Текст книги "Самый лучший коммунист. Том 2"

Приняли единогласно, назначив мероприятие на ближайшую пятницу. Кино – культовое и идеологически сильное, но я больше чем уверен, что среди «канцелярских» его не смотрела как минимум половина – а нафига, если комсомольская карьера, как и любая другая, строится проговариванием «канонических» тезисов, подмазыванием начальства или банальным блатом, а кино здесь никак не поможет? Будем перевоспитывать: материализм – это способ восприятия происходящих в мире событий и способ планирования, а не желание получать как можно больше, отдавая взамен как можно меньше.

– Сергей Владимирович, а когда начнется компьютеризация остальной Канцелярии? – спросил товарищ Гайков.

– Как только актуальные для наших задач ЭВМ начнут производиться серийно, – честно ответил я. – На данный момент они числятся экспериментальным оборудованием.

Видел я в своем времени имперцев – эти странные люди любили козырять достижениями дореволюционной России. Спору нет, этих достижений хватало, но приводить в пример первый в мире электромобиль значит добиться прямо противоположного эффекта: есть образец прорывной техники, но никому оказался не нужен. От штучного, вручную собранного образца до конвейера – огромный путь. Если образец не запущен в серию, он не считается достижением, и именно в этом состоит немалая часть эффективности правящей надстройки.

После совещания мы разошлись по кабинетам, я десяток минут поглазел в окно на очередную экскурсионную группу, принял из рук назначенного курьером «пятого» свежекупленные им в магазине швейного УПК семейные трусы в веселенький цветочек, растянул и удовлетворенно кивнул – годится. Поблагодарив служивого, вышел в приемную:

– Никита Антонович, я до товарища Варданяна по рабочему вопросу.

Удивленно посмотрев на трусы, секретарь совладал с любопытством и молча кивнул, вернувшись к набору текста на ЭВМ. Эх, прогресс!

Миновав коридор, я постучал в нужную дверь, немного напугав своим появлением Варданяновского секретаря. Иван Араратович ожидаемо оказался не занят – не потому что дел нет, а потому что Сережа важнее имеющихся – и я зашел к нему в кабинет, разместившись на стуле напротив.

– Смотрите, какая штука, Иван Араратович, – выложил на стол трусы.

Варданян скрыл недоумение и аккуратно потрогал предмет:

– Хороший текстиль. По чем?

Подумал, что я ему труханы продать пришел. Смешно.

– Три рубля, десять копеек, – показал я ему ярлычок. – На десть копеек дороже госцены, на базе УПК шьют.

– Я бы на десять копеек дороже не купил, – признался товарищ Варданян.

– Эти вообще покупать нельзя, – заявил я и растянул трусы во всю ширь.

Раздался едва слышимый треск, и трусы навсегда потеряли способность держаться на человеке – резинка лопнула.

– Видите? – закрепил я эффект.

– Вижу, – кивнул не понимающий, к чему я это все, Варданян.

– Пару лет назад я был в Одессе, – поведал я, положив домученный предмет на стол. – Там мы с товарищами из КГБ обнаружили подпольный пошивочный цех – как раз на базе тамошнего УПК. В число производимой цехом продукции входили оснащенные резинками типа таких, – указал на трусы. – Изделия. Можно? – потянулся к торчащим из органайзера ножницам.

– Конечно, – подвинул органайзер Иван Араратович.

Я разрезал трусы и показал ему резинку в разрезе:

– Резинка состоит из спрятанных в ткань резиновых жилок. Здесь таковых жилок всего две. Цеховики из Одессы делали так же – вынимали часть резиновых жилок, чтобы пустить на производство подпольных изделий. После тогдашних событий и посадки цеховиков, государство обратило на резинки внимание и приняло специальный ГОСТ, согласно которому меньше трех жгутиков на сантиметр использовать незаконно, и за это карательные санкции применяются ко всем, кроме кооператоров. УПК кооперативом не является, а значит такая продукция нарушает закон.

Пожевав губами, Варданян подсказал:

– Нужно сообщить в компетентные органы.

– Уже, – улыбнулся я. – Директор УПК оказался одноклассником и одним из близких друзей Леонида Васильевича Гайкова.

Иван Араратович пропотел и поспешил заверить:

– Я ни словом, ни духом!

– Само собой, – покивал я. – Причастность Леонида Васильевича недоказуема – помещение под УПК он выдал совершенно законное, и де-юре предъявить ему нечего. Однако мы, секретари ЦК ВЛКСМ, обязаны служить примером для окружающих.

– Леонид Васильевич должен был лично проверить это УПК, – кивнул Варданян, на глазах возвращая душевный покой.

– Следствие сейчас допрашивает друга товарища Гайкова и старательно проверяет документацию и финансовые потоки УПК, – продолжил я. – К завтрашнему утру доказательства нечистоплотности этой пошивочной, – указал на трусы. – Будут успешно добыты. На завтрашнем совещании я собираюсь поднять вопрос о снятии товарища Гайкова с должности – да, он не причем, но история, прямо скажу, «с душком».

– Личный контроль – одно из главных качеств управленца, – кивнул Иван Араратович. – А к выбору друзей нужно подходить ответственно. Они, понимаешь, рационализируют, – фыркнул на трусы. – А у рабочих и крестьян трусы потом не держатся.

Почти моя цитата! Великие умы воистину думают одинаково.

– Я рад, что наши с вами взгляды на социалистическую справедливость сходятся, – улыбнулся я, поднялся и протянул руку. – До завтра, Иван Араратович.

– До завтра.

Глава 11

Кооперация не обошла и такую сферу жизни Советского человека как гигиена. По всей стране начали открываться и закрываться – если прогорел, это нормально – коммерчески ориентированные банные комплексы разного формата: от обычных, очень похожих на общественные, базовой комплектации и предельно утилитарного назначения «помывочных», до лакшери или около того саун. Конкретно та, в которую я привел коллег, расположена в центре и специализируется в основном на интуристах. Принадлежит мне, через КГБшное «прокси» в виде майора в отставке. Сегодня клиентов не принимает – спецобслуживание.

Баня – это не только приятный и полезный способ очищения организма, но и способ аппаратной борьбы – наш народ и его руководители поняли это очень давно, и кто я такой, чтобы менять вросший в менталитет с корнями обычай?

Ковш зачерпнул воды из тазика с запаренным пихтовым веником и выплеснул на раскаленные камни. Наполненный ароматом хвои, обжигающий пар принялся заполнять парилку, и я вернулся на верхний полок, к Ивану Араратовичу – ну и что, что попрощались? Разве нельзя переиграть? – и Леониду Николаевичу, абхазскому негру и кандидату в Секретари. Только посмотрите на нас – армянин, русский и негр делают одно большое дело, какая трогательная демонстрация дружбы народов!

А вот у сидящего в гордом одиночестве на полке нижнем товарища Лазарева, прелюбодея и действующего Секретаря, символизм другой – глубины личного нравственного падения.

– Все основано на физике, – когда первый жар спал, продолжил я вербовку. – Рычаг! – поправил банную «буденовку» на голове. – Вот вы, товарищ Лазарев, при помощи, так сказать, своего рычага, вручили мне в руки рычаг метафорический – воздействия на вас.

Соседи по полку хохотнули, товарищ Лазарев грустно вздохнул – зря, потому что раскаленный воздух обжег легкие и заставил прелюбодея закашляться.

– Несознательные товарищи обвиняют Партию в том, что она «лезет гражданину в постель». Разумеется она лезет! Неразборчивый в половых связях гражданин, особенно если он на подразумевающей доступ к государственной тайне должности, рискует дать злоумышленнику рычаг воздействия – то есть становится опасен для общества. В вашем случае, Константин Петрович, компромат угодил в хорошие руки – в силу слабости вашего характера нам всем будет лучше, если за глотку держать вас буду я, а не, например, агенты ЦРУ.

– Очень повезло, – смиренно признал Лазарев.

– Леонид Николаевич, простим единичную слабость, которую Константин Петрович искупит ударным трудом на благо отечества? – повернулся я к негру.

Научился у деда Паши спрашивать мнение сначала у младших по званию. Партийная дисциплина у кандидата в секретари имелась, но и рассадка в парилке не осталась без внимания:

– Если товарищ Лазарев поклянется впредь не ронять морального облика Советского комсомольца, я за прощение – за одного битого двух небитых дают.

– А вы как считаете, Иван Араратович?

Товарищ Варданян не подвел:

– В конце концов, товарищ… Как у товарища Веры фамилия?

– Иванова, – подсказал прямо на глазах обретающий душевный покой Лазарев.

– В конце концов, товарищ Иванова – проверенный временем и надежный товарищ… Сколько она в канцелярии трудится?

– Третий год, – откликнулся Лазарев.

– Третий год в Канцелярии, а значит – не проболтается, – закончил Варданян. – Что конечно же не дает товарищу Лазареву прав на дальнейшие поползновения. Считаю, Константин Петрович заслуживает прощения – мы с ним больше пяти лет коллегами числимся, и я даже готов взять его на поруки.

– Перебирайтесь наверх, Константин Петрович, – подвинулся я.

«Переродившийся» в нормального человека – потому что деваться некуда – Лазарев перебрался к нам.

– Комсомол, товарищи, за последние пару лет проделал большую работу, превратившись из мешающей предаваться радостям жизни организации как минимум в хорошего работодателя – через сеть строительных отрядов многие наши товарищи обзавелись кооперативами и машинами, заложив тем самым основу дальнейшего личного благополучия. Это хорошо и правильно, но решительно недостаточно.

Товарищу Варданяну хватило силы духа спросить:

– Разве наши товарищи из рабочих, крестьян и пролетариев умственного труда считают Комсомол бесполезным и даже мешающим жить органом?

А в Канцелярии-то и не знали – вон какое лицо удивленное.

– Пока – первые ростки, – не стушевался я. – Однако тенденция складывается самая негативная. Большая часть комсомольского актива, несмотря на негласное, рассчитанное на понимание правило стараться не двигать по карьерной лестнице тех, кто не имеет реального опыта работы «на местах» – имею ввиду производство или сельское хозяйство – продолжают отрываться от земли. Немалая часть комсомольского актива выросла и построила карьеру в теплых условиях Комсомольской, скажем так, экосистемы. Вот вы, Леонид Николаевич, – повернулся к абхазу. – Токарь. Много ли в Канцелярии таких же, обладающих опытом работы на производствах, людей?

Подумав, негр ответил:

– Четверть, если на выпуклый глаз.

Товарищ Лазарев начал давать слабину – задышал чаще, помутнел взглядом, как-то странно и заторможенно принялся водить головой.

– В бассейн! – скомандовал я, дабы купировать тепловой удар.

Покинув парилку, мы окунулись в бассейн, завернулись в полотенца и разместились за столом, пить чай с бутербродами. Пивка бы, но не подавать же товарищам дурной пример! Отхлебнув из чашки и зажевав сервелата, товарищ Тяпкин вытер салфеткой свои губищи и продолжил:

– Так-то оно правильно – негативные тенденции налицо. Что в училище, что в институте…

– А вы на кого в институте учились? – спросил я.

– Вторая профессия – специалист по гидрометаллургическому производству тяжелых цветных металлов, практику в Норильске проходил.

Представив, как Полярной ночью, сквозь метель, с комбината домой бредет усталый абхазский негр с двумя образованиями, я почему-то испытал прилив умиления. До чего же я люблю нашу такую беспокойную, но такую интересную Родину!

– Так вот, что в училище, что в институте отношение к Комсомольскому активу было, прямо скажу, не очень, – продолжил он. – Активист, мол, тепленькое место себе выслуживает, а остальным что взносы, что мероприятия только мешают. А как без мероприятий?

– Никак без мероприятий, – согласился я. – И без взносов никак – если человеку просто так что-то дают, он это ценит меньше. А так – взносы символические платит, и комсомольский билет терять жалко.

– Его не из-за взносов терять жалко, – заметил Варданян.

– Любая такая штука подкрепляется комплексом причин, – согласился я. – Именно этому и учат наши средства массовой информации последние годы – искать причины и следствия, не упираясь как пресловутый баран в выдернутое из контекста явление.

– Любой вопрос должен стать политическим, – расписался в знании первоисточников Лазарев.

– От любой дорожной ямы можно провести цепочку до правящей надстройки, – кивнул я. – От этого мы наш народ постепенно отучаем. Монголо-татарское Иго принесло Руси как выгоду в виде стремления избавиться от тяжкого наследия феодальной раздробленности в пользу централизованного государства, так и минусы, главным из которых, при всем сочувствии к потерявшим в набегах близких, имущество и даже саму жизнь предков, является гиперцентрализованная правящая модель. Раньше все упиралось в личную заинтересованность царя в благополучии вверенной ему державы. Сейчас ответственность лежит на Политбюро во главе с Юрием Владимировичем.

Мужики поежились – параллель так себе.

– Нам нужно долго и последовательно работать с населением. Сейчас, когда провинциальные кланы мафиозного толка либо благополучно прокручены через силовой аппарат, либо вынуждены от страха «залечь на дно» и прятать свои грязные делишки поглубже, сигналы с мест начали отрабатываться гораздо эффективнее. За дорожную яму отчитывается тот, кому положено, а не Москва. Это же верно и для других сфер жизни – местные власти начали работать лучше и эффективнее, потому что им не мешают высокопоставленные взяточники, любители замалчивать проблемы и родственнички важных людей, которые негласно управляют кусочком Союза чуть ли не с самого его основания.

Сигналы «неприкасаемых нет» наконец-то укоренились в мозгах, и коррупция с прочими нарушениями изрядно снизились. Не искоренены – просто ряд деятелей включил осторожность, а матерые коррупционеры заняты усложнением «схем». Ничего, повальная цифровизация решит и эту проблему – попробуй откатик через прозрачную для ОБЭП и КГБ компьютерную сеть оформить, посмотрим, как у тебя это получится.

– Но это все лирика, нам сейчас важен Комсомол, – продолжил я. – Если с Партией правительству в целом удалось разобраться, перекрыв поток лезущим туда исключительно за привилегиями гражданам строгим отбором и отказом в масштабах страны от всего с приставкой «спец-» и пересмотром заработных плат в сторону уменьшения, Комсомол все еще остается рассадником возможностей для нечистых на руку, превратно понимающих материализм, товарищей. Секретарь ЦК ВЛКСМ получает эквивалентную члену Политбюро зарплату при гораздо меньшей степени ответственности и требований. Посмотрите на меня – мне восемнадцать лет, но я с работой секретаря справляюсь без проблем. Разве это правильно?

«Разве правильно сравнивать тебя с обычным восемнадцатилетним пацаном?» – отразилось на лицах соседей по застолью, но так поставить вопрос не решился даже товарищ Варданян:

– Сергей Владимирович, наша молодежь, безусловно, талантлива, образованна и правильно воспитана, но вы все же несколько отличаетесь от ваших сверстников.

В голове мелькнула мысль найти какого-нибудь обыкновенного Советского отличника и привести его в Канцелярию, дня так на три делегировав ему свои обязанности, но я отогнал ее прочь: отличник же справится, а вся страна из-за этого к Комсомолу уважение напрочь потеряет. С улыбкой покивав армянину – ага, отличаюсь – я заявил:

– Инициативы по пересмотру оплаты труда в Канцелярии снизу мы не дождемся – товарищи совершенно справедливо не хотят наживать себе высокопоставленных врагов. Посему инициатива должна поступить сверху. Вверяю эту задачу вам, товарищ Лазарев – на завтрашнем собрании, сразу после снятия товарища Гайкова…

– А его снимут? – почти жалобно спросил не желающий так подставляться Лазарев.

– Снимут, – подтвердил я. – Вам придется поднять руку, когда товарищ Варданян поднимет этот вопрос на голосовании.

– Товарищ Гайков уже давно испускает, скажем так, душок, – сориентировался Лазарев.

– Пересмотр зарплат будет иметь по большей части символический характер, – успокоил я людей, на чей карман покушаюсь. – Пяти рублей будет достаточно. Главное – подать сигнал, а не затянуть пояса.

Один хрен зарплаты даже в эти толерантные к частным инициативам времена останутся сказочные. На самом деле Комсомол в нынешнем виде чувствует себя неплохо – он загнулся-то в мои времена только потому, что власть банально врала про скорое наступление коммунизма, а потом пришла «демократия», при которой в Комсомоле состоять стало необязательнее, чем раньше, и уставшие от протухших, оторванных от реальности догм товарищи с радостью оттуда побежали. Остались либо фанатики – с них толку не было, потому что от их речей из Комсомола народ валил еще охотнее – либо особо предприимчивые граждане, которые быстро нашли кучу дыр в теле Родины, откуда начали высасывать капиталы – многим они потом помогли удачно поучаствовать в дележе оставшихся от красной империи руин. Сейчас все идет гораздо лучше – нет главного жупела позднего СССР в виде дефицита, нет стагнации социалистического движения по всему миру – соцблок пополнился настоящей европейской страной Италией, а подопнутая мной культура отлично работает «мягкой силой». Капиталистический мир, как ему и положено, загнивает от планового кризиса, и тут даже приукрашивать не приходится – обленившиеся от того, как все хорошо Советские телевизионщики порой ограничиваются запуском в эфир плодов работы капиталистических коллег – там весь смак как нам надо подается, достаточно перевод прикрутить.

– Далее нам предстоит внести изменения в Устав – из-за обилия реформ старшие товарищи негласно доверили это самому Комсомолу. Увы, сигнал считан вовремя не был, а потому нам следует указать товарищу Тяжельникову на этот изъян. Коммунизм мы, разумеется, однажды построим, но с учетом несовершенства человеческой природы, некоторым замедлением технического прогресса и факторов внешнего воздействия, построить его в обозримом будущем попросту невозможно. Наша задача – при помощи «мягкой силы» показать зарубежному пролетариату возможность иметь под своими ногами процветающую, прогрессивную, социалистическую страну.

– Изменения в Устав принимаются Съездом, – заметил Варданян.

– Значит нужно инициировать внеочередной съезд – этот пункт последует сразу после инициативы товарища Лазарева. Конкретные формулировки разработаем во время подготовки к Съезду на отдельном собрании.

Мужики покивали, и мы вернулись в парилку, доверив поддать пару товарищу Тяпкину.

– Сергей Владимирович, а вы в армию пойдете? – спросил Варданян.

– Пойду, – кивнул я. – Разве может быть иначе?

Стоп, а где моя повестка? Осенний призыв еще не закончился. Это что, диверсия? Почему все служат, а внучек Андропова по баням лазит? У меня отсрочки нет, я на очном обучении нигде не числюсь.

– Завтра с утра в военкомат по месту прописки заеду, узнаю подробности, – пообещал я сам себе.

Одним днем все равно в войска не отправят, успею с Комсомолом разобраться.

– На Дальнем Востоке, помню, служил, – погрузился в воспоминания товарищ Лазарев. – Был там у нас один шутник, целый сержант. Собрали нас как-то на плацу – мол, завтра проверка будет, неожиданная, в пять часов десять минут по тревоге подъем.

– Одетые спали? – с улыбкой спросил Варданян.

– Частично, – подтвердил прощенный прелюбодей. – Тревога-то ладно, поднялись как положено, комар носа не подточит. Да только сержант тот этой ночью дыру в заборе нашел – он у нас деревянный был – да трубу туда сунул. Сверху солярки вылил, для запаху. Проверка нашла, всю часть на уши поставили – кто казенное топливо на сторону продает?

Поржали.

– Командира воинской части с должности сняли, замполита – в капитаны разжаловали, а сержанту за смекалку месяц гауптвахты выписали и разжаловали в рядовые, – озвучил Лазарев эпилог.

Следом армейскими байками поделились Леонид Николаевич и Иван Араратович, и мне захотелось в армию еще сильнее – этот государственный институт слишком долго обходился без моего прямого участия (косвенного воздействия хватает на всех уровнях), и я не против применить на него мои любимые РЕАЛЬНО ВНЕЗАПНЫЕ проверки.

– А вообще я с товарищем Ткачевым согласен, – сразу после байки заявил «черный кандидат» Тяпкин. – Отрывается комсомольский актив от земли, и даже в армии, которая как ни крути жизненно важная для государства структура, некоторые деятели сидят в штабе годами. У нас такой был например – до личного состава снисходил только во время массовых мероприятий, и то через одно помощникам обязанности делегировал, – подумав, добавил. – И с буфетчицей из солдатской чайной при живой жене сожительствовал, – ухмыльнулся. – Жена его за это сожительствовала со многими красноармейцами.

– Во-о-от, – покивал я. – Ничего нельзя пускать на самотек – без перемен, пусть и косметических, зато громких, а особенно – без кадровых перестановок, любая структура начинает деградировать. Впрочем, «перемены ради перемен» делают еще хуже, а потому прошу вас, товарищи, на досуге подумать над тем, как мы можем выдавить из мозгов наших товарищей остатки мыслей о бесполезности Комсомола и о том, что он мешает им спокойно жить.