Текст книги "Сталин и Гитлер"
![](/books_files/covers/thumbs_240/stalin-i-gitler-112858.jpg)
Автор книги: Ричард Овери
Жанр: Управление и подбор персонала, Бизнес-Книги
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 20 (всего у книги 73 страниц) [доступный отрывок для чтения: 21 страниц]
Членство в партии при этом не было надежной гарантией безопасности. Опаснее всего было находиться вблизи центра власти. В годы ежовщины высшее руководство партии было практически опустошено. Пять членов сталинского Политбюро были расстреляны, так же как и 98 из 139 членов Центрального комитета. Из 200 членов Центрального комитета компартии Украинской республики выжили только трое; были уничтожены 72 из 93 членов Центрального комитета комсомольской организации. Из 1996 руководителей партии – делегатов XVII съезда партии в 1934 году 1108 были убиты.
В регионах 319 из 385 областных секретарей и 2210 из 2750 районных секретарей партии погибли. Рядовые партийцы в целом пережили эти годы лучше, хотя в Ленинграде чрезмерно ревностный Жданов исключил из партии девять десятых членов59. Очищение рядов партии не спасло Ленинградскую партийную организацию от второй чистки, произошедшей десятью годами позже, когда ее лидеры были расстреляны за контрреволюционный сговор с новой пятой колонной «холодной войны»60.
Наиболее явным ощущением при встрече члена партии с иностранцем и самым заметным чувством самого иностранца было недоверие. Начиная с 1920-х годов и в последующие годы страх соприкоснуться с чуждой идеологией и страх перед угрозой внедрения вражеских элементов были характерной чертой политической культуры коммунистического сообщества. Коммунистический Интернационал работал в офисе, расположенном в московской гостинице «Люкс», но его сети были разбросаны по всему миру. В начале 1930-х годов эта организация ревностно оберегала себя от заражения от других социалистических и социал-демократических движений за границей. Но когда Сталин, с большими оговорками, подвиг Народный фронт на стратегическое, правильным образом спланированное взаимодействие с другими зарубежными оппонентами «фашизма», сдвиг в революционной стратегии, формально объявленный на международном съезде Коминтерна в июле 1935 года в Москве, открыл вход в него «шпионам» и «агентам фашизма». В феврале 1937 года Сталин предупреждал Георгия Димитрова, генерального секретаря Коминтерна: «вы все… находитесь в руках врагов»61. В течение 1937 и 1938 годов сообщество иностранных коммунистов, проживавших в Советском Союзе, и сам Коминтерн подверглись гонениям. коммунистическая партия Германии, нашедшая здесь убежище, потеряла 7 членов своего Политбюро (только пятеро из них были убиты при Гитлере) и 41 из 68 руководителей партии. Польская коммунистическая партия, члены которой с 1929 года находились под неослабным надзором Государственной безопасности, потеряла весь свой Центральный комитет и, как было установлено, 5000 ее членов. Все они были расстреляны как агенты «польских секретных служб»62. В итоге в августе 1938 года партия формально прекратила свое существование за отсутствием членов, которые бы не скомпрометировали себя как «тайные фашисты». Отсутствие бдительности по отношению к заговорам привело к репрессиям 700 работников центрального аппарата Коминтерна. В следующие пятнадцать лет, до самой смерти Сталина, связи с внешним миром, независимо от того, какими бы незначительными и случайными они ни были, могли привести к тюремному заключению или смерти.
Поименный список жертв, находившихся вдали от партийного ядра, отражал все проявления предполагаемых заговоров. Всякий, кого разоблачали как бывшего классового врага, будь то кулака или участника Белой гвардии, либо как потомка буржуазии или мелкопоместного дворянства, особенно если тому удавалось скрывать свое происхождение довольно долгое время, всегда подвергался риску быть репрессированным, хотя только в период между 1937 и 1938 годами такой проступок наверняка приводил к смерти. Тем самым была возрождена идея контрреволюционного саботажа, которая восходила к самым первым показательным судам 1918 года63. После 1928 года, в период коллективизации и индустриализации, саботаж регулярно использовался для описания самых тривиальных случаев оплошности или халатности на работе, механических сбоев или просто аварий. Тщательный сбор статистики аварий использовался как политическое доказательство. В моменты особого усиления бдительности списки аварий и механических нарушений могли стать серьезным доказательством. В 57-м отдельном стрелковом корпусе в течение 1938 года число аварий (2728 за девять месяцев) значительно возросло, поскольку на работу были взяты неквалифицированные и малокомпетентные кадры взамен водителей и квалифицированных механиков, уничтоженных первой волной чисток. И тем не менее эти аварии дали повод для последующих обвинений в саботаже64.
Эти жертвы чисток, похоже, скорее были элитой по сравнению с незадачливым рабочим. В промышленности именно директорам заводов и инженерам в первую очередь приходилось выдерживать натиск критицизма за неспособность соблюдать графики пятилетних планов. Г. В. Гвахария, образец современного менеджера, эффективный и новаторски мыслящий директор огромного сталеплавильного завода имени Кирова в Донбассе, был вызван в местный партком в марте 1937 года по поводу некоторых технических проблем, задерживающих процесс производства. Его обвинили во вредительстве и арестовали. В начале апреля пресса также заклеймила его «фашистским агентом», его допросили и расстреляли. Спустя несколько месяцев было объявлено, что Гвахария занимался саботажем на заводе, чтобы увеличить возможность победы Германии и Японии. Вскоре за ним последовали и его коллеги. К началу 1940 года на огромном заводе работали только два инженера и 31 технический работник из персонала 1937 года65.
Чистки нанесли удар по всем областям институциональной жизни страны, и больше всего пострадали высшие эшелоны власти. Тысячи дипломатов, старших офицеров армии были убиты. Примерно из 24 000 священнослужителей и руководителей церкви, служивших в 1936 году, через пять лет только 5665 оставались живыми66. В конце концов конспирация уничтожила самих конспираторов. Работники НКВД и аппарата государственной безопасности сами подверглись чисткам в 1939 году за вредительство в партии. Очередь Ежова подошла в апреле 1939 года, когда его арестовали и обвинили в том, что он британский и польский шпион.
Избитый, вынужденный давать показания следователям, которые всего несколько месяцев назад работали под его руководством, он предстал перед Военной коллегией Верховного суда в феврале 1940 года, где отказался от всех своих признаний и заявил, что, работая на протяжении двадцати пяти лет для партии, он «честно боролся против врагов и уничтожал их… используя все имеющиеся средства для их разоблачения»67. На следующий день он был расстрелян за шпионаж.
Теория заговоров в гитлеровском рейхе выполняла ту же функцию, что и в Советском Союзе, позволяя разоблачать врагов и давая повод для нападок и их уничтожения. Однако здесь были два различных типа заговоров, возникшие из опыта поражения в 1918 году. Первый был сфокусирован на марксистских врагах, чей интернационализм отравил Германию во время Первой мировой войны и ослабил ее национальный дух и чье существование представляло непрекращающуюся угрозу предательства делу национального спасения и возрождения. Предательство национальных идеалов было лакмусовой бумажкой для начала отстранения и репрессий. «Мы, нет сомнений, хотим уничтожить всех, кто противостоит народу и нации», – заявил в марте 1933 года Геринг68. Второй «заговор» был связан с евреями. Они также, как считали нацисты, составили заговор с целью разрушить военные усилия Германии, навязать революцию в 1918 году и привести Германию к постепенному расовому разложению, чтобы открыть путь большевизации Германии и всей остальной Европы. Как марксисты, так и евреи и их многочисленные сторонники и агенты, «осквернявшие» нацию и ее нового лидера, составили заговор, ставящий цель ослабить усилия новой Германии, направленные на восстановление ее могущества и отмщение врагам за ее поражение. Сохранялся страх того, что «удар в спину» может повториться в следующей войне. Именно в свете этих рассуждений необходимо читать комментарии Гитлера в его «Mein Kampf» о возможности избежать поражения в 1918 году путем отравления газом 10 000 евреев69. Уничтожение врага почти гарантировало победу. В своей речи перед старшими офицерами в 1937 году о роли сил безопасности в будущей войне Гиммлер утверждал, что домашний фронт был театром войны против внутреннего врага, «идеологического противника», который тайно замышляет снова отнять у Германии победу. Это была задача государственного аппарата безопасности, продолжал Гиммлер, «охранять чистоту крови и здоровье нашего народа» для того, чтобы обеспечить будущие военные триумфы70.
Огромное большинство жертв репрессий в первые годы режима составляли коммунисты, профсоюзные деятели, социал-демократы и интеллектуалы – антинацисты. В отличие от несчастных жертв советских репрессий, разоблаченных НКВД, это были реальные противники. Но идея коммунистического революционного заговора в 1933 году была здесь таким же вымыслом, как «троцкистско-фашистский центр», сочиненный в Москве. Коммунистов задерживали и подвергали пыткам для того, чтобы получить от них сведения о сети коммунистических агентов, планы революционного переворота и данные о секретных складах с оружием и взрывчаткой, спрятанными для этих целей. С подавлением политической деятельности коммунистов вспыхнули яростные стычки между коммунистами, полицейскими и вспомогательными силами СА. На следующий день после пожара Рейхстага 1500 коммунистов были задержаны в Берлине, 10 000 – по всей Германии. Немецкая компартия в 1935 г. объявила, что 393 члена партии были убиты, начиная с января 1933 г.71 Сотни коммунистов были убиты в камерах членами СА. Коммунисты и социал-демократы составляли подавляющее большинство заключенных в первых лагерях, основанных в 1933 и 1934 годах.
Другие жертвы политических репрессий были выходцами из широкого круга критиков и оппонентов режима, чьи антинацистские взгляды теперь стали рассматриваться как прямое предательство. Для политической полиции были безразличны классовая принадлежность, ранг или репутация задержанных. Все известные антинацисты из числа священнослужителей, специалистов и членов консервативных политических партий получили небольшие сроки тюрем или лагерей. Многие из них, подобно Стефану Лорану, были ни в чем не повинны. Другие, попавшие в заключение вместе с ним, стали жертвами чьей-то злобы и зависти. Фрица Герлиха, издателя католической газеты в Мюнхене, содержали в темной камере и избивали люди из СА, чтобы он раскрыл им источник, сообщивший ему о гомосексуальности Эрнста Рема. Почтенного еврейского доктора, однажды порекомендовавшего пенсионному органу сократить пособия по инвалидности ветерану войны, национал-социалисту, били резиновой дубинкой в течение одной минуты каждый час до тех пор, пока он не испустил дух. Водитель машины, везшей Гитлера в Ландсбергскую тюрьму, в которой тому предстояло отбывать срок в 1924 году, был допрошен относительно нелестных комментариев, которые тот высказывал тогда о будущем фюрере72. Большинство тех, кто был задержан в первые недели режима и оказался в предупредительном заключении, были освобождены в начале лета 1933 года. Некоторые из ранних жертв режима были евреями, но германские евреи тогда еще не были систематическим объектом репрессий государственного аппарата безопасности. Они тогда лишь подвергались запугиванию, временами их подвергали физическому насилию, их могли ошибочно арестовать, ограбить или безосновательно уволить. Так же как и коммунисты, они были в числе тех, кого следовало исключить из новой Германии как врагов германской идеи.
К середине 1930-х годов приоритетной задачей режима стал расовый вопрос, определивший новое направление государственных репрессий в Германии. Политическая оппозиция была немногочисленной, и ее легко сокрушили. Вторая идея теории заговоров – страх перед перспективой того, что возрождение Германии и ее победы будут серьезно подорваны в случае биологического истощения нации, поставила государственную систему безопасности в центр расовой политики режима. Подавляющее большинство германских жертв государственных репрессий между 1936 годом и концом войны были «биологическими» жертвами, которые оказались в заключении или были убиты не из-за политических преступлений, действительных или мнимых, а в целях сохранения чистоты расы. Среди тех, кому следовало оказаться в сетях органов безопасности в первую очередь, были так называемые «асоциальные элементы». К ним относились, согласно полицейскому циркуляру, разосланному Гейдрихом в декабре 1937 года, «попрошайки, бродяги (цыгане), блудницы, алкоголики и «тунеядцы»73. Первая массовая чистка была произведена в марте 1937 года. До 2000 человек были отправлены в предупредительное заключение, а многие были переведены в концентрационные лагеря74. Других насильственно стерилизовали для предотвращения передачи рецессивных генов, которые, как предполагалось, приводили к формированию асоциальной личности. Этой процедуре также подвергли и уголовников-рецидивистов. Таких лиц в тюрьмах размещали и содержали отдельно, однако во время войны по требованию Гитлера асоциальные элементы и матерых уголовников перевели в лагеря, где 20 000 из них умерли от изнурительного труда75.
Гонениям подвергались также и сексуальные преступники. Особенно выделяли гомосексуалистов. Гиммлер был фанатичным гомофобом («педерасты – это результат дегенерации личности», – отметил он однажды в своем студенческом дневнике)76. В процессе реорганизации полицейской системы в 1936 году Гиммлер создал новый отдел для «борьбы с гомосексуалистами и абортами», которые, по его убеждению, создавали серьезную угрозу расовому развитию, но даже до этого момента гомосексуалисты подвергались запугиванию, шантажу и арестам людьми из гестапо, а не обычными полицейскими77. Начиная с 1936 года гомосексуалистов стали отправлять в лагеря. В июле 1940 года Гиммлер издал приказ, по которому все гомосексуалисты, нарушавшие закон с более чем одним партнером, должны были быть отравлены в лагеря в обязательном порядке; в 1943 году Кальтенбруннер, глава РСХА, добивался принятия закона об обязательной кастрации всех осужденных гомосексуалистов. Установлено, что 5000 из них погибли в лагерях и предупредительном заключении78.
Другие сексуальные преступления находились в ведении служб безопасности. Вслед за законом о защите германской крови, принятым в 1935 году, 1680 германских евреев были осуждены за осквернение немецкой расы79. Во время войны гестапо расширило поле своей деятельности и начало контролировать сексуальные взаимоотношения между гражданами Германии и иностранными рабочими. Мужчины-поляки или русские, застигнутые «на месте преступления» с германскими женщинами, могли быть расстреляны или отправлены в лагеря, но и женщины рисковали оказаться в предупредительном заключении или могли быть осуждены на срок в лагерях. Судьба педофилов также могла привести их в лагерную систему. За период между 1933 и 1939 годами порядка 2079 сексуальных преступников были кастрированы, в большинстве случаев за педофилию80. Для тех, кого режим считал угрозой для расового здоровья, в 1933 году была введена обязательная стерилизация, которая регулярно проводилась в тюрьмах, специальных госпиталях системы безопасности и лагерях. За промежуток времени между 1933 и 1945 годами, как было установлено, стерилизации подверглись 400 000 человек, в большинстве своем женщины81. В то же время в стране, где число абортов в 1932 году достигало более одного миллиона, начались преследования аборционистов, которых стали считать врагами здорового воспроизводства расы, а после 1936 года они стали объектом тщательного расследования гестапо.
В годы войны аппарат государственной безопасности превратился в главного проводника политики более радикального решения расового вопроса. Основными жертвами этой политики стало еврейское население Германии, Австрии, дружественных Германии и оккупированных стран Европы. В функции гестапо входили сбор и анализ всей информации о численности и распределении еврейского населения, а также составление досье на наиболее выдающихся евреев. В сентябре 1939 года молодой офицер СС Адольф Эйхман был отозван в Берлин со своего поста организатора еврейской эмиграции из Вены и Праги для того, чтобы возглавить только что образованный департамент по делам евреев в системе недавно основанного РСХА. Отдел IV D4 (вскоре переименованный в IV B4) стал ключевым в рамках всей программы гонений на евреев, начиная с их регистрации и политического надзора, до их окончательного заключения и депортации в гетто и концентрационные лагеря, где они должны были быть уничтожены82.
Огромные усилия во время войны аппарат государственной безопасности направил на организацию геноцида евреев. Расовая политика режима изображала их врагами рейха, и гестапо обращалось с ними так, как будто они действительно были их политическими оппонентами. В результате политическая полиция применяла в процессе выявления и депортации евреев те же методы полицейской слежки, политического преследования и жестокого насилия, которые применялись по отношению к коммунистам в начале 1930-х годов. Случалось, что в лапы гестапо попадал еврей, в то же время являвшийся и коммунистом. В марте 1940 года немецкий эмигрант, еврей Йозеф Малер, вместе со своей женой был выслан из Нидерландов в Германию, где его ожидали арест местным гестапо и содержание в предупредительном заключении. Он был активным коммунистом с 1932 года и начиная с 1937 года, с момента его отъезда из Германии, занимался распространением информации об условиях жизни в Германии через свои контакты с зарубежными товарищами по убеждениям. Супругов жестоко пытали в течение нескольких лет, но ни он, ни его жена ничего не сказали. В конце концов их отправили в концлагерь в Вестерборке в апреле 1941 года, откуда жену Малера отправили на смерть в восточном концлагере. Полиция продолжала свое беспощадное расследование. Она обнаружила, что у Малера была внебрачная дочь, и из нее они вытянули нужные показания. Малера снова затащили в подвалы гестапо в Дюссельдорфе, но он даже после месяцев пыток отказался выдать им нужные сведения. 2 сентября 1943 года, так и не сумев раскрыть подпольную сеть, которую они пытались выявить, гестапо расстреляло Малера83.
Полиция потратила тысячи часов работы, расследуя выдуманные преступления евреев или просто разыскивая спрятавшихся евреев, пытавшихся скрыть свою национальную принадлежность, подобно тому как это делали кулаки и прочие буржуазные элементы в Советском Союзе. Не-евреи могли стать объектом преследования, если они давали убежище своим соседям евреям или скрывали у себя еврейских детей, но многие люди по всей оккупированной Европе тем не менее осмеливались на это. С 1941 года в Германии простые разговоры с евреями, деловые контакты или обычное общение с ними стали рассматриваться как политическое преступление84. Преступлением для самих евреев было отсутствие у них опознавательного знака – желтой звезды Давида, ношение которой стало для них обязательным с 15 августа 1941 года. Гестапо с упрямой настойчивостью выслеживало евреев по всей Европе просто за то, что они евреи. И все, кто чинил препятствия в этом, считались соучастниками преступления. Эти операции проводились с ужасающим буквализмом.
В одной деревне в отдаленной части Белоруссии женщина, стоя в толпе евреев на краю общей могилы в ожидании расстрела, размахивала документом, подписанным местным главой, который подтверждал, что она не еврейка. Немецкий чиновник прочитал бумагу и отпустил ее, хотя здесь, на вражеской территории в сотнях миль от рейха, для него не имело ни малейшего значения, будет ли женщина расстреляна или нет85.
Большинство жертв системы террора в Германии во время войны были убиты на почве расовой принадлежности. Большая часть из них была расстреляна не службами государственной безопасности, а людьми из СС, регулярными войсками либо местными антисемитскими полувоенными формированиями. РСХА действовало как импресарио, организуя, классифицируя и поставляя миллионы жертв. Остальная часть германского населения, хотя и обязанная следовать законам о диффамации, пораженчестве и деморализации, находилась под менее скрупулезным надзором систем безопасности. Только 13 % из тех, кто оказался под следствием за то, что слушал иностранное вещание, были осуждены86. В большинстве случаев выражения недовольства, о которых было сообщено полиции, власти ограничивались простым предупреждением. И только в отношении тех, кого квалифицировали как врагов или социальных маргиналов, подобно контрреволюционным «врагам» в Советском Союзе, аппарат репрессий действовал непреклонно и беспощадно, до конца выполняя свою миссию. Некоторые из тех, кто попал в сети служб безопасности, были действительными оппонентами режима (хотя другие оппоненты могли выжить, оставаясь необнаруженными). В этом состоит жестокая ирония истории, что жертвами преследований со стороны обоих режимов стали миллионы ни в чем не повинных граждан. Большая часть работы систем безопасности, направленной на поиск и уничтожение врагов, была пустой тратой времени. Заговоры существовали только в их воображении, это были вымышленные фантомы.
* * *
Однажды в тюрьме, в которой он находился, Стефан Лоран слышал, как д-р Фриц Герлих, эсэсовский офицер, находясь почти без чувств, весь облитый кровью после того, как его избивали дубинкой люди из СА, едва добравшись обратно в камеру, выкрикивал: «Вы полностью заслуживаете того, что получили!»87. Этот эпизод отражает один важный момент взаимоотношений между аппаратом репрессий и обществом, которое подвергается репрессиям. Если репрессиям было суждено осуществиться, большая часть общества должна была идентифицировать себя с ними или даже одобрять эту деятельность. Сталин не был совсем неискушенным человеком, когда в 1932 году, во время интервью с Эмилем Людвигом, отверг его замечание о том, что советские люди были просто «воодушевлены страхом»: «Неужели вы думаете, что мы могли удержать власть и получать поддержку огромных масс населения в течение четырнадцати лет только с помощью запугивания и террора?»88
В обеих диктатурах аппарат репрессий был реальной частью общества, а не некой абстракцией. Им руководили полицейские чиновники и полицейские, рекрутированные из самого населения, а не откуда-то извне. В обеих диктатурах многие из тех, кто жестоко преследовал троцкистов или евреев, имели за своими плечами долгую карьеру обычных полицейских работников; многие из них успешно продолжали работать и служить и после смерти диктаторов. Некоторые из них были членами партии, в большей части это касалось Германии, чем Советского Союза, но даже глава гестапо Генрих Мюллер сначала был непартийным человеком и вступил в нее только в 1938 году. Другие оказались в полиции безопасности совершенно случайно, привлеченные в нее из обычной полиции, или из партийных организаций. Многие из них, были, по описанию Кристофера Браунинга, «просто обывателями», доведенными до озверения характером их работы. Лишь немногих из них можно было бы назвать социопатами89. Это были скорее огрубевшие, чем изначально жестокие и звероподобные личности. Один психиатр, осматривавший Адольфа Эйхмана после его поимки израильскими спецслужбами в 1960 году, заявил, что тот был совершенно нормальным человеком: «в любом случае нормальнее, чем я, после того как я его осмотрел»90.
Для огромного большинства людей, избежавших репрессий, повседневная жизнь была также более нормальной, чем это какая-либо из диктатур позволяет предположить. Вполне можно было прожить в Германии весь период диктатуры, оказавшись свидетелем государственных репрессий не более двух-трех раз за все двенадцать лет, например, как головорезы СА избивали до смерти рабочего в марте 1933 года, как в 1938 году болтливого соседа, настроенного против нацистов, забрали на полдня в полицейский участок, чтобы порекомендовать ему держать язык за зубами, как в сентябре 1942 года одного дантиста-еврея выслали в «поселение». Советский рабочий так же мог безмятежно прожить все двадцать лет сталинской диктатуры, испытав лишь несколько часов страха, наблюдая тревожащие события – арест технического директора в марте 1937 года, исчезновение в 1941 году товарища по работе с немецким именем, ремонт заводской дороги бригадой заключенных в течение недели в 1947 году. Ни один человек в обеих системах не мог позволить себе жить, не осознавая того, что службы государственной безопасности всегда начеку, но для обычных граждан, не интересующихся политикой, счастливых тем, что они не принадлежали к группе людей, заклейменных врагами, это отношение скорее заключалось в благоразумном проявлении уважения, даже одобрения, чем в непрерывном состоянии страха.
Численность органов безопасности никогда не была достаточной для того, чтобы каждая из этих систем была способна поддерживать постоянный и повсеместный контроль над всем населением страны. Поэтому они фокусировали свои усилия на тех группах населения, которые режим заклеймил как «врагов народа» или, в случае с Германией, как «враждебных народу». Немногие из сохранившихся записей в журналах гестапо свидетельствуют, что численность работников секретных служб была крошечной в сравнении со всем населением, которое они контролировали. В период своего расцвета в 1930-х годах гестапо имело численность всего 20 000 человек, включая служащих и машинисток, а также всех следователей, на 68 миллионов населения страны. В 1934 году в городе Франкфурте-на-Майне был всего 41 политический полицейский. В 1935 году в Дортмундском гестапо, ответственном за весь восточный промышленный регион в долине Рура, работало в общей сложности 76 человек, которые распределялись между его головным офисом и другими небольшими участками. Офис в Дюссельдорфе, ответственный за четыре миллиона жителей на западе долины Рура, в 1937 году имел всего 281 политического полицейского91. Многие их них были обычными служащими, привязанными к столу. Гестапо было заложником традиций германской бюрократии, и, как следствие, пунктуальное ведение записей было обязательным условием службы92. Огромный объем работы, возложенный на гестапо, заставлял многих офицеров заниматься больше бумаготворчеством, чем выслеживать диверсантов. Только во время войны, когда старшие офицеры были отозваны для работы на оккупированных территориях Европы и их заменили более молодые и более беспощадные нацисты, по-видимому, бумажная работа стала сокращаться в пользу отправления упрощенного правосудия и выбивания признаний93.
НКВД сталкивался во многом с теми же проблемами. Численность его сотрудников в 1939 году составляла 366 000 человек, однако большая часть из них были пограничниками, обычными полицейскими, а также входили в милицейские подразделения, занимавшиеся внутренней безопасностью. НКВД обеспечивал безопасность в транспортной системе и руководил службой пожарной безопасности. Политическая полиция в целом была очень немногочисленной. По некоторым данным, она насчитывала 20 000 человек примерно на 170 миллионов человек населения94. Данные местных органов государственной безопасности указывают на их гораздо меньшую плотность распределения по территории страны. Среднее количество сотрудников, приходившихся на каждый район, по данным одного из бывших работников НКВД, варьировало от 8 до 15 человек. В одном районе Смоленской области было восемь сотрудников, включая секретаря и инспектора по строительству. В Мурманской области в общей сложности было от 8 до 10 офицеров. В Ленинграде, с населением почти 3 миллиона человек, как говорили, было не более 30 человек95. Учитывая большое число обязанностей, возложенных на службу государственной безопасности – расследование обычных уголовных дел, раскрытие случаев коррупции и взяточничества и даже обязанность следить за тем, чтобы урожай был собран в соответствии с правилами, – следователи испытывали тот же пресс, что и агенты гестапо, стремившиеся к балансу между бюрократическими требованиями, эффективностью функционирования и обеспечением должного надзора. Так же как и гестапо, которое под прессом огромного объема работ во время войны нашло пути обхода ограничений, начав обрабатывать свои жертвы упрощенно и в ускоренном темпе, советские службы безопасности в 1937 и 1938 годах, на пике террора, отбросили всякую бюрократическую рутину и стали фабриковать и записывать признательные показания заранее96.
Силы государственной безопасности в обеих странах в своей работе полагались на активное сотрудничество и содействие со стороны общества, которое они контролировали. Первым звеном связи с ним были информаторы. Гестапо стало наследницей политической полиции, существовавшей до 1933 года, которая использовала полицейских шпионов для внедрения в коммунистические организации. Гестапо нанимало информаторов «Vertrauensmanner» для слежки за левым политическим сопротивлением, но их также могли использовать для сбора разной другой секретной политической информации. Они были немногочисленны, но сыграли главную роль в уничтожении основной сети коммунистов, выживших в Германии после начальной волны репрессий 1933 года97. Данных о числе этих информаторов не сохранилось. Полицейские информаторы, или «секретные сотрудники», широко использовались и советскими службами безопасности для сбора секретной информации или как агенты-провокаторы, точно так же, как царских тайных полицейских агентов использовали против нелегального большевистского движения до 1917 года. В городе Харькове, по некоторым данным, было около пятидесяти информаторов, действовавших в 1940 году98. Большинство основных заводов или институтов имели своего информатора, который отчитывался перед местным Особым отделом. Партийные работники в обеих диктатурах играли примерно ту же роль, наблюдая за своими соседями по району и снабжая партийные комитеты и милиционеров нужной им информацией.
Другим источником информации для служб безопасности были добровольные доносы. В обеих диктатурах службы государственной безопасности были наводнены доносами, которые присылались населением добровольно. Доносы в Советском Союзе восходили к традиционной практике российского общества обращаться с петициями в вышестоящие органы с требованиями наказать местных коррупционеров за те или иные проступки. Однако в условиях революционного режима факты коррупции или злоупотреблений были лишь одним из поводов для жалоб. Многие письма приветствовались как «сигналы с мест», поступившие от бдительных коммунистических граждан, а не как злобный донос, поскольку термин «донос» явно перекликался с актом предательства царских времен99. Граждан призывали разоблачать политические преступления, регулярно напоминая им о необходимости проявлять бдительность перед лицом скрытого врага. Юный пионер Павлик Морозов, донесший на своего собственного отца и убитый в отместку своим дедом, стал мучеником в глазах советской общественности, погибшим во имя дела разоблачения врагов. В архиве НКВД даже сохранились материалы о том, как один ревностный заключенный написал из тюрьмы более 300 писем с доносами100.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?