Текст книги "Всего лишь ремесло"
![](/books_files/covers/thumbs_240/vsego-lish-remeslo-201664.jpg)
Автор книги: С. Стреляев
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
Хоть Лита и была ничем не хуже этих девушек: имела в своем арсенале такую же родинку, как у многих обладательниц прекрасных тел и смазливых личиков, и уж точно не уступала в стройности самым шикарным моделям, а также носила не менее заманчивое кружевное белье, все это для Александра было не то: она ведь принадлежала ему. К тому же парень замечал ее маленькие морщинки у глаз, царапинки на руках и не совсем такую, как мечталось, белизну кожи. Но и Лита обладала преимуществами перед плакатами: никто не рассматривал откровенных фотосессий с ее участием – их просто не существовало. Знаменитости манили Александра наготою своих тел, и ею же отталкивали от себя.
«Когда теперь увидимся», – надежда застать Литу иссякла, его встречала тишина. Вернулось знакомое одиночество, навалилась заядлая грусть.
Прохаживаясь по комнатам, Александр зажигал в каждой из них свет. Всюду чувствовалась нежилая прохлада, заброшенность. Остановившись в спальне около постели, вспомнил утро. Тишина начинала биться о стены, превращаться в гул – звенело безмолвие.
«Если бы ты не заправила постель, я бы тоже не решился». Присев на кровать, он погладил подушки, прижался к ним щекой. Они все еще издавали слабый аромат духов, но больше не хранили Литеного тепла. Зажмурив глаза, Клот услышал ее звонкий смех, нежный голос. На самом деле все оставалось мертво, печально и чересчур тоскливо.
– Ничего, я добьюсь. Мы будем вместе. Скоро, очень скоро расстояния для нас перестанут существовать. Добьюсь! Тогда как решим: захочешь ко мне переедешь или я к тебе, а может, и вовсе в другой город переберемся, подальше от прошлого. Что угодно, ведь деньги станут не проблемой. Нуждаться ты ни в чем не будешь.
Александр так думал и так говорил Лите несколько лет подряд. В ответ девушка молчала. Наверное, сомневалась в правдивости его заявлений. Да парень ее за это и не винил: сам часто не верил в себя, свой успех. Да и как на него надеяться, ничего не предпринимая, а лишь мечтая об осуществлении задуманного?
Забыв раздеться, Клот бросился к письменному столу. По пути включил телевизор, нашел музыкальный канал: с песнями казалось веселей. Схватил исписанные неделю назад листы. Жадно вчитываясь, он торопился нагнать упущенное за время оправданного безделья – ведь у него гостила Лита, и все внимание уделялось ей. Не вдумываясь, не вникая в смысл, Александр пробегал по строчкам глазами – все получалось довольно сносным, порою идеальным. Часто отвлекаясь, вслушивался в понравившуюся песню, бежал в зал посмотреть клип. Затем нехотя возвращался к покинутой работе. Снова читал, нежно поглаживал стопки «перепачканной бумаги», останавливался, выходил курить, опять возвращался, продолжал…
Радость от уже достигнутого переполняла душу, клокочущая энергия убеждала в реальности больших свершений, обещала силы и успех на любом поприще.
«Может, после и сценарии к своим книгам попросят написать. Справлюсь. Снимусь в главной роли – получится. Попробую писать во всех жанрах, и стихи не забуду, а может, даже эротику приплюсую», – ускоряя мысль, он летел по накатанной мечтами дороге, и ее бесконечная широта представала знамением, подтверждающим правильность выбранного пути.
Уходя в сказку, Александр забывал о причинах и видел только следствие. Крутясь на стуле, рассматривал недостаточно большие комнаты своего дома. Обдумывал, как расставит приобретенную благодаря творчеству новую мебель и технику, решал, где именно во дворе разобьет красивый газон, из чего построит беседку. Дело оставалось за малым….
С такими мыслях пришла глубокая ночь. Около двенадцати Александр закончил толком не начатые дела и, по обыкновению, заскочил на ежедневно посещаемый им сайт: просмотрел последние решения правительства, видящего своей основной задачей ухудшать благосостояние людей, повозмущался на запланированный рост цен, ознакомился с другими новостями, безуспешно поискал продолжение любимого сериала о звездах. «Когда же уже…?» – бурча себе под нос проклятия, Александр пытался угадать дальнейшее развитие сюжета, затем подошел к полке с дисками. Несмотря на позднее время, привычка брала свое: перед сном обязательно нужно расслабиться – хоть десять минут посмотреть, не важно что. Большая часть из отведенных десяти минут уходила на выбор фильма. Все они казались интересными, по меньшей мере, занятными, нередко дающими толчок к написанию нового рассказа. Но стоило ему нажать «Play», и интерес тут же пропадал. Старые картины и близко не стояли с современными. Они только в памяти Александра оставались увлекательными – дань прошлому, ностальгия; и любовь он испытывал не к фильмам, а к временам, в которые, по случайности те были отсняты. Былое являлось красивой сказкой, и все, способное пробудить память, протянуть к ней нить, являлось таким же…. Большинство записанного так и пылилось на полках, ни разу не попав в проигрыватель.
– Пусть будет. Может после когда-нибудь…, – говорил Клот, прекрасно понимая, что никогда не настанет этого самого «когда-нибудь».
Из соседней комнаты доносилось мерное жужжание вентиляторов, напоминающее о работе, остановленной и брошенной вдруг.
«Завтра», – сказал парень, включил фильм и направился к постели. Он так долго жил один, что уже привык разговаривать сам с собой. И, если случалось остаться в гостях на ночь, забывшись, Клот нередко выкрикивал целые фразы, неизвестно кому предназначенные. На утренние смешки хозяев приходилось изворачиваться, врать: «Во сне разговариваю», – объяснял он срывающиеся задолго до прихода сновидений слова.
В безмятежную дремоту врывалась весна, приносила синее небо с причудливыми барашками облаков. Возвращался отец, уводящий его за руку в лес, туда, где прозрачный, быстрый ручеек с чистой вкусной влагой, поросший по берегам пышной травой, ароматными цветами, кружащими голову; садящееся, украденное темнотой, солнце, поселившийся в зарослях мрак; приветливые кусты и деревья, безобидные днем, на закате пугающие своей чернотой; ветер, раскачивающий их стволы, жуткими щупальцами шевелящиеся длинные тени – все вокруг мерещилось враждебным, иным….
Они шли дальше, папа начинал что-то грустно и вдохновенно читать, слова крепли, напитывались смыслом. Мальчик еще не разбирал их целиком, но уже догадывался о скрытой в них тайне… Еще немного и он услышит их:
Мы теперь уходим понемногу
В ту страну, где тишь и благодать.
Может быть, и скоро мне в дорогу
Бренные пожитки собирать
Милые березовые чащи!
Ты, земля! И вы, равнин пески!
Перед этим сонмом уходящих
Я не в силах скрыть моей тоски.
С. Есенин
Звонкая трель вырвала ребенка из леса, заставила мгновенно повзрослеть.
– Да, мам.
– Ты с работы домой добрался?
– Уже сплю.
– Небось, опять ноги вымочил? Купи себе нормальную обувь.
– Деньги дадут, куплю. Я сплю…, – взмолился парень, призывая к тишине.
– Ладно, завтра позвоню, отдыхай…. Лита уехала? – услышал он за секунду до отключения вызова и ответить уже не успел.
«Лита! Она с каждой минутой дальше и дальше. Спит, наверное. Или смотрит в окно на бесконечные фонарные столбы, проносится мимо чьих-то жизней», – Александр попытался представить любимую в купе мерно покачивающегося вагона, угадать ее мысли.
«Позвоню», – взглянул на часы. Полночь – предупреждали они. С минуту посомневавшись, отложил телефон в сторону.
Взяв с полки первый попавшийся диск, уселся на диван. Под ногами раздался мягкий шелест. Не зажигая лампы, поднял смятый обрывок бумаги. Слабого мерцания экрана хватало – Александр без труда разбирал красивый почерк девушки: «Люблю тебя. Звони почаще и не думай ни о чем. Ты мне нужен какой есть», – грустно улыбаясь, перечитал он несколько раз.
«Почему сразу не позвонил?»
Спустя несколько минут начинали слипаться глаза, но Клот не спал. Нужно было встать, прекратить бессмысленное лежание на диване и выключить телевизор. Борясь с оцепенение, он все же прошелся за пультом до тумбочки, прервал давно не воспринимаемые им сцены.
Ночь выдалась тихая, не слишком морозная. Александр постоянно просыпался охваченный мутными снами из детства. Они беспокоили душу и не признавались, почему щемят, чем тревожат. Тонкая нить ответов то и дело ускользала от сознания, оставляя горький осадок. Пробуждаемые грезами воспоминания относились к давно ушедшему, когда Александр еще верил в будущее, а не рассматривал осколки своей мечты. Это после пришло разочарование, и ждать стало нечего, но остались стихи, неизвестно, откуда приходящие: толи он сам их сочинял, толи где-то слышал и запомнил, а быть может, их продолжал читать отец, уводящий все дальше и дальше ребенка в лес.
Приподнимаясь в постели на локтях, Клот смотрел в окно: туда, где заливаемый луной, дремал Гром. Припускался мелкий снежок, мягко ложился на лохматую шерсть. Снежинки покрупнее не таяли от тепла его тела и понемногу укрывали пса одеялом, придавая ему особую живописность. В желтых отблесках небес переливались кристаллики льда, повисшие в воздухе. Призрачный снег оживал, забавлялся, танцевал на спящем животном. Иногда, обеспокоенный далеким звуком, Гром вскакивал и подолгу вслушивался, его службу никто не отменял. Убедившись в отсутствии опасности, он зло вгрызался в цепь, пытаясь ее перекусить. Рвался из стороны в сторону в надежде разорвать кольца или ошейник. Мимо по улице пробегали свободолюбивые дворняжки, умело шныряющие носами под снегом, выискивающие пропитание. Они быстро съедали найденное и шли дальше. Скрывались за поворотом, уходили в свои неведомые дали. Лай срывался на вой – Гром, завидовал им всем сердцем, осознавая, как мал его собственный мир, состоящий из полуразвалившегося дома и возложенной на него обязанности, скрепленной внушительной цепью. За лишения ему, конечно, причиталась награда – две миски каши в день – невкусной, едва поддерживающей жизненные силы, еды. Вскоре, не являясь глупцом, прекрасно понимая, что за поворотом улицы для него ничего нет, Гром обретал покой. Приспосабливаться к новому было поздно.
Сон пропал. Нащупав под подушкой пульт, Александр снова включил телевизор. Вставать и идти к письменному столу не хотелось. И опять внезапные мысли прерывали сюжет фильма, затем неожиданно отступали в никуда, возвращая к событиям на экране.
«Куплю новую цепь на пилу, а то когда еще выдадут. Старой работать уже мочи нет…, жует дерево. Ах ты! Забыл смазать жиром», – подскакивал парень в постели и тут же улаживался обратно. – Завтра с утра…. Быстрее бы утро. Ржавеет. Может сейчас сходить? Да кто ж пустит? Охрана прогонит. Ночь. Скорее бы утро».
Стоило прикрыть глаза и перед ними вставали площадки, усеянные почерневшими пнями, мерещились новые участки деревьев, которые еще только предстояло вырезать.
«За каждое я получаю по двадцать.… А если постараться, смогу валить тридцать в смену. Это ж сколько денег!» – подсчеты будоражили, вливали в тело адреналин, мешали уснуть. Хотелось прямо сейчас приступить к работе. «Завтра же выходной, никак не смажу, – вырывала из подступающей дремоты тревожная мысль. – Может сходить, пустят? Нет. С утра еще на стройку, до обеда точно не успею, а после не пустят», – оставалось одно – смириться и, сожалея о загубленном инструменте, дожидаться вторника. Но все обстояло не так уж и плохо, утешение нашлось быстро – на строительной площадке также пришло время зарплаты: «А значит, к часу дня буду на рынке…».
– Далось мне смотреть допоздна, – утром все повторялось вновь.
Он пытался припомнить, что смотрел накануне, искал оправдания своему недосыпанию. Его не было. Большая часть предыдущей ночи прошла за механическим перелистыванием каналов и в пустых мечтаниях.
Превозмогая сопротивление желудка, Александр как всегда выпивал противный кофе и шел в темноту. Во время ежедневной, а потому успевшей превратиться в бесконечный путь, дороги тишина ненавязчиво наполняла голову мечтами (если, конечно, погода оказывалась тихой, и не требовалось отдавать все силы на преодоление ее капризов). Видения, порою яркие и красочные, иногда скупые и одеревеневшие, врезались в его мир, разрастаясь, вытесняли из него обыденность. Клоту представлялись выгоды, сулимые достижением цели; время, когда отпадет необходимость ежедневной борьбы со стихией, недосыпанием, извечной потребностью куда-то идти, кому-то подчиняться. Снова и снова Александр вспоминал, как вчера удалось, пусть и немного, посидеть за письменным столом. Он перебирал, сравнивал свои повествования с давно прочитанными, являющимися образцами высокого. Сегодня думалось, что и у него получается.… Одна за другой вспоминались удачные фразы собственного сочинения: «Вскоре будут спорить, обсуждать меня».
Александр видел победу, достигнутую ради Литы, рухнувшие благодаря всеобщему признанию преграды. В подробностях проступал их будущий дом, подмечалась каждая мелочь шикарного интерьера – совместного счастья: бассейны, блестящие автомобили, цветочные поляны, разбитые перед окнами. А после – смерть. Конечно, он уйдет первым, оставив все накопленное Лите – немалые богатства. Затем докучливые журналисты, откроют ей любимого в новом свете, покажут настоящего, доселе неизвестного Александра. Тогда девушка задумается, с кем разделила судьбу, воспылает гордостью с примесью сожаления (поздно поняла, недооценила, не сделала большего для его обожания), станет рассказывать миру, как Александр творил, какое лицо! Грусть и целеустремленность, боль за весь мир отражались в его глазах во время бесчисленных часов, проведенных гением за письменным столом. Всем откроется, как за внешней простотой скрывался тот великий, ушедший в века, но вселившийся в сердца и память навсегда. Те же, кто посмеивался и не верил в его талант, прикусят свои злые языки. Естественно, будут сравнивать достигнутый им триумф, гремящий по всему миру, со своими мизерными победами, о которых никто и не знает, которые ничего не значат и вообще никому не нужны. Завистники проживут для себя; так себе проживут. А он будет жить для других, и жить красиво, ни в чем себе не отказывая.
Он так же видел собственные похороны, не ясно как, да Клот и не задумывался о подобных тонкостях; им не отводилось места среди посетившей романтики смерти. Благоговейно наблюдал товарищей, торжественно несущих его гроб; как позади с опущенными головами бредут тысячи и тысячи поклонников. «Каков гений…, один на столетие бывает», – перешептываются знакомые критики и писатели. Молча, в слезах идут женщины, девушки. Они оплакивают его по-своему, убиваются, что не долюбили, чего-то ему не додали.… Молят всевышнего о втором шансе, но уже поздно. Многие замечают на торжественно-спокойном лице Александра, застывших в мягкой улыбке устах таинственную печать, такую же, как на лицах великих поэтов в предсмертный час, отправившихся в вечность, ставят его рядом с ними, а порой даже выше и значимее…. Надрывается оркестр, рыдания толпы усиливаются. Кто-то, не сдерживая слез, произносит душевную речь. Превозносит погибшего, укоряет живых – не уберегли, не оценили. Но каждый верит, что Клот не помнит зла, иначе великие люди и не могут, они высятся над обычными смертными, прощают им их пороки и ошибки….
Представляемая картина оказалась настолько реальной, что Александр на минуту в нее поверил, стало тяжело дышать, он искренне желал, чтоб все так и случилось. Так отрадно оказалось воображать свой уход из жизни, чувствовать, как, наконец, признают тебя несправедливо обиженным, пожалеют и оценят.
Затем он возвращался к живым, ведь страсть как хотелось взглянуть на лица своих бывших в тот момент, когда, развернув газету, они заметят его фото – и везде трубят исключительно о нем, чтят его гений. Или, еще лучше, вернется ребенок из школы и за выполнением домашних заданий прочтет стихи Александра. Взглянув на строгий портрет в учебнике, ОНА спрячет нечаянные слезы, раскается в совершенных когда-то ошибках: «Ребенок мог быть и от Александра, а не от этого храпящего, в дым пьяного мужика на диване…».
Подбодренный очередной порцией радужных эмоций, Клот бойко шагал вперед, надеясь на скорые и легкие победы. Ожидания счастья делали мир восхитительным, переполненным высокого смысла. Вся планета, каждый человек в отдельности крутились вокруг него, существовали и создавались только для него. Естественно, покидаемый им на время поселок переходил в режим ожидания, а оставленные в нем люди засыпали. Казались, невозможны их разговоры, которых он не услышит, какие-то их дела, о которых ему не узнать. Александр искренне верил в это заблуждение и недоумевал, если по возвращении с работы замечал свежевыкрашенное соседское окно или новосрубленный амбар. Как что-то могло появиться в его отсутствие? Как все вокруг способно жить без его участия? А уж тем более каким образом мир останется на месте и не померкнет после его ухода? Из области фантастики кручение механизмов Вселенной во время остановки его собственного сердца.
Клот верил…. Он так долго мечтал о признании, что надежда уже не могла умереть, ей оставалось крепнуть, перерастать в уверенность, ничем не подкрепленную, но непременно осуществимую. «Что-то должно вскоре случиться, и случится именно хорошее», наконец-то вырывающее его из пасти гнетущей нужды…
Незаметно утихали возвышенные мечты, аккуратно подступалась повседневность. Мысли устремлялись к насущным проблемам, выискивали решения для ежедневного существования: «Приготовить обед, починить Грому будку…». Замечая, что думает о мелочах, Клот одергивал себя, злился: «Хватит. Растрачиваю энергию…. Где тут великое? Ну что из сделанного мною за последние десять лет, да за всю время, вспомнят спустя столетие!? Думать противно об этих никчемных делах, они призваны сжигать меня в ничтожном прозябании».
Александр сопротивлялся, отказывался от реальности…, но стоило ему на мгновенье ослабить контроль и она, таща за собой скупость, возвращалась обратно.
Глава 3
В раздевалке довольно холодно. Дежурные забыли слить воду с тэнов, и после аварийного отключения электричества, образовавшийся внутри лед разорвал трубы. Как можно скорее Александр натянул грязную робу, непослушными пальцами застегнул обледенелый комбинезон. По телу жалобно мелкими уколами скользила дрожь. Оставалось потерпеть пару минут, нескончаемо долгих пару минут, пока одежда нагреется.
Прихватив ведро с инструментами, Клот поднялся на двадцатый этаж. Большинство пролетов еще не были заложены кирпичом, а просто вылиты монолитом – скелет из бетона – и ветер, беспрепятственно гулял по этажам, наметая на них огромные кучи снега. Преодолевая слабость и желание поспать, Клот взялся за инструмент. По объекту гулко разнеслись удары мастерка, кирки, кирпича. Больше ни звука, все вокруг глухо и тихо, как будто завернуто в вату. По выходным большинство рабочих остается дома. По собственному желанию появляется только несколько человек. Клот постоянно в числе добровольцев. Он давно не позволяет себе отдыхать: приходится жить мечтою о Лите, жертвовать всем во имя достижения цели. Работая, он думает о ней. Через какое-то время парня окликнул сиплый, простуженный голос, принадлежащий неестественно полному человеку – все те же многочисленные слои одежды тому виной. С минуту он молча рассматривал Александра. «Что он видит? Как ко мне относится? Какая у него жизнь? Явно лучше моей: он же производственный мастер. Во всем заметно наше различие: чистота одежды, бодрость, дорогой мобильный телефон – все у него легче, ярче.… Давно в одной бригаде, но толком никогда не общались», – размышлял Александр, пытаясь припомнить собственное лицо, взглянуть на себя со стороны – не получалось. Клот даже не помнил, когда в последний раз смотрелся в зеркало. «Да и зачем? Лита любит. Чего же еще?» Собственная внешность оставалась загадкой, да и благодаря начинающейся вьюге рассматривать начальнику также оставалось немного. Единственное, что он мог разобрать – это высокого, под два метра роста, паренька, с которого из-за худощавости свисает одежда и, не смотря на это, найдутся черты атлета. Во всяком случае, силы у Александра в руках хватало. Сквозь старый засаленный комбинезон, такие же поношенные бурки и бесформенную шапку большего угадать невозможно. На поясе лазерная рулетка – гордость Клота, правда выдаваемая на смену и то по крайне необходимости. К ней парень испытывал особую нежность, как, впрочем, и к любой электроники, без раздумий тратил свое личное время, отмеряя другим сложные участки стен и полов. Он бы и себе такую купил, ни разу не применив ее на практике. В быту толку от нее не было, но все равно бы приобрел – легенький такой аппарат, вот только цена неподъемная.
– Рулетку давай. И через час на обед приходи. Погреешься, – наконец выдал человек, зачем пришел.
– Разве мы остаемся? – переминался Александр с ноги на ногу, прихватывал морозец.
– Да. Пока не стемнеет. Вентиляцию нужно закончить, конец месяца.
Проклиная сидящих в тепле и уюте, раздающих приказания людей, Клот понимал, что на рынок зайти не удастся. «Хотя магазины еще будут открыты».
Не получив никакого ответа, начальник ушел, бросив напоследок несколько фраз через плечо: вяло, неохотно и непонятно зачем.
– Ведро на лестнице забери, коммунизм не наступил…
«Тебе хорошо, пару раз за день вышел, посмотрел, как продвигается, и обратно к печке», – злился Александр на широкую, удаляющуюся спину, поглаживая осиротевший без рулетки пояс.
Грубо выругавшись – леса скользкие – Клот вернулся к работе. Срывался мелкий снежок. Небо затягивало тяжелыми тучами. Солнце, едва пробиваясь сквозь повисший кисель, шло в зенит. Город спал, лишь изредка в безликих окнах загорались лампы. Александр не видел земли. Его окружали последние этажи высотных зданий, все остальное – в пелене. Начинало теплеть, отовсюду срывались жадные талые капли, маленькие и ужасно холодные. Воздух переполнялся влагой, его можно было черпать ложкой. Внизу заливались лаем собаки, переговаривались редкие прохожие, но увидеть обладателей невидимых голосов не получалось.
Кирпичная стена росла ряд за рядом. «Хорошо хоть в этот раз прямую получил, а то заноси за другими хвосты, углы да балконы выкладывай. На них не разгонишься, не заработаешь».
К обеду туман так никуда и не делся. Как ни досадно останавливать работу, а подкрепиться было необходимо. Клот тянул, не уходил до последнего, и в бытовке уже собрались люди. Одни степенно пережевывали еду, другие, переодеваясь, с более веселыми лицами собирались домой. Молча подсев к столу, Александр достал термос. Не успел взять вилку, как раздался смех.
– Дружище, у тебя опять гречка с яйцом? – слетела ехидная, полуиздевательская улыбка с губ Олега – бывшего шахтера и зануды, каких мало, по натуре неуклюжего, небрежного, всегда в растворе, часто работающего пальцами вместо мастерка.
– Да, опять, – наиграно бодро отмахивался Клот, используя изо дня в день одни и те же слова, отвечая на одну и ту же постоянно повторяющуюся подковырку.
Как бы шутка даже отпускалась Олегом всегда в одно и то же время и повторялась еще раз, когда Клот начинал сворачивать замызганный полиэтиленовый пакетик и прятал его в сумку. «Ничего. Вы обо мне услышите, я-то вырвусь, а вы в холоде да грязи сгниете со своими никчемными никому не нужными душонками».
– Не надоела она тебе!? Гурман. Больше ничего и не ешь, – у Олега на вилке жирный свиной окорок, похожий на его самодовольное лицо.
– Нет.
«Что бы ты понимал, – Александр весело проглатывал на самом деле очень надоевшую ему крупу». Яичница еще нечего, больше, чем ничего; но два-три яйца в день рацион не улучшат, а съесть больше за раз – остаться на следующий день и вовсе с пустой кашей. «Почему люди не могут обходиться без еды»?
После обеда Клот остается один. Вокруг ни звука. Удары собственного молотка пронзительны и слышны, наверное, за сотни километров. Нарушать спокойствие мира не хочется. При каждом звоне инструмента парень втягивал голову в плечи, оглядывался по сторонам, ждал окрика прекратить. Звуки ровнялись преступлению.
Подступался вечер. Туман с новым, более значительным, чем утром, упорством заволакивал округу. Он оживал. Его молочные щупальца тянулись к домам, пожирали деревья, небо. С трудом различались соседние дворы, светящиеся окна в домах. Стрелки часов приближались к трем. Сгущались сумерки, но Александр не сдавался: еще рядок, еще кирпичик. Воспоминания о Лите помогали преодолеть холод и усталость.
«Лита».
Не было других желаний, не было мыслей.
С приходом вечера просыпался ветер, задувал за воротник снег. Быстро темнело, и хоть глаза привыкали, но окоченевшие пальцы – верный признак закончить рабочий день.
…Мрак внизу разогнали автомобильные фары, послышались голоса, чей-то смех.
«Заказчики приехали…», – подметил Александр паркующиеся на стоянке машины, не менее блестящих, выбирающихся из них, хозяев. Он не разбирался ни в брендах, ни в модных покроях, но знал наверняка: наряды собравшихся внизу изящны и ужасно дороги. «А женщины…. Чего стоят женщины! Их белая без единого изъяна кожа, дорогие украшения, лоснящийся смех…, они точно знают о свободе не понаслышке. Нет у них проблем ни с деньгами, ни с чем-либо еще. Не знают физического труда, невкусной еды и, уж точно, высыпаются, ложатся отдыхать, когда вздумается, и не боятся проспать…. Куда спешить? Куда просыпать?»
Люди, отыскивая лифт, скрылись в лестничном проеме. Но прежде, чем стихли их голоса, Клот успел расслышать стоимость выстроенных им стен. Со злостью брошенный мастерок полетел вниз. Все, чем он гордился, к чему стремился, оказалось ерундой, а ежедневно прилаживаемые им усилия полностью лишались смысла. Все дела, наполняющие его мир, все мысли, подолгу занимающие голову, будящие среди ночи, заставляющие мечтать, двигаться дальше, превратились в ничто.
«Кто вспомнит обо мне через пять лет после смерти? Да какие там пять лет. Кому я сейчас интересен? Чем я, вообще, занимаюсь?»
Александр перебирал в голове все приходившиеся ему по душе и по роду профессий обязанности. Хватался за одно, поспешно отбрасывал, надеясь найти хоть что-то незаменимое в своих повседневных действиях, искал снова: незаконченный ремонт, десятки освоенных профессий, необходимость каждый день идти в магазин за продуктами и нехватка денег на эти самые продукты. Дом – ветхий, с потрескавшимися стенами, почерневшими от сырости углами, талой водой, просачивающейся в кухню с прогнившего потолка, сыплющаяся со стен штукатурка; внутреннее убранство также не вызывающее особого восторга. Мебель старомодная, до боли дешевая, доставшаяся в наследство. «Уже десять лет прошло, а я все ремонтом занимаюсь. Да разве тех, – закипал Александр, отворачиваясь от настырных фар, – тех вошедших в подъемник, которым мне ради экономии пользоваться запрещают – пешком, мол, пройдешься – можно подобным заинтересовать? Они, вообще, опускаются до мыслей, не дающих мне покоя? Знают о нас? Пробегают мимо собаки, ну, и пусть – их вокруг много. Хоть на сто работ устроюсь – ничего не изменится. Есть ли в работе хоть какой-нибудь смысл? Вон те, не выключившие фары, аккумулятор не жалеют…, сидят себе в тепле в офисе, подписывают бумажки и понятия не имеют о настоящем труде, несущем отвращение в душу, боль в суставы. Что они знают о постоянных попытках вырваться в люди, и все равно оставаться рабом. Вон, где свобода: не думать, не знать. Не там я ищу».
Кстати проснувшаяся память привела за собой надежду: «Я ведь пишу, а значит смогу обрести такую же свободу как они». Но рядом с выходом, оскудняя радость, стояла ежедневная необходимость, продиктованная выживанием: лесопилка, стройка, домашние дела. Им не находилось места в намеченной легкой жизни, но уделялось больше времени, чем творчеству. «Что это? Неверие в себя? Тогда зачем писать? Если же верю, тогда к чему тягомотина, удлиняющая дорогу? Отдать время, направить все усилия на достижение цели и, получив желаемое, забыть, оставить другим все приземляющее, мешающее жить или отпустить фантазию, бросить все как есть?»
Желание поскорее очутиться за столом бросило Клота вниз по ступеням. В какой-то момент где-то между пролетами Александр уловил женский голос, сочно чеканные нотки, выдающие игривость хозяйки. В нем звенела уверенность, свобода, идеал. Не видя лица говорившей, Клот знал – незнакомка прекрасна. Девушки высшего света всегда прекрасны. Если же природа при их создании пожадничала на краски, их с лихвой заменит дорогая косметика, идеально подобранные духи, умение одеваться, говорить. Уступай одна из них в красоте самой симпатичной девчонке из окружения Александра, то все равно перевес останется на стороне незнакомки, как и перевес журавля над синицей. И, уж наверняка, появись возможность броситься в небо за благородной птицей – бросится всякий. Не решаются от того, что парящая в синеве не дает шанс, не зовет за собой куцых воробьев.
Опасаясь наткнуться на клиентов, тем более в облачающей его рванине, Клот пробрался к противоположной стороне здания, спустился по запасной лестнице.
Вбежал в душ. Не замечая ни убогой раздевалки, ни давно требующих ремонта кабинок, Александр машинально сложил робу, взял шампунь и мочалку. Его взгляд проходил сквозь грязные стены, останавливался где-то вдали, упираясь в светлое будущее. Приехавшие не давали покоя, будили зависть, подогревали впечатление, а главное, не скрывали, что и они тоже люди, что и они говорят, смеются, а значит, также могут слышать и видеть его, конечно, если он постарается. «Почему не взглянул на нее? Может, после отыщу…, какой голос! Неужели когда-нибудь я смогу ощутить близкое дыхание похожей девушки, услышать обжигающее сердце признание в любви, смогу касаться ее тела, и она не будет отстраняться, испытывая отвращение, а наоборот, ответит взаимностью, потребует близости…?»
Но и эти мечты являлись малой частью желаемого – все чаще в грезах рядом с женщинами, точь-в-точь как дома на плакатах в спальне и прихожей, то есть с которыми, только что встретившиеся и рядом не стояли, мелькало и его лицо. Он шел дальше: «К сорокалетию…. Нет, долго. К тридцати пяти годам я добьюсь небывалых высот, соберутся целые стадионы в честь моего юбилея, даже песню напишу и, устало, не в силах отказать вопрошающей публике, исполню ее на всеуслышание. Девушки, струящие свою красоту с экранов, узнают о существовании Александра Клота, начнут мечтать о моем внимании. Мы поменяемся ролями, я стану недостижимой целью, загадкой, которой они сейчас видятся мне. Каждая из них сочинит песню, положив музыку на мои стихи. Во время исполнения строчки запылают на стадионном табло ярким огнем. Это пламя уйдет в вечность, но не канет в нее, а займет там достойное место, и будет гореть до скончания времен. Меня будут помнить всегда. В домах культуры, на площадях возвысятся еще прижизненные памятники моему гению. Александр Клот…. Мне и псевдоним не нужен, прекрасное созвучие…! Самые известные и богатые люди сочтут за честь пожать мою руку, на глазах у миллионов станут искать моей дружбы, не отворачиваясь, не стыдясь, а гордясь знакомством». Газеты назовут его величайшим творцом современности и он, если не превзойдет, то, по крайней мере, встанет рядом с авторами, у которых Клот уже не раз спрашивал совета, романы которых не пылятся на полках. Многочисленные общества писателей призовут вступить в их ряды, но он останется гордым одиночкой. Лита к тому времени уйдет, не поняв, не поверив, не дождавшись.… Судьба сполна рассчитается с девушкой за предательство – заставит лить слезы, прозябать в бедности, проклиная себя и свое неумение рассмотреть, поддержать и немного подождать. «Сначала она предпочтет более богатого, а в итоге прогадает: избранник разорится, а после и сопьется…». А новые любовницы Александра, и сразу не одна, начнут трепетно ухаживать, беречь его гений, потакать малейшим прихотям. Ему уже не придется мечтать о других девушках, они и так будут другие, выполняющие любые его желания с полуслова, заглядывающие за этим полусловом ему в рот. Каждая вылетевшая из его уст фраза превратится в бесконечно цитируемую жемчужину…. «А ведь они и сейчас спокойно живут, прекрасно выглядят, с кем-то общаются, но не со мной, меня они пока не знают, но точно ждут, такого настоящего, неподдельного, которого, наверняка, с девушкой не перепутаешь, в отличие от их нынешних мимолетных, иначе и быть не может, увлечений». Но отношениям, наполненным быстротечными ночами без обязательств, мешал физический труд и нищета – праздности дается полноценная любовь, так как живущими исключительно для себя заниматься больше нечем. Да и усталость тоже ни при чем – не главная помеха в удовольствиях. Какие радости можно испытывать при осознании своего ничтожества? Александр верил, что слава, любовь и, конечно же, свобода уже близко. Еще немного, и все будет именно так. «…Но достигнув высоты, я не испорчусь, прогоню высокомерие, останусь таким же, как сейчас, простым и скромным. Разве что грусти в глазах прибавится: повидал, познал… и не без последствий. Мудрость, сдержанность и аккуратность старика поразят мое тело. Люди заметят, как я несу невообразимую для других ношу, сколь сильные испытываю мучения от доступных одному мне знаний».
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?