывает, другая сама ноги раздвигает, потому что ты с ней не спишь…

– Замолчи! – дернувшись, ахнула Марианна.

– А ты не рассказала Алеше наш маленький секрет? – осклабился Леонид. – Ну, это ты зря. Чего скрывать, мы же все свои люди. С родными так приятно делиться самым дорогим, самым замечательным! А ты ведь знаешь, – обратился он к Марианне, – сам-то он ничего не заметит, даже если застанет нас в гостиной на столе. А зачем? Все шито-крыто, образуется как-нибудь…

На пороге гостиной появилась Вера. Должно быть, прибежала на крик Марианны. Из-за ее плеча выглядывала встрепанная Лариса.

– О, вот и Верочка подтянулась, – ощерился Леонид. – Все честное семейство в сборе, – продолжал он. – И не только ведь бабы. Вот и Олег, например. Ну помнишь, наш с тобой старый приятель? Он-то тоже мне плакался, какой у меня братик нехороший, увел из-под носа контракт. И опять же – вот совпадение – ну ни сном ни духом не знал, что этот контракт старому другу обещали. Ну что делать, жалко мужика. Посоветовал ему заглянуть в тот день в «Стар Сервис». Алешка, говорю, сам знаешь какой. Наверняка ж нажрется, все проспит… Ему это раз плюнуть. Всегда было наплевать на всех, кроме себя.

Последние слова он уже почти выкрикивал.

– Ленечка, что с тобой, перестань! – голосила в коридоре мать.

Алеша неожиданно оттолкнул висшую на нем Марианну, шагнул вперед и резко нанес ему удар под дых. Макеев задохнулся, скорчился, зажимая руками живот. Прерывистое дыхание брата обожгло ему лицо, опалило, словно огнем, и он вымученно улыбнулся:

– Ну давай, ударь меня. Тебе же это нравится, да? Ну получи же удовольствие, прошу тебя!

– Что ты несешь? – скривился Алексей.

– Я заботился о тебе! – с присвистом выдохнул Леня, стараясь разогнуться. – Я же хотел как лучше. Я старался… Думал, ты поймешь, оценишь… А ты можешь только топтать все ногами. Я любил тебя, ты, проклятый, эгоистичный щенок. Я так тебя любил…

Он судорожно всхлипнул, цепляясь руками за плечи брата.

– Отвали! Оставь меня! Ты мне противен!

Лицо Алексея передернулось от отвращения, стараясь освободиться от рук брата, он с силой оттолкнул его. Леонид отлетел к стене. Покачнулась и полетела на пол висевшая в рамке старая фотография – молодая Лариса обнимает братьев, широко улыбаясь в объектив. Почему-то вспомнилось, как мать водила их тогда в фотомастерскую, как рыжий усатый фотограф, дыша перегаром, рассаживал их на фоне аляповато нарисованного на стене осеннего леса. И снова, прорываясь сквозь висевший в голове грязными клочьями туман, выплыла острая боль. «Это же брат мой, любимый до боли, красивый, удачливый, подлый, эгоистичный, ненавистный…»

– Я ненавижу тебя! – выдохнул вдруг Алеша. – Ты лезешь во все щели, всегда вмешиваешься в мою жизнь. От тебя деваться некуда, дышать нечем. И ты врешь, что хотел как лучше, желал добра… Тебе просто ужасно хочется влезть в мою жизнь, потому что своей-то у тебя нет и никогда не было!

Он тряс Леню за плечи. Макеев чувствовал, как затылок мерно бьется о кирпичную стену. Алешино искаженное лицо было совсем близко. Где-то испуганно визжала мать, гудел примирительно Лев Анатольевич.

– Да-да, мне хочется… – сдавленно хрипел он. – Мне хочется быть тобой, обладать тобой. А ты так и не понял, да? Не понял, идиот долбаный? Я тебя люблю, понимаешь, люблю!..

– Заткнись! Ты… ты мерзкий извращенец!

Леня со странным мучительным удовольствием наблюдал, как дергается от его слов лицо брата, как проступает на нем смесь ужаса и гадливости. Ему невыносимо было слышать эти слова, и он, казалось, готов был убить, уничтожить Леонида, лишь бы заставить его замолчать.

– Алексей, не трогай его! – спокойно попросила вдруг Вера.

Она подошла, тронула Алешу за плечо, и, словно по мановению волшебной палочки, разжались цепкие пальцы, до боли сжимавшие Ленины плечи.

– Он больной человек, я давно поняла, – тихо объяснила Вера. – Это не его вина, это навязчивая идея. Тут лечить нужно. Леонид, вы извините, я вчера не должна была вас так отпускать… Нужно было настоять на немедленном лечении. Но я не поняла, что все так далеко зашло…

– Да пошла ты! – визгливо выкрикнул вдруг Леня. – Пошли вы все!

Он оттолкнул брата, бросился прочь из комнаты, задев плечом заплаканную Марианну, и почти бегом покинул квартиру.

16

Солнце похабно усмехалось, развалившись над городом, нестерпимо пекло затылок. От раскаленных улиц несло жаром, грязью, бензином. Заплеванный тротуар словно плавился под ногами.

Леонид быстро шел по улице, не глядя по сторонам, налетая на случайных прохожих. Надсадно болела голова, перед глазами вспыхивали и гасли разноцветные круги, отдельные яркие искры. Изредка, когда боль становилась нестерпимой, он останавливался, тяжело приваливался к стене ближайшего дома и судорожно тер пальцами висок. Он не знал, сколько времени уже мечется по улицам Москвы. Казалось, что долго, бесконечно долго. А между тем солнце никак не желало закатываться за крыши, значит, с тех пор, как он вылетел из квартиры, прошло всего-то несколько часов.

Футболка взмокла от пота, плечо онемело, в висках все так же отдавался голос: «Я тебя ненавижу! Ты – мерзкий извращенец!»

Макеев сунул руку в карман, нашарил несколько смятых купюр и двинулся к ближайшему магазину. Дородная продавщица бросила на него сонный равнодушный взгляд, моргнула сиреневыми веками. «Сидит тут, в душном закутке, за прилавком целыми днями, – проносились в Лениной голове отрывочные мысли. – И ничего больше ей не нужно, никаких целей, желаний. Почему? Почему для кого-то все так просто… Жизнь как набор физиологических функций организма – спать, есть, совокупляться…»

Тетка отсчитала сдачу, поставила на прилавок бутылку портвейна. Макеев сунул бутылку под мышку, вышел из магазина, стараясь держать прямо раскалывающуюся голову. Он свернул куда-то во дворы, опустился на скамейку. Рядом раскинула узловатые ветки старая липа. Прислонившись головой к шершавому стволу, Леонид зубами содрал с бутылки белую пластмассовую пробку, отхлебнул отвратительного, отдающего жженым сахаром пойла. Боль не проходила, и он, стараясь унять дрожь в пальцах, выгреб из пачки горсть таблеток, забросил их в рот, запив портвейном.

«Вот и для него, Алеши, тоже все просто и понятно. И ничего не нужно от жизни. Сам сказал тогда – дом, семья, друзья, работа… Господи, какая скука, тоска… И как можно соглашаться на это, когда слышал, как взрывалась от восторга толпа, видя тебя на арене!»

Боль плавно отступала, голову окутывала блаженная темная муть. Прижав ладонь ко лбу, Макеев обводил воспаленным взглядом двор, в котором он оказался. Обычный тихий дворик в центре Москвы. Дорогие блестящие тачки у подъездов, детская площадка в стороне, на площадке носятся туда-сюда дети. Леонид, прищурившись от яркого солнца, смотрел на двух мальчишек, ловко скачущих по высокой, ярко раскрашенной горке. Вот один ухватился за перила, прыгнул вниз и повис на руках, болтая ногами. Просто так, от переизбытка жизненной силы.

«Ему просто нравится ощущать свою силу и ловкость, – понял Макеев. – Ему безразлично, видит ли его кто-нибудь. Почему же сначала так просто, и все это понимают, а потом оказывается, что сила и ловкость не имеют никакой цены, если не получать взамен что-то, чего хочется больше всего на свете, – денег, славы, почета… Мне хотелось, конечно, хотелось… А ему… Ему было все равно, где заниматься, в пустом спортзале или в огромном Дворце спорта, заполненном ревущими зрителями. И он ни секунды не волновался, взлетал, тонкий и легкий, и парил… Проделывал все трюки с ясной мальчишеской улыбкой. А я так мечтал, так стремился и никогда не мог отработать программу так же чисто и безупречно. Господи, неужели, чтобы добиться идеала, нужно быть равнодушным, эгоистичным, плевать на всех и вся?»

Бутылка опустела. Леонид аккуратно поставил ее возле темного ствола дерева, поднялся и нетвердо побрел куда-то в сторону. Он кружил по дворам, путаясь в хитросплетении переулков и подворотен: то выходил на оживленную улицу, то оказывался в узком тупике, отгороженном металлическими гаражами. Вдруг оказался на маленьком рынке, среди громоздящихся друг к другу прилавков. Шумно перекрикивались торговки, сновали туда-сюда покупатели, под ногами чавкали сгнившие фрукты, мельтешили осы, сладко и тошнотворно пахло гнилью.