Текст книги "Лишь краткий миг земной мы все прекрасны"
![](/books_files/covers/thumbs_240/lish-kratkiy-mig-zemnoy-my-vse-prekrasny-296008.jpg)
Автор книги: Оушен Вуонг
Жанр: Современная зарубежная литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 11 страниц) [доступный отрывок для чтения: 3 страниц]
Мужчины будут есть, пока череп животного не опустеет; обезьяна замирает, пока они работают ложками, ее лапы тяжелеют и обмякают. Когда не останется ничего, когда все ее воспоминания растворятся в человеческих кровеносных сосудах, обезьяна умрет. Откупорят еще одну бутылку.
Кто потеряется в истории, которую мы сами себе рассказываем? Кто потеряется в нас самих? В конце концов, история – это поглощение. Открыть рот ради речи означает оставить лишь кости, они и пребудут невысказанными. Это прекрасная страна, потому что ты еще дышишь.
– Ты и я номер один. Руки вверх. Не стреляй. Ты и я номер один. Руки вверх. Не надо пиф-паф.
Дождь не унимается, потому что вода это тоже сила. Первый солдат отступил. Второй отодвинул деревянную перегородку и рукой поманил женщину. Позади нее полыхали дома. Вертолет поднялся в небо, стебли риса выпрямились, их лишь немного потрепало. Одеяльце пропиталось водой и потом и стало цвета индиго.
В гараже на стене из-под облезлой краски выглядывает кирпич, висит полка – самодельный алтарь. На ней рамка с фотографией; оттуда, не мигая, глядят святые, диктаторы, мученики и усопшие: отец с матерью. В стекле отражаются их сыновья. Один из них вылил остатки пойла на липкий стол и насухо протер его. Опустошенную голову макаки укрыли белой тканью. Лампочка моргнула, но свет не погас.
Молодая мать стоит в луже собственной мочи. Нет, она стоит в конце своего собственного предложения на точке в натуральную величину. Живая. Парнишка возвращается на пост в контрольно-пропускной пункт. Другой ударяет по шлему и кивает матери; она видит, что он все еще держит палец на спусковом крючке. Это прекрасная страна, потому что ты все еще здесь. Потому что тебя зовут Роза и ты моя мать, на дворе 1968 год, год Обезьяны.
Незваная гостья идет вперед. Проходит мимо постового, в последний раз смотрит на автомат. Ствол не темнее рта ее дочери. Свет моргнул, но не погас.
Я проснулся от стонов раненого зверя. В комнате было так темно, что я не понял, открыл я глаза или нет. Через разбитое окно задувал легкий ветерок, а с ним в комнату сочилась августовская ночь; сладкий аромат смешивался с запахом химикатов для газонов – так пахнут ухоженные городские лужайки, и я догадался, что это не мой дом.
Я сел на краю кровати и прислушался. Может, енот задрал кошку? Я обрел равновесие в черном воздухе и вышел в коридор. На другом конце приоткрыта дверь, сквозь нее прорезалось красное лезвие света. Зверь в доме. Я коснулся стены, из-за влажности она на ощупь похожа на кожу. Я подкрался к двери и сквозь рыдания услышал его тяжелое дыхание; у него огромные легкие, больше, чем у кошки. Я заглянул в красный просвет и увидел его. В кресле сидел согбенный старик, кожа у него белая, а волосы еще белее; в свете лампы с красным абажуром они казались розовыми. Вспомнил: я в Вирджинии, на летних каникулах. Мне девять. Старика зовут Пол. Он мой дед, и он плачет. Между пальцами дрожит согнутый снимок, сделанный на «Поляроид».
Я толкнул дверь. Красное лезвие стало шире. Дедушка растерянно посмотрел на меня водянистыми глазами. Кроме нас, других зверей в доме нет.
Пол встретил Лан в 1967-м, когда служил во флоте на базе Камрань. Они познакомились в баре в Сайгоне, начали встречаться, полюбили друг друга и год спустя поженились в городском суде. Все мое детство их свадебная фотография висела на стене в гостиной. На ней худощавый миловидный юноша с оленьими глазами – он из Вирджинии, сын фермера. Ему скоро двадцать три, он возвышается над своей женой, широко улыбаясь. Она старше его на пять лет, дочь фермера из Го-конга[18]18
Вьетнамский город и одноименная провинция в Южном Вьетнаме. После объединения страны входит в провинцию Тьензянг.
[Закрыть], мать двенадцатилетней Маи, которая родилась в том договорном браке. Я играл с куклами и солдатиками, а этот снимок покачивался надо мной – образ из эпицентра войны, который привел и к моей собственной жизни. Глядя на полные надежды улыбки молодых, трудно поверить, что фотография сделана в самое тяжелое военное время. Молодожены позировали, Лан положила руку Полу на грудь, ее обручальное кольцо с жемчугом – капля света; тебе было два, ты ждала в коляске в паре метров от фотографа, сработала вспышка.
Однажды, пока я выдергивал седые волосы у Лан из головы, она рассказала мне, как оказалась в Сайгоне. Сбежав от треклятого первого мужа, бабушка не смогла найти работу в столице и стала проституткой, обслуживала американских солдат в увольнении. Язвительно и гордо, будто произносит оправдательную речь перед судом, Лан заключила:
– На моем месте так поступила бы любая мать. Я добывала пропитание. Кто меня осудит, а? Кто? – Вскинув подбородок, она говорила с кем-то невидимым в другом конце комнаты. Как только она обронила эту фразу, я все понял: она обращалась к собственной матери. – Я не хотела такой жизни, мама. Я хотела вернуться домой, к тебе… – Лан подалась вперед. Я выронил пинцет, острие вонзилось в паркетную доску. – Я не хотела быть шлюхой, – рыдала она, повторяя слова матери: – Без мужа жена – кругом сирота. Без мужа жена…
Бабушка раскачивалась из стороны в сторону, закрыв глаза и запрокинув голову к потолку, будто ей снова семнадцать.
Сначала мне показалось, что это новая, наполовину вымышленная история, но подробности все больше прояснялись, голос звучал увереннее в странных и неожиданных моментах повествования. От солдат пахло дегтем, дымом и мятной жвачкой; запах битвы так глубоко въелся в их плоть, что не исчезал даже после того, как они хорошенько помоются. Лан оставила Маи на попечение своей сестры в деревне, а сама сняла комнату без окон в доме у рыбака, что жил у реки. Туда она приводила солдат. Хозяин подглядывал за ней через дырку в стене. У солдат были такие тяжелые сапоги, что, когда они их снимали и ложились в постель, сапоги, точно тела, с грохотом падали на пол. Лан вздрагивала, а солдатские руки уже блуждали по ее телу.
Бабушка вся напряглась, пока говорила, голос зазвучал тоньше, оказавшись во власти ее второго разума. Немного погодя она повернулась ко мне и прижала палец к губам: «Тсс. Только не говори маме». Лан щелкнула меня по носу, глаза у нее блестели, а сама она зловеще ухмылялась.
Однако застенчивый и робкий Пол, который всегда говорил, держа руки на коленях, не был ее клиентом – поэтому у них все сложилось. Лан рассказала, что они познакомились в баре. Было уже поздно, около полуночи, когда она зашла в заведение. Она решила пропустить стаканчик перед сном после работы, и тут увидела «заблудшую душу», как сама его назвала: у барной стойки одиноко сидел парень. В тот вечер для солдат устраивали вечеринку в одном фешенебельном отеле, Пол ждал спутницу, но она так и не появилась.
Они разговорились, выпили и нашли много общего – их объединяло детство в деревне; оба выросли в селе, но каждый в своей стране. Парень и девушка, оба сельские жители, должно быть, нащупали знакомый диалект, который помог преодолеть разрыв между их абсолютно чужими языками. Несмотря на то что их пути радикально отличались, их занесло в погибающий и сбивающий с толку город, на который то и дело падали бомбы. По счастливому совпадению, они нашли спасение друг в друге.
Однажды ночью, спустя два месяца после знакомства, Лан с Полом отсиживались в одноместном номере в Сайгоне. В столицу ворвались северовьетнамские войска, началось печально известное Тетское наступление[19]19
Первое широкомасштабное наступление коммунистических сил Вьетнама, состоявшееся 31 января 1968 года. Наступление было остановлено при участии американских войск. Прим. пер.
[Закрыть]. Всю ночь Лан пролежала в постели в позе эмбриона, прижавшись спиной к Полу, а он не сводил свой табельный пистолет калибра 9 мм с двери, за которой город разрывался от воя сирен и минометного огня.
Хотя сейчас три часа ночи, от абажура такой свет, словно мы наблюдаем последние минуты зловещего заката. Электрическая лампочка гудит, Пол и я замечаем друг друга через дверной проем. Он вытирает глаза ладонью и машет мне. Он кладет фотографию в нагрудный карман и надевает очки, медленно мигая. Я сажусь в кресло из вишневого дерева рядом с ним.
– Что с тобой, дедушка? – говорю я, все еще в полусне. Его улыбка больше похожа на гримасу. Я говорю, что лучше пойду спать, все равно еще рано, но Пол качает головой.
– Все хорошо. – Он шмыгает носом и выпрямляется в кресле, улыбка сходит с лица. – Просто… Никак не выкину из головы песенку, которую ты пел сегодня. Называется… – Пол прищуривается, глядя на пол.
– «Ка чу», – отвечаю я. – Это народная песня, бабушка часто пела ее.
– Верно, – Пол энергично кивает. – «Ка чу». Я лежал в темноте, и, клянусь тебе, она звучала как наяву. Давненько я не слышал эту мелодию. – Дед переводит на меня вопросительный взгляд, а потом снова опускает глаза. – Видимо, я схожу с ума.
Тем вечером после ужина я спел для Пола пару народных песен. Он спросил, чему я научился в школе, но летние каникулы уже начались, и я не смог припомнить ровным счетом ничего из школьной программы, поэтому спел несколько песен, которым меня научила Лан. Я старался как мог, выводя мелодию любимой бабушкиной колыбельной. Изначально эту песню исполняла Хан Ли[20]20
Хан Ли (настоящее имя Нгуен Тхи Ле Маи) – вьетнамская певица, пик популярности которой пришелся на 1960-е годы. Прим. пер.
[Закрыть]. В ней поется о женщине, которая бродит по усыпанным трупами лесистым холмам и заглядывает в лицо умершим. В припеве она спрашивает: «Кто? Кто из вас моя сестра?»
Мам, ты помнишь, как Лан ни с того ни с сего заводила эту песню? Помнишь, как на дне рождения у моего друга Джуниора она опять запела ее, раскрасневшись, как говяжий стейк, всего от одного пива? Ты легонько потрясла бабушку за плечо и попросила замолчать, но она все пела, закрыв глаза и раскачиваясь из стороны в сторону. Какое счастье, что Джуниор и его родные не знают вьетнамского! Они решили, что у бабушки не все дома и она опять что-то бормочет. Но мы с тобой все слышали. Твой кусок ананасового торта так и остался нетронутым, зазвенели бокалы, а Лан все заваливала нас новыми трупами.
Посреди тарелок, перепачканных соусом от запеченных зити[21]21
Сытное итальянское блюдо из макарон. Прим. ред.
[Закрыть], я спел ту самую песню для Пола. Я допел, он похлопал мне, мы вымыли посуду. Я и забыл, что дедушка тоже знает вьетнамский – он кое-чему научился во время войны.
– Прости меня, – говорю я, глядя, как красный свет лампы тонет в дедушкиных глазах. – Все равно это глупая песня.
Снаружи ветер запутался в кленах; омытые листья забились о вагонку, которой были обшиты стены дома. «Дедушка, давай выпьем кофе или еще чего-нибудь».
– Давай. – Пол замирает, о чем-то задумывается, потом встает. – Только тапки надену. По утрам я всегда мерзну. Клянусь тебе, что-то со мной не так. Старею. Жар тела концентрируется в центре, и однажды ноги становятся холодными, как лед.
Он хочет рассмеяться, но вместо этого трет подбородок, поднимает руку, словно собирается ударить кого-то перед собой; раздается щелчок, лампа гаснет, и комната погружается в пурпурную тишину. Из тени слышится дедушкин голос:
– Я рад, что ты приехал, Волчонок.
– Почему его называют черным? – спросила ты несколькими неделями раньше. Мы были в Хартфорде, по телевизору показывали Тайгера Вудса. Прищурившись, ты посмотрела на белый мяч для гольфа на подставке-ти. – Мать у него из Тайваня, я видела ее лицо, а его называют черным. Тогда уж он должен быть наполовину желтым. – Ты сложила пополам упаковку «Доритос»[22]22
Американская марка ароматных чипсов из кукурузной лепешки – тортильи. Прим. пер.
[Закрыть] и сунула ее под мышку. – Разве не так? – склонив голову набок, ты дожидалась моего ответа.
Когда я сказал тебе, что не знаю, ты подняла брови.
– Что значит не знаешь? – Ты схватила пульт и прибавила громкость. – Послушай внимательно и скажи, почему этого спортсмена не называют тайваньцем, – велела ты, проведя рукой по волосам. Взглядом ты следила за Вудсом, он прохаживался по экрану туда-сюда, то и дело садясь на корточки, чтобы прицелиться. Комментатор ни слова не сказал о происхождении гольфиста, и ответ на твой вопрос так и не прозвучал. Ты вытянула прядь волос перед глазами и внимательно осмотрела ее.
– Нужно купить больше бигуди. – Лан сидела на полу возле нас и чистила яблоко. Не поднимая глаз от работы, она сказала: – Этот парень не похож на тайваньца. По мне, он из Пуэрто-Рико. – Ты посмотрела на меня, откинулась на спинку стула, вздохнула и немного погодя добавила: – Трава на другом берегу всегда зеленее. – Потом переключила на другой канал.
Приехав в Америку в 1990-м, мы сразу узнали о цвете все и в то же время не знали о нем ничего. Стоило нам перешагнуть порог двухкомнатной квартиры на Франклин-авеню, в квартале, где жили в основном латиноамериканцы, как представление о цвете – в том числе и цвете нашей кожи – изменилось. Во Вьетнаме Лан считали темнокожей, теперь ее кожа оказалась светлее. Ну а тебя, мама, до сих пор принимают за белую, как тогда, в магазине «Сирс». Блондинка-продавщица наклонилась, потрепала меня по голове и спросила тебя:
– Он ваш или приемный?
Когда ты, запинаясь и опустив голову, стала сбивчиво отвечать на скудном английском, продавщица поняла, что ошиблась. Пусть ты и выглядела как американка, язык выдавал тебя. Похоже, что в Америке без английского тебя не примут.
– Нет, мадам, – ответил я продавщице на правильном английском. – Это моя мама. Я вылез у нее из задницы и очень ее люблю. Мне семь. На будущий год будет восемь. Дела у меня хорошо. Чувствую себя неплохо, а вы? С Рождеством и с Новым годом!
Я выдал ей ровно восемьдесят процентов того, что мог сказать по-английски на тот момент, и весь дрожал от восторга, осыпая ее словами.
Как многие вьетнамские матери, ты считала неприличным говорить с сыном о женских гениталиях, поэтому, рассказывая мне о том, откуда берутся дети, ты всегда описывала это так, будто я вылез из твоего ануса. Ты игриво хлопала меня по голове и приговаривала: «Эта башка чуть не порвала мне зад!»
Продавщица остолбенела, ее завитые кудри вздрогнули; затем она отвернулась и, стуча каблуками, поспешно ушла прочь. Ты посмотрела на меня:
– Что ты ей наговорил?
В 1966 году, между двумя командировками во Вьетнам, подполковник американской армии Эрл Деннисон Вудс был откомандирован в Таиланд. Там он встретил Культиду Пунсавад, секретаря штаба армии США в Бангкоке, тайку по национальности. Их роман длился год, затем влюбленные переехали, где в 1969 году поженились. Он еще раз вернулся во Вьетнам на период с 1970 по 1971 год, незадолго до того, как американское участие в конфликте пошло на спад. К моменту падения Сайгона Эрл успел выйти в отставку и начать новую жизнь, но самое главное – за полгода до того, как последний американский вертолет покинул пределы посольства США во Вьетнаме, у него родился сын.
На сайте спортивного канала ESPN я прочитал, что при рождении мальчика назвали Элдрик Тонт Вудс. Первая буква имени, «э», досталась ему от отца Эрла, а последняя, «к», от матери Культиды. Из-за того что семья была интернациональной, на их дом в Бруклине часто нападали вандалы, поэтому отец с матерью решили встать с обоих концов имени их сына, как столпы. Второе имя Элдрика, Тонт – традиционное в Таиланде мужское имя – ему дала мать. Однако вскоре после рождения у сына появилось прозвище, оно и стало знаменитым во всех концах земного шара.
Элдрик Тайгер Вудс, один из величайших гольфистов в мире, как и ты, мама, появился в результате войны во Вьетнаме.
Мы с Полом собираем в огороде базилик для соуса песто; дедушка пообещал, что научит меня его готовить. Мы успешно избегаем разговоров о прошлом, потому что утром уже коснулись его. Зато обсуждаем яйца кур, не сидящих в клетках. Пол перестает срезать базилик, сдвигает кепку на брови и с жаром рассуждает о том, что антибиотики вызывают у кур, которых разводят на продажу, инфекции; что пчелы вымирают, а без них страна лишится продовольственных запасов меньше чем за три месяца; что жарить на оливковом масле нужно на медленном огне – иначе высвобождаются свободные радикалы, а они вызывают рак.
Мы убегаем от самих себя, чтобы двигаться дальше.
В соседнем дворе кто-то включил воздуходувку. Листья взвились и с легким шорохом опустились на асфальт. Пол наклоняется, чтобы выдернуть сорняк, и фотография падает из нагрудного кармана на траву, глянцевой стороной вверх. Черно-белый снимок чуть больше спичечного коробка, сделанный на «Поляроид». На нем несколько смеющихся молодых людей. Хотя дед сразу же прячет фотографию обратно в карман, я успеваю разглядеть два хорошо знакомых лица: Лан с Полом обнимают друг друга, их глаза искрятся таким безудержным весельем, что кажется, они притворяются.
На кухне Пол насыпает мне в тарелку хлопьев для завтрака с отрубями и изюмом и добавляет воды – все как я люблю. Он садится за стол, снимает кепку и тянется за косячком[23]23
Редакция осуждает употребление запрещенных веществ и предупреждает читателей об их вреде.
[Закрыть]; дед заранее скрутил несколько штук и поставил их, как пакетики с сахаром, в фарфоровую чайную чашку. Три года назад у Пола диагностировали рак; он думал, болезнь вызвало его близкое знакомство с агентом оранж[24]24
Смесь дефолиантов и гербицидов, которую армия США с 1961 по 1971 год использовала во Вьетнаме для уничтожения растительности, а значит, и партизан, скрывавшихся в тропических лесах. Среди побочных эффектов оранжа эксперты называют различные заболевания, в том числе и с летальным исходом, и врожденные мутации. Прим. пер.
[Закрыть] во время службы во Вьетнаме. Опухоль образовалась на затылке, над позвоночником. К счастью, ее удалось обнаружить на ранней стадии, и метастазы не проникли в мозг. Целый год химиотерапии не дал результатов, тогда врачи решили оперировать Пола. Все лечение, начиная с диагностики и кончая ремиссией, длилось почти два года.
Откинувшись на спинку стула, Пол прикрывает ладонью пламя и пропускает его сквозь косяк. Он затягивается, кончик косяка загорается ярче у меня на глазах. Дед курит так, как обычно курят после похорон. На стене позади него висят портреты генералов Гражданской войны, которые я нарисовал цветными карандашами для школьного проекта. Несколькими месяцами ранее ты отправила их Полу. Облачко дыма закрывает раскрашенный профиль Томаса Джексона[25]25
Один из самых выдающихся генералов Юга времен Гражданской войны в США. Прим. пер.
[Закрыть] по прозвищу «Каменная стена» и рассеивается.
Прежде чем отвезти меня к Полу, дома в Хартфорде ты усадила меня на кровать, закурила и все мне рассказала.
– Послушай. Нет, посмотри на меня, я серьезно. Послушай. – Ты положила руки мне на плечи, вокруг нас клубился дым. – Пол не твой дедушка. Ясно?
Слова попадали мне в сознание, словно по венам.
– Значит, он и не мой отец. Понял? Посмотри на меня.
В девять лет всегда знаешь, когда лучше помалкивать, поэтому я молчал и думал, что тебе очень грустно, ведь любая дочь рано или поздно говорит что-то подобное о своем отце. Но ты продолжала спокойным и холодным тоном, словно по кирпичику складывала стену. Когда Лан встретила Пола в сайгонском баре, она уже была беременна от другого американского солдата – ни лица, ни имени, ничего. Все, что от него осталось, – это ты. И я.
– Твой дед никто. – Ты выпрямилась, зажав сигарету губами.
До сих пор у меня была хоть какая-то связь с этой страной: дед, с совершенно конкретными чертами лица и характером, грамотный человек, который каждый год поздравлял меня с днем рождения; мужчина, чьей частью был я сам, и его американское имя текло в моих жилах. Ты перерезала эту ниточку. Волосы растрепались, макияж потек, ты встала и бросила окурок в раковину. «Трава всегда зеленее на другом берегу, малыш. Поверь мне. Всегда».
Перегнувшись через стол и надежно запрятав фотографию в нагрудный карман, Пол рассказывает мне о том, что я уже знаю.
– Послушай, – глаза блестят из-за травы. – Я не тот, кем ты меня считаешь. То есть… – Он кладет косяк в стакан, наполовину наполненный водой. Самокрутка шипит. К хлопьям я так и не притронулся, они потрескивают в красной керамической тарелке. – Мама говорит, я твой дед, но это неправда.
Пол опускает глаза; он делает странные паузы между словами, то и дело переходит на шепот, точно солдат, который чистит винтовку на рассвете и разговаривает сам с собой. Я позволяю ему размышлять вслух. Позволяю выговориться. Не останавливаю его, потому что ты никого не останавливаешь, когда тебе девять.
Однажды вечером, во время последнего срока службы во Вьетнаме, Эрл Вудс попал в окружение. Войска северовьетнамской армии и солдаты Фронта освобождения Южного Вьетнама готовились захватить американскую военную базу, на которой он находился. Большинство американских военных эвакуировали заранее. Вудс был не один: рядом с ним за рулем соседнего джипа, поджав ноги, сидел подполковник Выонг Данг Фонг. Вудс говорил, что его товарищ – отважный пилот и командир, беспощадно внимательный к деталям. А еще они с Фонгом дружили. Враги громили покинутую военную базу, Фонг посмотрел на Вудса и пообещал ему, что они выберутся.
Следующие четыре часа военные сидели каждый в своей машине, их форма оливкового цвета темнела от пота. Вудс сжимал в руке гранатомет, а Фонг схватился за пулеметную башню. Так они пережили ночь. Позже, вернувшись в лагерь, друзья выпили в кабинете у Фонга, посмеялись, обсудили бейсбол, джаз и философию.
Во время службы во Вьетнаме Фонг был доверенным лицом Вудса. Наверняка такая крепкая дружба неизбежна, если вверяешь кому-то свою жизнь. Наверняка они сблизились, потому что оба выделялись из общей массы: Вудс, чернокожий американец, вырос на юге страны во времена сегрегации, а Фонга половина вьетнамцев считала заклятым врагом – он служил в армии под командованием у белых американских генералов. Как бы там ни было, прежде чем Вудс покинул Вьетнам, они с Фонгом поклялись найти друг друга, когда бомбежки, авианалеты и напалмовые рейды закончатся. Ни один, ни другой не знали, что видятся в последний раз.
Сайгон пал, а спустя месяц и одну неделю командующие северовьетнамской армией схватили влиятельного полковника Фонга. Его отправили в исправительный лагерь, где пытали, морили голодом и гоняли на принудительные работы.
Прошел год, Фонг умер в возрасте сорока семи лет, находясь под арестом. Его могилу обнаружили только через десять лет: дети половника эксгумировали останки и перезахоронили неподалеку от его родной провинции. На надгробии значится: Выонг Данг Фонг.
Однако Эрл Вудс называл своего друга не иначе как Тайгером[26]26
Tiger – тигр (англ.). Прим. пер.
[Закрыть] Фонгом, или просто Тайгером, за его хладнокровие и жесткость в бою.
30 декабря 1975 года, за год до смерти Тайгера Фонга, на другом конце света, за тысячи километров от тюремной камеры полковника, в калифорнийском городе Сайпресс Эрл качал на руках новорожденного сына. Мальчика назвали Элдриком, но, заглянув малютке в глаза, отец подумал, что нужно дать ему имя в честь старого друга Тайгера. «Однажды он увидит моего сына по телевизору и скажет: “Наверное, это мальчишка Вудса”, и мы встретимся снова», – поделился Эрл в одном интервью.
Причиной смерти Тайгера Фонга стала сердечная недостаточность, вызванная истощением от работ и недоеданием. Но в течение восьми коротких месяцев, с 1975 по 1976 год, два самых важных для Эрла Вудса Тайгера жили на одной планете: один – в финале своей жестокой истории, а другой – в начале пути к собственному предназначению. Прозвище «Тайгер» и сам Эрл на какое-то время превратились в мост.
Когда Эрл наконец узнал о смерти Тайгера Фонга, Тайгер Вудс уже выиграл свой первый турнир «Мастерс»[27]27
Masters – первый из четырех турниров серии «Мейджор» по гольфу, ежегодно проводится в городе Огаста на поле Национального гольф-клуба. Прим. пер.
[Закрыть]. «Боль утраты со мной навечно, – сказал Эрл. – Я снова пережил забытые чувства, как в бою».
Помню день, когда ты впервые пошла на службу в церковь. Отец Джуниора – светлокожий мужчина из Доминиканы, а его мать – темнокожая кубинка. Они посещали баптистскую церковь на Проспект-авеню, где никто не спрашивал, почему у них такое раскатистое «р» и откуда они на самом деле. Я уже несколько раз ходил с ними: в субботу я оставался у Рамиресов с ночевкой, а в воскресенье утром просыпался на службе в лучшем костюме Джуниора. В тот день ты решилась принять приглашение Дионны и тоже пойти – из вежливости, а еще потому что в церкви раздавали продукты, у которых вот-вот истечет срок годности, подарок от местных супермаркетов.
Мы с тобой были там единственными азиатами. Но когда Дионна и Мигель представили нас своим друзьям, те ответили приветливыми улыбками. «Добро пожаловать в дом нашего отца», – повторяли прихожане. Я никак не мог понять: неужели все присутствующие родственники? Неужели у всех один отец?
Напор, сила и тон голоса пастора околдовали меня; проповедь о Ноевом ковчеге изобиловала сомнениями и риторическими вопросами, вслед за которыми повисали театральные паузы, они усиливали эффект от слов. Мне понравилось, как пастор жестикулировал: его руки не замирали ни на секунду, словно он стряхивал предложения с себя и кидал их в нас. Прежде я не видел ничего подобного; та проповедь была похожа на волшебство, какое изредка мелькало в рассказах Лан.
Однако в тот день именно песня помогла мне по-новому взглянуть на мир, то есть на тебя. Как только пианист и органист взяли первые глубокие аккорды госпела «Он смотрит на воробья», все прихожане поднялись, зашаркали и вскинули руки вверх, некоторые даже покрутились вокруг себя. Сотни подошв и каблуков отбивали ритм по деревянному полу. Кружились и вились фалды пальто и шарфы, кто-то вцепился мне в запястье. Твои ногти побелели, все глубже вдавливаясь мне в кожу. Ты обратила лицо к фреске с изображением ангелов под потолком и, закрыв глаза, что-то шептала.
Сначала я не мог разобрать ни слова – кругом кричали и хлопали. Церковь превратилась в калейдоскоп движения и цвета, густые ноты органа и трубы прорывались сквозь гомон духового оркестра. Я с трудом высвободился из твоей хватки. Наклонившись к тебе, сквозь мелодию песни я услышал, как ты говоришь со своим отцом. С настоящим отцом. По щекам текли слезы, ты почти кричала.
– Где ты, Ба? – переминаясь с ноги на ногу, по-вьетнамски строго спросила ты. – Где ты, черт возьми? Забери меня! Забери меня отсюда! Вернись и забери меня.
Наверняка в тот день в церкви впервые заговорили на вьетнамском. Однако никто не оглянулся на тебя в недоумении. Никто не задержал взгляд на этой азиатке с белой кожей, которая что-то говорила на своем языке. На церковных лавках другие прихожане тоже восклицали от воодушевления, радости, злости или гнева. Сама песня позволяла слушателям отпустить себя и не стыдиться этого.
Я уставился на гипсовую статую Иисуса размером с годовалого ребенка на стене около кафедры. Он разглядывал свои окаменелые пальцы ног с выражением замешательства и усталости на лице, словно только что проснулся и обнаружил, что теперь навсегда приколочен к нашему миру. Я так долго смотрел на него, что когда перевел взгляд на твои белые кроссовки, ожидал увидеть лужу крови у тебя под ногами.
Несколько дней спустя на нашей кухне заиграла песня «Он смотрит на воробья». Ты сидела за столом и оттачивала техники маникюра на резиновых руках. Дионна дала тебе кассету с церковными песнопениями, и ты мурлыкала их себе под нос за работой, а тем временем кисти рук, отделенные от тел, распускались, как цветы, на кухонном столе, ногти были аккуратно покрашены в конфетные цвета, а ладони раскрыты, как в тот день в церкви. Но если у друзей Рамиресов ладони были смуглые, то у нас на кухне лежали розовые и бежевые манекены – их выпускали только таких цветов.
1964 год. Когда начальник штаба ВВС США генерал Кертис Лемей начинал кампанию бомбардировок Северного Вьетнама, он сказал, что планирует вбомбить вьетнамцев «обратно в каменный век». То есть уничтожить народ – значит отправить его в прошлое. Американские военные сбросили более десяти тысяч тонн снарядов на страну размером не больше штата Калифорния. Такой статистики не было за всю Вторую мировую войну.
1997 год. Тайгер Вудс выиграл турнир «Мастерс», первый чемпионат по гольфу серии «Мэйджор» в его спортивной карьере.
1998 год. Во Вьетнаме открылась первая профессиональная школа гольфа. Ее построили на месте рисовой плантации, которую во время войны разбомбили солдаты ВВС США. Одну из лунок сделали из воронки от снаряда.
Пол завершает свою версию истории. Мне тоже хочется кое-что рассказать. Его дочь была наполовину белой девочкой в Го-Конге, поэтому другие дети называли ее привидением, а ее маму Лан – предательницей и шлюхой, которая легла под врага. Как-то раз его дочь несла домой корзины с бананами и зеленью, а деревенские дети отрезали прядь за прядью ее светло-каштановые волосы, и она пришла домой всего с двумя длинными локонами надо лбом. Когда больше нечего было стричь, ей в лицо стали бросать буйволиный навоз, чтобы она опять потемнела, будто светлый оттенок кожи – это ошибка, которую можно исправить. Теперь я понял, почему тебе было важно, как комментатор назвал Тайгера Вудса. По-твоему, цвет – это нечто неприкосновенное и постоянное.
– Может, тебе не стоит больше называть меня дедушкой. – Пол втягивает щеки, затягивается вторым косячком, докуривает. Он похож на рыбу. – Это слово теперь будет звучать странновато, правда?
Я на минуту задумываюсь. Портрет Улисса Гранта[28]28
Американский военный и политик, полководец северян во времена Гражданской войны, президент США с 1869 по 1877 год. Прим. пер.
[Закрыть], разукрашенный восковыми мелками, подрагивает на ветру, который задувает сквозь тускнеющее окно.
– Нет, – отвечаю я. – У меня нет другого деда. Я все равно хочу тебя так называть.
Пол соглашается и кивает, его бледный лоб и белоснежные волосы окрашиваются в цвета сумерек.
– Конечно, как скажешь, – отвечает он; окурок падает в стакан, шипит, выпуская струйку дыма, и она змеится вверх по руке Пола, как призрачная вена. Я опускаю взгляд в тарелку; бурая масса совсем разбухла.
Мама, мне так о многом хочется тебе рассказать! Я был настолько глуп, что всерьез думал, будто знание способно все прояснить, но кое-какие вещи запрятаны слишком глубоко под уровнями семантики и синтаксиса, под часами и днями; так надежно скрыты под забытыми именами, которые вызволяешь из забытья, а потом выбрасываешь снова, что одного знания о своих ранах недостаточно. Так просто их не обнажить.
Сам не знаю, что говорю. Наверное, я имею в виду, что порой даже не знаю, кто мы такие. Иногда я чувствую себя человеком, а бывает, что ощущаю себя больше похожим на звук. Я прикасаюсь к миру, но это не я, а лишь эхо того человека, каким я был. Ты слышишь меня? Ты читаешь меня?
Начав писать, я возненавидел себя за неуверенность в образах, оговорках, мыслях, я даже сомневался, какую бумагу и ручку выбрать. Каждое предложение я начинал с вводных: «может быть» и «наверное», а заканчивал словами: «по-моему» и «мне кажется». Мама, я сомневаюсь во всем. Даже если в чем-то твердо уверен, я боюсь, что знание вдруг рассеется, исчезнет, несмотря на то что все уже написано. Я разбиваю нас на мелкие осколки, чтобы перенести в другое место – куда, не знаю. А еще не знаю, как тебя называть: белой, азиаткой, сиротой, американкой, матерью?
Порой приходится выбирать либо одно, либо другое, третьего не дано. Как-то раз я прочитал статью из газеты «Дейли таймс», которую издавали в Эль-Пасо в 1884 году. В статье сообщалось о том, что железнодорожный рабочий предстал перед судом по обвинению в убийстве некоего китайского мужчины. Дело закрыли. Судья Рой Бин сослался на законы штата Техас, согласно которым белым запрещалось убивать других людей. Людьми закон признавал белых, афроамериканцев и мексиканцев. Безымянное тело китайца не считалось человеческим, потому что оно не совпадало с описанием на бумаге. Иногда тебя уничтожают прежде, чем ты можешь заявить о себе.
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?