Текст книги "Самый лучший коммунист. Том 2"

Глава 12

Олина палата в какой-то момент стала до боли похожей на ту, в которой довелось исцеляться мне: уцелевшее легкое подружки ныне вне опасности, аллергий у нее не выработалось, поэтому в помещении стоял запах цветов, а его распиханные по вазам и горшкам источники – кто-то дарит живые – придавали палате вид оранжереи. Не обделили Олю фанаты и письмами с подарками: в основном самодельные открытки (на уроках труда и в кружках изготовлены), не менее самодельные мягкие игрушки – любительниц орудовать спицами в нашей стране очень много, и с уходом дефицита часть этих мощностей была перенаправлена с носков на декоративно-досуговые штуки – и конечно же апельсины, которые Оля есть уже не может, но смиренно принимает и пересылает в детдома.

Висящий под потолком телевизор показывал финал конкурса юмористической частушки. Профессиональных юмористов на него не пускали, только бабушек из фольклорных кружков, и от этого шоу получилось очень колоритным и по-настоящему народным:

– У Дарт Вейдера в столе Всякого навалено: Карты разные галактик И портрет Гагарина!

Дружный командный «ух» утонул в смехе – зрительного зала по ту сторону экрана и в нашем с Олей – по эту.

– Бабка Дуня очень рада – Муж у дочки космонавт. Только им оклад привозит, в космос сам летит опять!

Поржали, конкурс закончился победой сборной частушечниц из Костромы, и Оля пультом выключила телевизор, тихо – рекомендация врача – спросив:

– Как твой план продвигается?

Я к ней уже забегал, рассказывал о «кампании за очищение Комсомола».

– Приготовления в целом окончены, – ответил я. – Сегодня сняли главную опору Тяжельникова – товарища Гайкова. Он друзей выбирать не умел, четверым помогал с кооперативами, и трое из них на пару лет за особо циничное нарушение ГОСТов сели. Четвертый штрафом и запретом вести коммерческую деятельность отделался. Каждый день по телеку и в газетах посадки зарвавшихся коммерсов и покрывавших их номенклатурных козлов и «оборотней», а тут, почти в центре Москвы, вот такое, – вздохнув, я приложил недобросовестных товарищей. – Необучаемые!

– Нет преступления, на которое не пойдет капитал ради трехсот процентов прибыли, – заметила готовящаяся к политической карьере подружка.

– Если бы трехсот, – вздохнул я еще горше. – Много у нас мелочных кооператоров. Понять можно – линия Партии у нас со времен Революции что кардиограмма скакала. Два года кооперативы работают, но где гарантии, что еще через два их не запретят обратно? Мы-то знаем, что не запретят, а вот многие кооператоры «в долгую», на перспективу и стабильное увеличение прибыли работать не любят, хотят «накосить» как можно больше и как можно быстрее – этакая гонка, от открытия и до запрета частного предпринимательства.

Типа как в России моих времен, но гораздо мягче – приватизации госимущества нет, вывод капиталов в «метрополию» физически невозможен, поэтому экономика выигрывает гораздо больше, чем проигрывает.

– И что делать? – спросила Оля.

– А ничего, – развел я руками. – Процесс идет, кнут и пряник применяются как положено, и через пять-десять лет получим нормальный, социально ориентированный бизнес. Проблемы будут только с отпрысками забогатевших кооператоров – несмотря на нашу без сомнения эффективную машину пропаганды, хреново воспитанных мажоров не избежать. Особое внимание уделим их попыткам завязать порочные связи с мажорами из номенклатурных семей – слияние власти и капиталов с интересами народа сочетаются плохо, и через поколение неизбежно случится волна посадок. Пока пашет силовой аппарат, можно не волноваться – он у нас с каждым днем хорошеет, как и положено в уважающей себя диктатуре.

– Юрий Владимирович не диктатор, – запротестовала подружка.

– Конечно нет, – улыбнулся я. – Я имел ввиду диктатуру пролетариата.

– Точно! – хихикнула Оля.

– Через два дня, в пятницу, состоится внеплановый Съезд ВЛКСМ, – вернулся я к основной теме. – Маскировочная цель – внесение изменений в Устав. По нему комсомольцы до сих пор помогают Партии строить коммунизм. Технически-то оно так и есть, но какого черта в Уставе Партии написано другое, а здесь поменять не догадались? Издержки вертикали власти – пока из Кремля пинка не дадут, никто на себя ответственность брать не хочет. И тут даже причин для такого поведения нет, за внесение изменений в Устав Тяжельников бы только поощрение отхватил, но он – из тех партийных дедов, которые привыкли строить карьеру с минимальным напряжением, чисто бумажки сверху подмахивать и в ресторане с товарищем Кириленко сидеть.

– А он сидел? – спросила Оля.

– Прямо сейчас сидит, – улыбнулся я. – «Топтуны» с направленным микрофоном это дело фиксируют. Стенограмма к вечеру готова будет, но мне ее не дадут, – вздохнул. – Я – один большой государственный секрет, но все равно деда до материалов на членов Политбюро не допускает.

Дверь в палату открылась, и к нам вошел Андропов собственной персоной.

– Вспомни добро, оно и всплывет, – не удержался я.

– Здравствуйте, Юрий Владимирович, – улыбнулась Оля.

Отвесив мне символический подзатыльник, дед вручил подружке корзинку со швейцарским шоколадом – продается и у нас, за страшные деньги, при этом по вкусовым качествам ничем от «Аленки» не отличается, но карго-культ штука плохо изживаемая – и поздоровался в ответ:

– Здравствуй, Оля. Как ты?

Под рассказ о лечении подружка развернула шоколадку, не забыла угостить нас, еще парочку отдала мне с наказом угостить такую большую и такую любимую семью. После этого дед поделился стратегической важности инфой:

– Сдает Андрей Павлович – тяжело ему перемены в стране дались. Справедливости ради – он и раньше-то звезд с неба не хватал, держался на преданности идее, честности и лизоблюдстве. Идея нынче изменилась, а Андрей Павлович – нет. На мигрени жалуется, слова забывает, порой на заседании Политбюро как завернет, мы с товарищами даже понять не можем, что он имел ввиду.

– Шизофазия? – предположил я.

– Маразм! – припечатал важного подчиненного Андропов. – Гипертония товарища Кириленко точит, цвет лица от помидора уже и не отличишь. Инсульт не за горами. И раньше мнительный был донельзя, а теперь чувствует, что земля под ногами горит, недавно настоящий психоз словил – все электроприборы дома раскурочил, люстру разбил.

– Прослушку искал, – догадался я.

– Не нашел, потому что ее у него дома и не было никогда, – кивнул деда Юра. – Среди ночи жена его звонила, плакала, говорила – с ума сошел. Пришлось докторов в черный «воронок» сажать и тайком отправлять укол успокаивающий ставить. Отрицает теперь случившееся, говорит – хомяк сбежал, ловить пришлось, вот и разнес квартиру.

Мы с Олей посмеялись, дед продолжил:

– Ради его же блага на пенсию ему пора, но сам – не уйдет. «Уйти» его конечно можно – товарищи не меньше меня видят – но Политбюро стареет, чего уж греха таить. Сейчас одного за преклонный возраст снимем, и сразу начнется «кто следующий». Аккуратнее работать нужно, опосредованно.

– Чисто шахматы, – покивал я. – Фигуры защищаются фигурами, и «есть» их можно только тогда, когда в защите появляется брешь.

– Или «размен» фигурами тебе на руку, – согласился Андропов. – В общем – снятие товарища Тяжельникова, к которому ты хоть и грубовато, но благополучно подготовился, только один этап из большой партии по «уходу» товарища Кириленко на заслуженную пенсию.

Стало обидно:

– Масштаб личности учитывать надо. Я вообще мог в кабинет к Тяжельникову забуриться и попросить по собственному желанию дать дорогу молодым.

– Мог, – признал дед. – Ну а кто виноват, что ты вот такой? – переложил «вину» на меня. – Сидел бы как нормальный человек, не отсвечивал, строил бы партийную карьеру – вот тогда и развернулся бы в полную силу.

– А тем временем товарищ Брежнев бы заключил большую сделку с Западом – построил трубопровод и залил Европу дешевой энергией. Нам за это милый сердцу ширпотреб, а им – формирование большой прослойки «среднего класса», уничтожение классовой борьбы как таковой, а в финале – развал нашей не желающей меняться в лучшую сторону страны, – отмахнулся я.

– Хорошо, что история сослагательного наклонения не терпит, – свернул тему Андропов. – Я твоего Лазарева в нормальный ЦК заберу. Удобный.

– Удобный, – признал я. – К негру-Тяпкину тоже присмотрись, проверку баней хорошо прошел, за пару месяцев прощупаю его плотнее. В Политбюро лет через пять-семь смотреться будет сказочно.

– Сказочно, – улыбнулся Генеральный. – Присмотримся, – поднялся со стула. – Удачи на Съезде, – хлопнул меня по плечу. – Выздоравливай, Оля, тебя Канцелярия ВЛКСМ ждет, а мне пора.

И потративший время на полную фигню глава государства ушел заниматься важными делами. Подружка, тем не менее, выглядит довольной – ценит Царь, делится ОЧЕНЬ БОЛЬШИМИ секретами, разве это не здорово?

Посидев у Оли еще двадцать минут, скрашивая их рассказами про Комсомол – подружка туда, конечно, по блату влетит, с нюансами в виде всенародной любви, а значит от подковерных интриг опасаться ей не следует, но в курсе быть все равно должно – я посмотрел на часы и засобирался:

– Пора мне, а то военкомат закроется.

– Наворотил дел и в армию, – подколола меня Оля.

– Я – адепт концепции управляемого хаоса, – заявил я. – И у нас со старшими товарищами негласный договор – я хаос создаю, а им приходится управлять. Пока.

– Пока!

Больничные коридоры и лестницы вывели меня на улицу, я погрузился в машину и выдал водителю-Четвертому маршрут:

– В Потемкинский военкомат.

Я в доме Судоплатовых прописан. По пути я наслаждался мелкими, но раздражающими пробками и обращал внимание на светофоры. Суперголова позволила заметить, что их корректировкой никто и не занимается – от этого на некоторых дорогах заторы, а на других – пустота. Светофоры работают синхронно – когда на одном включается «красный», его коллеги отвечают тем же, и в итоге трафик получается специфический. Я перенес действующую схему из головы на вынутый из бардачка дорожный атлас Москвы, и за время пути успел сочинить схему более совершенную – ее отправлю товарищу Гришину, пусть математиков с дорожниками напряжет на тему регулярного «подкручивания» светофоров. Даже дороги, блин, расширять не придется, а пробки сойдут на нет – не настолько с личным транспортом все хорошо. Но в дальнейшем расширения и перепланировки не избежать – тенденции самые приятные.

На парковке военкомата стояла парочка отечественных мотоциклов, одинокий «Москвич» и б/ушная «Тойота». Все по средствам – в Потемкине коррупция невозможна из-за обилия важных шишек и силовиков на квадратный километр. Кластер считается образцово-показательным совхозом, и «образцовостью» дорожат все: от этого случаются карьерный рост, хорошие зарплаты, ощущение причастности к чему-то большому и хорошему – чувства же вполне материальны, потому что влияют на поступки – так что последний пункт не менее важен, чем первые два.

Здание военкомата – типовое: кирпичная двухэтажка на два «крыла» с Советским флагом над центральным входом. Висящий на щите с наглядной агитацией плакат привлек внимание: трое главных его героев в виде молодых людей были одеты в заводскую робу, униформу строителя и плакат санитара. Перед первым – станок, второй при помощи мастерка укладывал кирпич в кусочек стены, а третий катил инвалидную коляску с одетым в парадную военную форму дедушкой, на груди которого красовалась медаль «За взятие Берлина». «Альтернативная гражданская служба – наша служба Отечеству!» – гласила надпись. Вздохнув – дерьмово «альтернативка» приживается, ее адептов окружающие клеймят трусами – я поднялся на крылечко и потянул на себя идеально смазанную дверь.

Покрутив головой, я по новенькому линолеуму прошел к сидящему за столом дежурному солдатику и доверительным тоном поведал:

– Здравствуйте. Мы с Чебурашкой, у которого нет друзей, – кивнул себе за спину, где, конечно же, никого не было. – Очень хотим в армии служить.

Фильм «ДМБ» в этой реальности отсутствует и появится едва ли – он с таким «душком», что меня Гречко из табельного пристрелит после прочтения сценария, за оскорбление Красной армии – поэтому солдатик отсылки не понял. Вежливо улыбнувшись и всем своим видом изображая радушие и миролюбие, он убрал руку под стол – там у него «тревожная кнопка»:

– Сережа, а в какой род войск вы с Чебурашкой хотите попасть?

Изобразив на лице удивление, я ответил:

– В ракетчики конечно же! Давно пора по Нью-Йорку жахнуть – там же Уолл-стрит, главный рассадник финансовых спекуляций – страшного кадавра, порожденного загнивающим капитализмом с целью продлить агонию. Сотрем этих спекулянтов в радиоактивный пепел, и гегемония доллара окончательно уйдет в прошлое! Да, Чебурашка? – обернувшись, запросил подтверждение у пустоты.

Из-под стола раздался едва слышный «щелк», дежурный вернул руку в зону видимости и с преувеличенным энтузиазмом закивал головой:

– Правильно! Эти кровопийцы с Уолл-Стрит давно на пяток килотонн напрашиваются!

– А почему вы, гражданин военный, первому встречному стратегическую информацию по боевой нагрузке нашего стратегического ядерного вооружения выдаете? – подозрительно прищурился я на него.

Солдатик отшатнулся и обильно пропотел – у меня же репутаций целых две: одна – контентщика небывалых дарований, вторая – кровавого КГБшного мальчика.

В фойе тактически грамотно – из двух разных коридоров, прижимаясь к стенам и взяв меня на прицел – ввалилось четверо дежурных с автоматами:

– Руки вверх! – приказал лейтенант.

Когда держат на прицеле, выхода для меня нынешнего всего два – умереть с гордо поднятой головой, если на прицеле держат враги, или выполнить команду, если держат свои. Второй подходит! Вытянув руки вверх, я улыбнулся:

– Здорово, мужики!

Чертыхнувшись, они поставили оружие на предохранители.

– Вадим Степаныч, все хорошо – Сережка Ткачев пришел, – проорал лейтенант вглубь военкомата и погрозил дежурному кулаком. – Ты что панику провоцируешь?

– Моя вина, товарищ лейтенант, – опустив руки, вступился за служивого справедливый я. – Пошутил специфически, никак не привыкну, что в армии шутить чревато. Пришел вот получить назначение для срочной службы в Красной армии – может и научусь.

Со второго этажа в фойе спустился военком – тридцатитрехлетний подполковник, потерявший в Африке возможность приносить Родине пользу на самых опасных рубежах в связи с ранением. Погрозив пальцем, Вадим Степанович пробил мне метафорический удар по дых:

– Не научат – нельзя тебе в армию, ты к службе непригодный.

Мир застыл, чтобы с жутким треском разлететься на осколки и оставить меня в кромешной тьме в компании с разрушенными мечтами о службе в рядах лучшей в мире армии. Стоп, что со мной? Сережка Ткачев так просто не сдается! Усилием воли обуздав уныние, вернув миру цвета, краски и динамику, я спросил:

– Почему «негодный»?

– Так у тебя плечо железное, – развел руками военком.

Все мое естество охватило уныние, и Вадим Степанович, неоднократно просившийся «на передок» и долго смирявшийся со своей новой должностью, проявил солидарность:

– Пойдем, Сережа, ко мне в кабинет. Чаю попьем, жена пряников напекла.

В руки себя возьми, тряпка!

Подавив позорный всхлип, я вытер рукавом выступившие слезы и кивнул:

– Идемте, Вадим Степанович. Оформим меня на альтернативную гражданскую службу. Она, как ни крути, тоже служба Отечеству.

– Правильно! – вымучил одобрение военком. – Не хуже любой другой служба!

Хотя бы престиж подниму, все ребятам-«альтернативщикам» полегче будет.

Глава 13

«Альтернативную службу» мне оформляли при телефонном участии начальника ГлавПУР СА и ВМФ и моего старого старшего товарища Алексея Алексеевича Епишева. Я помню тех, кто дал мне «путевку в жизнь», она же – производственные мощности, и в облегченном режиме (у меня же и вне армии дел невпроворот) поработать ближайшие три года на его ведомство совсем не против. Да и при «против» пришлось бы – это ж Красная армия, ее только на руках носить и расписываться в большой и светлой любви. Вполне искренней! Договорились встретиться в воскресенье, в доме Судоплатовых, для передачи мне конкретного плана – он у хитрых армейских дедов уже давно готов, но мне можно вносить коррективы – соловей в клетке не поет, и в принудительном порядке подряжать меня на ту или иную творческую активность нет смысла – если в моей голове нет годного контента по установленной свыше теме, я его и не «придумаю».

Домашние от принесенных грустным мной новостей печалиться и сочувствовать не стали – Вилка откровенно ржала, вспоминая как много я делился с ней мечтами о службе, мама просто радовалась, что меня не «забреют» на два, а то и три года, дед Паша подкалывал: «Траву красить это тебе не торпеды с пулями ловить – тут здоровье нужно!», а бабушка Эмма привычно держала нейтралитет. А где папа Толя? Ясно, опять на работе ночует – большая у нас страна, и сельскохозяйственных проблем в ней все еще уйма.

К утру я полностью восстановил душевный покой – не так уж и хочется на самом деле в казарме жить, а жить в ней хотя бы половину времени мне бы пришлось для выстраивания мифа «Ткачев служит как все». На самом деле зря я вообще про армию мечтал: даже без учета железяк в плече, совать меня в отдаленный гарнизон – прямое вредительство в масштабах страны. Как минимум валюты и внутренних сборов не досчитаются из-за пауз в производстве контента. На самом деле, подозреваю, о моей «негодности» знали все, кроме меня – никто же даже не удивился. Ну а мне череда покушений и неприятностей затмила взгляд – ну какой из меня инвалид? Теперь придется инвалидность оформлять задним числом, подав пример неоспоримости решений Системы, пусть даже самых тупых. Купаться в океане после торпедирования, значит, можно, можно ловить пули и попадать в заложники, а на «тумбочке стоять», оказывается, нельзя! Пофигу.

День предстоял важный, поэтому по пути в Канцелярию я напитывался решимостью и репетировал в голове выступление перед Съездом – собрать его в кратчайшие сроки получилось, механизм-то отлажен. Всю сегодняшнюю ночь в Москву самолетами и поездами собирались члены ЦК ВЛКСМ. Большинство от этого будут невыспавшимися и растерянными – это помогло бы даже без учета масштаба моей личности, а с ней проблем вообще не будет. Со снятием Тяжельникова сложностей никаких, но оно – тоже маскировка, и на этапе подготовки к «фазе 2» может прилететь сверху. Будем надеяться на эффект неожиданности, неповоротливость государственной машины и попустительство любимого дедушки.

Впервые на моей памяти парковка у Канцелярии была забита целиком – подавляющее число высокопоставленных комсомольцев в Канцелярии полный рабочий день не проводят, занимаясь делами на местах.

– Вон, на месте для инвалидов давайте встанем, – указал я на свободный пяточек с пиктограммой. – Я же негодный, мне можно.

Фыркнув, Пятый припарковался, и мы пошли в Канцелярию. В коридорах и кабинетах царили суета и непонимание.

«Что-то в Секретариате решили…»

«До вас тоже повестку не доносили?»

«Не люблю я эти внеочередные собрания»

«Может из-за автоматизации? Я слышал, планируют ЭВМы выдавать…»

«Опять какой-то дебил из Секретариата нажрался, а снимать без решения Съезда боятся…»

«Вон Ткачев идет, спроси, он точно знает».

«Сам спроси!».

«Да ну, ты этого мордоворота видел? Ну его»

Не дав товарищам набраться решимости и таки спросить, я ускорил шаг.

«Таньку кооператор еёный в Италию увез, на весь отпуск».

«Моему лишь бы на диване лежать да на даче шашлык жарить – тьфу!»

«Хотел Лёшку в МГИМО пристроить, а никак – даже Илья Андреевич посодействовать не смог – квоты, говорит…»

«Гайкова сняли, неужели под Тяжельникова копают?»

«Тсс, ты чего? Уши везде!».

В приемной обнаружился Никита Антонович – секретарь привычно тарабанил по клавишам ЭВМ, а стоящий на тумбочке принтер с натужным скрипом выбрасывал из своих недр отпечатанные листы. Многозадачность – это важнейшая фича, и башковитые товарищи успешно ее реализовали уже сейчас: Никита Антонович может запустить условные шахматы, а комп продолжит распечатывать документ и держать в оперативной памяти текстовый редактор.

– Передовикам автоматизации – киберпривет! – поздоровался я.

Хохотнув, секретарь ответил стандартным «добрым утром», мудро воздержался от вопросов касательно начинающегося через час с малым Съезда, и я прошел в кабинет. Опустившись в кресло, тоскливо вздохнул на свободный от корреспонденции стол – сегодня снова почти никакой работы! «Секретарь ЦК ВЛКСМ» это что, синекура? Надо будет залезть в немножко секретные документы, проверить – вдруг нагрузку распределяют так, чтобы мне не досталось? Ладно, сам придумаю.

Включив комп, я как-то машинально открыл «Шахматы». Вызвать кого-нибудь? Нет смысла – с такой башкой из меня получится ультимативный шахматист мирового масштаба: я знаю все общепринятые комбинации, могу просчитать партию любой сложности, а самое главное – в отличие от компьютера, я могу импровизировать и блефовать. Короче – даже в моих глазах нечестно, поэтому даже соваться не стану. Вздохнув – вот бы с Лехой в приставку порубиться! – я переключился на текстовый редактор и набросал план конкурса среди кинологов – отборы как обычно, на местах, а большие финальные соревнования – в телеке. Среди конкурсов – поиск взрывчатки, сигарет, алкоголя. Все на время и никаких наркотиков – этой заразы в Союзе нет и не будет, если не считать любителей покурить всякого из южных республик – это на их совести, и в центральные регионы как правило не просачивается. Но как только уровень жизни и объем грузоперевозок позволят сформировать черный рынок нехороших веществ, придется разворачивать профильную пропаганду и жестоко карать интересантов сроками вплоть до пожизненного, а особо крупных «игроков» – смертной казнью. Мы, конечно, не Филиппины, мы побольше будем, но у нас и силовой аппарат несравнимый, а у людей к выпадающим из симулякра гражданам околонулевая терпимость. Появится на районе притон, и через несколько часов о нем уже будет знать участковый со всеми вытекающими – нам тут такого не надо, потому что забив на проблему на год-два, мы получим неискоренимую наркоманию на всех уровнях, в войне с которой государство безуспешно будет сжигать многие миллионы рублей и человеко-часов. Лучше давить в зародыше и «не пущать»! Напишу-ка докладную записку про это – уже писал, но вдруг забыли? Эх, вся страна на одном мне держится, а я ведь даже к срочной службе негодный!

Через двадцать минут распечатка была отправлена в Кремль. Делать снова стало нечего, поэтому я подошел к окну посмотреть на очередную экскурсионную группу, прибывшую посмотреть Политехнический музей. Больше всего на свете ненавижу даже не капитализм – он, как ни крути, приятен, если деньги есть – а вот такую вот работу, когда на рабочем месте ты быть обязан, но делать нечего. Время тянется ленивой коалой, скука поглощает естество, в голову лезут тысячи вариантов того, как можно было бы потрать «нерабочее» рабочее время полезнее или хотя бы веселее. Когда рабочая нагрузка распределена равномерно, рабочий день проходит почти незаметно, но в Канцелярии, похоже, мне такого счастья не светит.

Выглянув в приемную, я не без зависти посмотрел на стучащего по клавиатуре секретаря и спросил:

– Никита Антонович, у всех секретарей ЦК ВЛКСМ работы так мало, а у секретарей секретарей – много?

Перестав набивать текст, секретарь откинулся на стуле и пожал плечами:

– Я бы не сказал, что у меня много работы. Обыкновенный документооборот. Касательно вашей нагрузки – она точно такая же, как у других секретарей ЦК.

– Мы что, тунеядцы? – грустно вздохнул я.

– Если у секретаря ЦК ВЛКСМ мало работы – значит аппарат работает, – успокоил меня Никита Антонович.

– Дайте мне каких-нибудь бумажек попечатать, – попросил я. – Скучно.

– Берите конечно, – проявил щедрость секретарь и дал мне пачку набранных на машинке листов. – Эти данные нужно занести в таблицу – очень удобно на ЭВМ это делать, кстати, а эти – просто перепечатать.

Стало совестно – без ЭВМ «перепечатывать» бы не пришлось. Пофигу – даже в мои времена документооборот во многих структурах не стал сугубо «дигитальным», и положенные физические бумажки продолжали класть в не менее физический сейф.

До начала Съезда я успел перепечатать все, отправить файлы Никите Антоновичу почтой и попить чаю под привычный «видеоряд» за окном. Профессиональная деформация налицо – никакого волнения. Когда я первый раз лез под пули с целью подставить товарища Брежнева, меня натурально трясло, и только осознание значимости дела позволило мне не подавать виду. Ну а теперь, после долгой череды неприятностей, я смотрю на эту аппаратную борьбу как на детскую песочницу – тоже мне подвиг, одного деда на другого заменить. Да страна и не заметит! Но заметит «фазу 2» – она получится громкой, и за нее мне может прилететь. Ну а кто Андропову виноват, что он меня не спрашивает? Я же на нормальное дело всегда подпишусь, просто, блин, скажи: «Сережа, надо!».

Карту мира «мягкой силой» перерисовываю, денег стране приношу уже почти как торговля нефтью, про внутренние реформы и ускорение научно-технического прогресса и говорить нечего. Да на мне шрамов как на прошедшем путь от 41-го до 45-го года ветеране! Неужели хотя бы иллюзии контроля над собой не заслужил? Слишком велика разница в возрасте все-таки: с высоты прожитых лет кремлевские старперы воспринимают меня малолеткой, которого можно нагружать явочным порядком. А сами, мать вашу, до сих пор не осознали пагубности маргинализации социалистического «движа». Вон на Азию в нынешней версии посмотреть – мир и благорастворение, все замирились, везде нормальные диктаторы сидят, торгуем в свое удовольствие. А ведь в моей реальности Китай был утрачен до самого крушения страны, Вьетнам воевал с Китаем, Пол Пот исполнял такое, что у всего мира волосы дыбом вставали. Сильнейший пропагандистский рычаг для врагов. Американцам «наших сукиных сынов» иметь можно – они же на силы добра в эти времена не претендуют. Да они и потом не стеснялись – в мире, где кончились враги, гегемону можно всё. Ну а у нас одно слабое звено во внешней политике осталось – черное телом и душой. Грустно, но быть нормальным империалистическим хищником мы себе позволить не можем – придется притворяться до победного конца.

В компании секретаря и Пятого мы спустились вниз и через черный ход прошли за кулисы зала для Съездов. Через обычный вход пройти сложно – народу тьма тьмущая, и только благодаря хмурой роже Пятого нам давали дорогу в забитых коридорах. Секретариат уже был в сборе, вместе с товарищем Тяжельниковым. Опытный аппаратчик должен догадываться, зачем это все – у них чутьё почти звериное – но виду не показывал, со спокойной улыбкой пожав мне руку:

– Изменения в Устав внести необходимо – хорошо, что вы проявили инициативу, Сергей Владимирович.

Инициативу касательно идеологии движения тебе проявлять положено, ты же главный!

– Вся страна прет вперед как на дрожжах, а мы, получается, отстаем, – улыбнулся я в ответ. – Отстающим быть неприятно – Комсомол должен работать если и не на опережение, то хотя бы в ногу с Партией и Правительством.

– Безусловно, – покивал Евгений Михайлович.

Я поручкался с остальными, подмигнул прелюбодею Лазареву – тебя ждет блестящая карьера в полноценном ЦК, ну улыбнись! – и доносящийся из зала шум начал стихать. Пора. Выбравшись из-за кулис, я профессионально окинул взглядом зал – битком, телекамеры работают, журналисты с блокнотиками в готовности номер «один» – и занял свое место в Президиуме, между Варданяном и Лазаревым. Первый сидит по правую руку от Тяжельникова, последний – по правую от меня, но символизма искать не стоит: местничество у нас еще при Империи изживать пытались, и рассадка никакой роли не играет. Сидящий с краю модератор поправил очки и зачитал в микрофон наши имена с должностями. Перечисление закончилось положенными в таких случаях бурными и продолжительными аплодисментами. Ага, внеплановый Съезд – большая радость для всех нас.

Далее модератор зачитал короткую повестку дня:

– Пункт первый – внесение изменений в Устав ВЛКСМ с учетом сложившихся в стране экономических, идеологических и социальных реалий и в соответствии с Генеральной линией Партии. Докладчик – Евгений Михайлович Тяжельников. Пункт второй – доклад «О важности личной инициативы». Докладчик – Сергей Владимирович Ткачев.

Когда аплодисменты смолкли, Евгений Михайлович зачитал «с листа» длинный и запутанный доклад минут на двадцать. Сильно подготовился, но лучше бы просто сказал «Устав надо менять», потому что от его доклада невыспавшихся из-за спешного приезда в Москву делегатов начало клонить в сон, а озвученный текст старательно избегал конкретики, предлагая сегодня признать необходимость менять Устав, а как именно менять предлагалось подумать всем вместе. Подумать вплоть до следующего планового Съезда – семнадцатого по номеру – который назначен на 74 год. Неплохо так времени на «подумать» отсыпали – почти три года!

Тяжельников закончил, и в дело снова вступил модератор:

– Выношу предложение товарища Тяжельникова на голосование. Прошу поднять в воздух Комсомольские билеты за внесение изменения в Устав.

Красные книжечки – в том числе наши – взметнулись в воздух. Единогласно, но протокол потребовал от модератора продолжения:

– Прошу поднять билеты тех, кто против внесения изменений в Устав.

Ни одного.

– Принято единогласно! – подытожил модератор, и зал утонул в аплодисментах.

Через минуты три тишина вернулась.

– Товарищ Ткачев, прошу, – передал мне слово модератор.

Мне листочки не нужны:

– История первого в мире государства рабочих и крестьян не была простой. С самого его зарождения…

Двадцатиминутная речь представляла собой короткий конспект на тему «почему страну так штормит с каждым новым правителем» – здесь и про снижение темпов научно-технического прогресса, и о невозможности за пару поколений воспитать нового человека, об объективных проблемах в дореформенной экономике, и мое любимое – путь к победе коммунизма будет долгим, но это не повод не идти по этому пути.

– Сейчас, когда свойственная молодому государству рабочих и крестьян наивность и максимализм изжиты, изменившийся мир потребовал пересмотра безоговорочно принимаемых на веру нашими предшественниками догм. Марксизм-Ленинизм – не религия, товарищи, а наука, и как всякая наука стремится к развитию с учетом накопленного опыта и выученных уроков. Одним из таких уроков является признание Советским Союзом важности личной инициативы – как в экономике, так и в других сферах общественной жизни. Будучи материалистами, мы обязаны смотреть правде в глаза – наша страна за последние годы изменилась, и изменилась к лучшему!