Электронная библиотека » Салли Кристи » » онлайн чтение - страница 10


  • Текст добавлен: 25 сентября 2018, 10:40


Автор книги: Салли Кристи


Жанр: Исторические любовные романы, Любовные романы


Возрастные ограничения: +16

сообщить о неприемлемом содержимом

Текущая страница: 10 (всего у книги 29 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

Шрифт:
- 100% +
Глава двадцать пятая

Наш общий ребенок свяжет нас крепко-накрепко, и эта связь будет неподвластна ни лжи, ни течению времени. Когда я делюсь новостью с Луи, глаза его наполняются слезами, он отворачивается и что-то бормочет о новых масляных лампах, у которых такой резкий свет.

Считая месяцы до октября, я занимаю себя новой идеей: военным училищем, которое я предлагаю основать. Это будет школа для мальчиков из хороших, но не слишком богатых семей, подобно школе для девочек, которую основала в Сан-Сюр любовница бывшего короля мадам де Ментенон. Ее наследие процветает; мое ждет та же участь. Мы обсуждаем планы строительства с маршалом д’Эстре, когда от внезапной резкой боли в животе я сгибаюсь пополам. Чувствую, как что-то бежит по ногам. И внезапно все понимаю. Все понимаю.

О боже!

Мне нужно удалиться, но у Эстре в передней толпа придворных, которые не сводят с меня глаз, готовые разорвать меня на клочки своими острыми зубами. Тут же рядом со мной оказывается мой конюший, и я с благодарностью опираюсь на него.

– В мои покои, – бормочу я, он медленно ведет меня сквозь алчную толпу, которая расступается передо мной. Я слышу, как некоторые перешептываются, что я буду улыбаться, даже если из меня будут вываливаться все внутренности.

* * *

В моем пустом чреве поселились печаль и скорбь. Когда-то там было наше с Луи дитя, но его больше нет.

– Я не хочу его видеть, – шепчу я Николь. – Скажи ему, что я сплю.

Но я знаю, что все бесполезно, он обязательно придет. Всегда приходит. Я глубоко вздыхаю, вытираю лицо, и Николь протирает мне под глазами гвоздичным маслом, чтобы скрыть следы слез. Я сажусь, приветствую его в постели, надушенной нарциссом, в окружении огромных букетов роз.

– Легкое недомогание, – оправдываюсь я. Я пока не сказала ему о выкидыше. Не могу, если произнести это вслух, некуда будет деться от беспощадной реальности. Глаза мои остаются сухими: маленькая победа.

– Моя дорогая Помпон, – произносит он, – как же я соскучился. Прошел всего один день, но целый день без вас, как день без охоты! Мы не можем позволить, чтобы вы хворали. Столько всего случилось. Мне нужен ваш совет по этому новому налогу – парламент опять противится, – как и по другим делам. Ах, как восхитительно вы пахнете! Где же кончается аромат цветов и начинается ваш запах?

– Дорогой мой, – бормочу я. – Вы чем-то обеспокоены.

– Так и есть, так и есть, – отвечает он, бесцельно шагая по комнате.

«Эгоист», – думаю я, качая головой: откуда все эти мысли? И тут же приходит ответ: от израненной души.

– В чем дело, любовь моя? – интересуюсь я, похлопывая по кровати рядом с собой.

Луи садится и рассказывает о скандале своих дочерей, настолько тайном, что ни Франни, ни Элизабет не пришли ко мне с подробностями. Гувернантку королевских дочерей застали с непристойной книгой, которую она опрометчиво показала принцессе Аделаиде. Та же в свою очередь показала ее своему брату и невестке, которая, по всей видимости, лишилась чувств, когда увидела некоторые картинки, а у дофина тут же пошла носом кровь.

– Серьезная проблема, – волнуется Луи, качая головой.

Добродетель этих Дочерей Франции никто не должен ставить под сомнение; малейшее пятнышко грязи может помешать осуществлению королевских планов на замужество. Эта мысль меня пугает.

– Ужасная книжонка. Конечно, мне пришлось ее прочесть, чтобы понять, какую грязь увидели мои дочери. Я и понятия не имел, что есть подобные книги! Когда-то Марианна о них упоминала, и, по-моему, парочка есть у Ришелье, но я никогда бы не подумал, что там могут быть картинки. Гравюры – невероятно! Я собирался принести ее сюда, дорогая моя, чтобы мы могли вместе посмотреть, но решил, что вы можете не одобрить мой поступок.

– Вы поступили совершенно правильно, – бормочу я.

– Да, я рад, что не показал ее вам, – продолжает Луи, глядя на вышитый цветок на моем покрывале. Он немного раскраснелся. – Те картинки… Ришелье назвал их детской книжечкой, но я не настолько широких взглядов, как он. Некоторые гравюры поразили меня до глубины души. А какие позы! И количество участников! – Пальцы его начинают подрагивать, когда он теребит покрывало, щеки все больше заливаются румянцем. – К тому же в церкви! Там была одна… несколько женских ягодиц, довольно пышных, выстроенные как будто…

– Милый мой, мы должны подумать о том, чтобы выдать их замуж, – поспешно говорю я, пытаясь отвлечь Луи от картинок, что так поразили его. – Знаю, что вы не хотите, чтобы они покидали отчий дом, но они должны выйти замуж. Они должны познать радости брака и материнства. – На глаза наворачиваются слезы, но я деликатно кашляю в тоненький носовой платочек. – И о тех преимуществах, которые обретет Франция. Принцессе Генриетте уже почти двадцать два.

Луи вздыхает и смотрит в потолок.

– Уста, – размышляет он, – уста на каждой, уста на всех. Удивительно!

– И принцесса Аделаида… она так своенравна, ей явно нужна мягкая рука супруга. – Я бы хотела выдать Аделаиду замуж за вождя ирокезов из наших колоний в Северной Америке, но, к сожалению, он не католик. Подойдет и Испания с ее строгим двором, и, быть может, Португалия.

– Конечно, ее тут же отправили в Бастилию, – продолжает Луи, имея в виду графиню д’Андло, женщину, у которой и нашли книгу. – Пока мы беседуем, начальник полиции Беррье допрашивает ее, чтобы узнать, как именно эта грязная книжонка повлияла на моих драгоценных крошек.

– Я поговорю с русским послом, – говорю я, представляя себе двор без злобных принцесс; может быть, скопом продать всех его дочерей в Италию, раздробленную на множество государств? – И с Сальери, послом из Сардинии.

– Ох, этот человек такой скучный, а его дыхание раздражает меня. После обеда я отправляюсь на охоту, – продолжает он. – Граф де Гайак тоже хочет поехать, и я намерен оказать ему такую честь. Но у него такое же противное дыхание. Вы же не хотите, чтобы мне воняло с двух сторон?

Он встает и недовольно расхаживает по комнате. Луи почему-то все время уклоняется от разговора, когда речь заходит о замужестве его дочерей; конечно, в Европе уже не осталось подходящих женихов-католиков – всюду мерзкие протестанты, но я уверена, что мы смогли бы найти подходящих, если бы как следует поискали.

* * *

Через несколько дней я уже на ногах, но что-то все равно не так. Я выпиваю целую бутылку кислого сока и протираю между ногами уксусом в надежде, что перестанет течь, но у меня из лона продолжает сочиться густая белая жидкость с кровью. Похоже на малиновое варенье со сливками, думаю я, наклоняюсь, и меня рвет прямо в вазу.

– Лейкорея! – заявляет Кенэ. – Или, проще говоря, бели. Небольшие выделения, обычное дело после рождения ребенка или выкидыша. А еще это симптом гонореи, но в вашем случае, мадам, это невообразимо. Полагаю, что она пройдет сама, и отдых, маркиза, как всегда, отдых – лучшее лекарство.

На свадьбе сына маршала де Монморанси я ловлю на себе взгляд короля. Он хвалит мое платье, делает комплименты моему цвету лица, смеется над моими шутками. Я вижу, что он соскучился по мне, и знаю, что сегодня ночью он придет.

Когда король приходит, я полностью разбита и словно затянута в тугой узел. Я чувствую обильные выделения и молюсь, чтобы он не приближался. Я – олень, который застыл на месте в ожидании приближающегося охотника, готового нанести последний удар. Он развязывает мое платье, и, когда я вижу, как он отшатывается от запаха, что-то внутри у меня умирает.

– Мне кажется, вам немного нездоровится, – напряженным голосом произносит он.

Я не могу ему ответить, голос подводит.

Он удаляется, а я бросаюсь вниз головой в черную бездну своего отчаяния. Бог мой, какой позор! Как низко я пала!

На следующий день я собираюсь с силами и, используя все свое мастерство, выхожу на сцену. Я легка и грациозна, и вижу, как Луи с облегчением вздыхает: он ненавидит неприятности почти так же сильно, как и женщин с выделениями.

Глава двадцать шестая

Записка находится в чашке, которая стоит на моем туалетном столике:

 
Манеры ваши так свободны,
И вы, мадам, столь благородны,
Привыкли, чтоб сердца пленять,
Цветы под ноги рассыпать,
Всегда лишь белые цветы —
Должно быть, символ чистоты.
 

Нет-нет. Белые цветы. Только не это.

– Что случилось, Жанна? – встревоженно интересуется Элизабет.

Я передаю Элизабет записку. Она тут же понимает аллюзию, лишний раз подтверждая, что весь мир уже знает о том, что я так отчаянно пыталась скрыть. Здесь ни у кого нет тайн.

– Морпа зашел слишком далеко, – задумчиво произносит Элизабет, избегая встречаться со мной взглядом.

– Он всегда заходит слишком далеко, – говорю я.

Сегодня утром Луи не пришел; сегодня день рождения Аделаиды, и король пожелал провести это утро в окружении семьи. Он придет после обеда, на столе лежат чертежи нового дворца, который я строю в Бельвю, – король любит первоначальные чертежи.

– Такое нельзя спускать с рук, – советует Элизабет, и хотя временами ее советы спорны, да и преданность иногда вызывает сомнения, на сей раз она, кажется, права. – Он зашел слишком далеко. Подобное невыносимо.

Что двигало ею – любовь ко мне или ненависть к Морпа?

Я еще раз перечитываю язвительные строки и представляю себе, как весь Париж и Версаль радостно смакуют мои новые унижения. Как бы я ни хотела, но скрыть не удалось. После мучительного дня я не могу заснуть ночью, хожу кругами по комнате. Я поднимаюсь под крышу, смотрю в черноту безлунной ночи, рядом со мной только Николь с одним-единственным фонарем.

Я никогда ни в кого намеренно не целилась. Но если люди настойчиво лезут на линию огня и провоцируют меня – что мне остается делать?

На следующее утро я решаю, что пора брать в руки меч и выходить на тропу войны.

– Мадам маркиза! – восклицает Морпа и даже привстает от удивления, отпускает двух своих собеседников.

На письменном столе у него стоит огромная ваза с цветущими белыми гортензиями. Сейчас эти нарядные цветы кажутся мне вульгарными. Я сажусь без приглашения, он тоже опускается в свое кресло.

– Какой приятный сюрприз, мадам. – Еще никогда я так не ненавидела этот его высокий, гнусавый голос. – Вам стоит лишь выразить свое желание видеть меня, как я немедля…

– Когда вы найдете автора вот этого памфлета? – Я швыряю ему на стол записку. Он читает ее, театрально хмуря брови. Я с отвращением взираю на его горчичный сюртук – прошлогодний фасон, на его криво надетый парик, из-под которого выглядывают засаленные пряди черных волос.

– Какая низость. Неслыханная низость. Мы должны докопаться до сути, и чем скорее… Но эти рифмоплеты… – Он безнадежно машет рукой. Какой же лицемер! Быть может, он даже лучше актер, чем я актриса. – Но в остальном можете на меня положиться: как только я получу ответ, немедля доложу королю.

Нет, довольно!

– Похоже, вы пренебрежительно относитесь к любовницам короля, месье. Не принимаете их всерьез. Я давно это замечаю.

Мы меряем друг друга взглядами: все притворство, чтобы сохранить лицо, отброшено. Это пугает, бодрит, кажется таким настоящим.

– Вы ошибаетесь, мадам! Я всегда уважал любовниц Его Величества, к какому бы сословию они ни принадлежали.

– Не вижу смысла в продолжении беседы. – Мне хочется швырнуть в него вазу с гортензиями, чтобы посмотреть, как влажные цветы падают с его головы. – Но этот двор слишком тесен, поэтому скоро грядут перемены.

– Мадам, вы переутомились. Я искренне надеюсь, что вы больше не страдаете от… недомоганий. – Он усмехается, елейная учтивость возвращается, чтобы скрыть исполненные ненависти слова.

Слухи о нашей встрече быстро разносятся по двору, и его приспешники начинают рядиться в белое – идиоты, – в то время как те, кто открыто заявляет о дружбе со мной, воздерживается от этого цвета и всех его оттенков, даже выбирая цвет носков. Я приятно тронута, увидев, что герцог д’Эйен надел оранжевые шелковые чулки, которые он заказал специально по этому случаю, а Берни появляется в красных, хотя совершенно очевидно, что белые намного лучше гармонировали с его розовым сюртуком. Даже Франни отказывается от своего любимого белого цвета и носит бледно-серый. «Надеюсь, он достаточно темный», – шепчет она.

Наносит визит Ришелье, приносит букет ослепительно-красной герани в тон красным цветам, которыми был расшит его зеленый бархатный камзол. Герань – цветок дружбы. Я приветствую его и отпускаю фрейлин.

– Он зашел слишком далеко, – без преамбулы начинает он.

Я настороженно наблюдаю за Ришелье. Он ненавидит всех, кто пользуется доверием Луи. Включая меня, но не исключая Морпа.

– Согласна, – говорю я.

– Вчера он обедал с герцогиней де Вилар. – Вилар – злая женщина и близкая подруга королевы. – В Париже в ее особняке, по слухам, подавали лобстеров, салат-латук и свежее масло.

Я понимаю, что он пришел не о еде поговорить.

– Морпа сказал ей, что ваша отставка неизбежна. – От этих слов, сказанных так дерзко, мое сердце вот-вот остановится. – Он бахвалился, что является проклятьем всех любовниц короля. Он намекал, что разделался с мадам де Майи и с герцогиней де Шатору. «Я всем им принес несчастья», – сказал он.

Я коротко усмехаюсь:

– Этот человек – позор для всех.

– Эти слова могут оказаться фатальными, мадам. Король будет просто поражен, когда услышит их. – Ришелье делает паузу, потом продолжает с видом человека, который легко ступает по камешкам через лужу: – Временами, мадам, требуется немного поддать жару. Все мужчины, и король не исключение, что уж говорить обо мне, боятся того, что мы любим называть «женскими капризами», но если пользоваться ими умело, это может принести свои плоды.

– Вы очень хорошо знаете женщин, месье.

– Вы мне льстите, мадам.

Я понимаю, что он дает мне совет, и, несмотря на собственную гордость, вижу, что он говорит правду.

– Благодарю вас, месье. Я рада, что мы с вами друзья.

Он встает, чтобы откланяться.

– Мадам, как сказал Аристотель, «дружба – фрукт, который созревает медленно, но от этого он только слаще».

* * *

От природы я человек спокойный, здравомыслящий, и годы, проведенные в Версале, только укрепили мое умение владеть собой. Я хладнокровно планирую свой следующий шаг. Кто-то однажды сказал, что главное – правильно рассчитать время; мне кажется, что тогда речь шла о приготовлении еды, но это утверждение можно считать справедливым и для других случаев.

Декорации расставлены: изящные цветы наперстянки с поникшими головками в серых вазах – печальные и безрадостные; блюдо с конфетами с миртом в форме капелек слез; надушенные носовые платочки, спрятанные в рукаве и за подушками дивана. В самом центре стола театрально лежит само послание.

Рядом недоеденный кусок пирога. Сердце колотится от нервного истощения: это премьера, и я не знаю, как аудитория воспримет постановку.

Я безудержно рыдаю, когда приходит Луи и жалуется на то, что парламент отказывается вводить новый налог, который необходим короне, чтобы покрыть дефицит. Конечно, несговорчивость парламента – тревожный сигнал, ведь он существует для того, чтобы поддерживать короля, а не ставить ему палки в колеса, но на сей раз я не собираюсь помогать королю. На сей раз он будет слушать меня.

– Моя дорогая! – Он замирает на месте, в глазах его плещутся недоумение и ужас.

– Отравит! Он говорит, что отравит меня! Как я могу думать о еде… думать вообще о чем-либо… Когда он намерен меня отравить! – Я едва не валюсь с дивана из-за сотрясающих меня рыданий. Он тут же оказывается рядом со мной, и с всхлипами и поцелуями я рассказываю ему всю историю. Хватаю его за руку: – Я бы предложила вам пирог… с вишнями, ваш любимый… но не могу. Я не могу. Ох! Мне так страшно!

– Прошу тебя, пожалуйста, перестань плакать. Моя дорогая. Любимая. Помпон.

– Я не могу жить в постоянном страхе за свою жизнь, в окружении сплошной ненависти. – Я смахиваю стишки на пол, Луи печально смотрит на листок; он уже знает, что там написано. – Я уйду в монастырь! Там я найду покой и перестану постоянно испытывать этот страх.

– Милая моя, пожалуйста. Успокойся.

Голос его все так же встревожен, ни намека… пока… на досаду. Я слышала, что он оставил Луизу де Майи рыдать на полу, когда выслал ее из Версаля, но сейчас он баюкает меня в своих объятиях и покрывает лицо поцелуями. В конце концов я позволяю себе унять слезы.

– Я больше не могу это выносить, – икаю я. – Я страдаю. Я уйду.

– Нет-нет. Версаль немыслим без тебя, – запинаясь, говорит он. Король – закрытый человек, не привыкший выражать свои чувства, но слова его – бальзам для моей души. Он ничего мне не обещает, но я понимаю, что сделала все, что в моих силах. Даже не упомянув ненавистное мне имя.

На следующий день Морпа исчезает, покидает свой пост со знаменитым lettre de cachet[10]10
  Королевский указ об аресте (фр.).


[Закрыть]
. Когда он узнал новости, его вырвало прямо на пол – это был час моего величайшего триумфа. Я удовлетворенно думаю: одним врагом меньше, но все надежды на новый союз пошатнулись, когда Ришелье, сославшись на мучительную боль в ухе, отклоняет мое приглашение на концерт, который я даю. Он присылает огромный букет белых гвоздик в знак своего сожаления.

Маленький кусочек бирюзы с буквой «М» на нем тихо опускается на дно аквариума, а над ним безмятежно проплывают рыбки. И однажды, я клянусь, здесь будет еще один камешек – может быть, рубин, – на котором будет вырезано «Р». Когда-нибудь.

От аббата Франсуа-Иоакима де Берни

Сан-Марсель-д’Ардеш, Лангедок

2 мая 1749 года


Драгоценная моя маркиза!

Нет, нет и нет! Я не мог бы это пропустить! Какое же неудачное время выбрал для кончины мой дядюшка и как прискорбны хлопоты, связанные с его похоронами, заставившие меня пропустить столь знаменательное событие! Как же здесь ужасно: повсюду каштаны, даже в вине. Дикари! Злюсь на своих родителей за то, что поселились в глуши, которая напоминает Монголию.

Вчера обедал с губернатором – невежа с претензией на утонченность, и я могу поклясться, что обнаружил в своем пироге мышиный хвост. А говорили мы о Вас, дорогая маркиза. Признаюсь честно, я заявил, что Вам принадлежит не только сердце короля, но и бразды правления страной в Ваших умелых ручках.

Потакая собственным слабостям, я с гордостью рассказал ему о той роли, которую сыграл в вашем успехе. Только подумайте, когда мы познакомились, Вы не могли отличить герцога со званием пэра от простого герцога! Или не знали, как правильно приветствовать внучку принца крови, если она вышла замуж за графа! Как же все изменилось, мой добрый друг!

Адье, милая моя маркиза, считаю дни, когда я опять вернусь в лоно цивилизации. Как же сладки благи цивилизации теперь, когда Вы мастерски убрали эту огромную, плохо одетую занозу.

И в конце письма небольшой стих:

 
Мой друг, пора триумф вкусить
И о страданиях забыть.
 

Вечно преданный,

Берни
Глава двадцать седьмая

– Драгоценная моя маркиза. Позвольте вас расцеловать по-испански, – говорит инфанта, усаживаясь на диване, и желтое платье растекается вокруг нее подобно растопленному маслу. В чертах ее лица видны черты Луи, но она лишь отдаленно походит на отца, унаследовав от королевы массивный нос и скулы.

Я наклоняюсь, оказываясь в неловкой близости со своим признанным недругом. Она очень тучная для такой юной девушки, а от слишком жирных волос неприятно пахнет. Одна из испанских фрейлин, над верхней губой которой заметны усики, молча стоит за инфантой. С приездом испанцев и их волосатых женщин один остряк заявил, что больше не может оказывать обычные знаки внимания дамам или тем, кто, как он надеется, таковыми являются, из-за боязни совершить ошибку и быть заточенным в Бастилию за преступление против Господа и природы.

Я подчеркнуто официально приветствую дофину, а потом принцессу Генриетту, Аделаиду и Викторию, сидящих на диване с изогнутыми ножками и спинкой. Двух младших, Софи и Луизу, посчитали еще недостаточно благовоспитанными, чтобы участвовать в беседах в кругу семьи.

Они не предложили мне сесть, и я ощутила себя, как в гнезде с затянутыми в платья гадюками. В толпе фрейлин позади принцесс я замечаю Элизабет, которую только-только назначили dame d’honneur – придворной дамой; она нервно обмахивается веером. Она должна была узнать об этом приглашении еще до того, как я его получила, однако она ничего мне не сказала. Франни на этой неделе не прислуживает; уж она бы точно предупредила меня. Надеюсь.

– Ох! – восклицаю я, когда какой-то малыш в чем-то голубом проносится мимо и задевает юбку липким мороженым.

– Изабелла! – мягко укоряет мадам инфанта. – Только посмотри, как ты испортила платье маркизы.

– Не тревожьтесь, мадам, пустое. – Вишневое мороженое такого же оттенка, как и вышитые на ситце тюльпаны, а атлас идеально это скрывает.

– Как будто так и было задумано! – хихикает Аделаида. – Какая же ты умничка, да, умничка. – Она удерживает маленькую принцессу для поцелуя, но та вырывается из ее объятий и бросается в соседнюю комнату.

– Какая жалость, маркиза, что ваша дочь не может считаться подходящей подружкой для королевской внучки. По-моему, они ровесницы, – произносит мадам инфанта.

– Принцесса Изабелла восхитительный ребенок, а какие манеры! – бормочу я. – К вашей чести, мадам.

Мадам инфанта лениво смотрит на меня. Как кошка, играющая с мышкой: забавляется ею, продумывая каждый шаг.

– Вы немного бледны, мадам. Нездоровится?

Столы вокруг дивана заставлены вазами с белыми розами.

– Спасибо, я вполне здорова. Я должна опять поблагодарить вас за тот испанский тоник, который вы прислали, очень помог. – Николь приняла ложку, когда у нее болела голова, и проспала потом целых семнадцать часов.

Мадам инфанта наклоняет голову, глядя, как ее дочь несется назад в комнату, прижимая рожок с мороженым ко лбу.

– Я – носорог! Соевый носорог! – Бух! Она спотыкается о край ковра и вместе с мороженым летит на пол. Гувернантка поспешно забирает рыдающего ребенка, а растаявшее мороженое превращается в липкую лужицу на паркете.

Мадам Виктория смеется.

– Она видела носорогов в Париже и постоянно говорит о них.

– Я всегда полагала, что единороги более привлекательные создания, – протягивает принцесса Генриетта с мечтательным, одухотворенным лицом.

– Все, решено, это будет опера «Армида», в честь нашей новой фрейлины, – говорит мадам инфанта. – Мадам, разрешите вам представить графиню де Нарбонн. Уверена, вы ранее уже встречались.

Франсуаза, юная графиня де Нарбонн, выходит вперед, она просто восхитительна в своем простом голубом платье, а цвет лица у нее нежно-персиковый. Я вспоминаю, что Элизабет мне все уши прожужжала о новой фрейлине в свите мадам инфанты. Как же она ее называла? Восхитительный цветок. Да, именно так.

– Наша дорогая графиня теперь замужем, – елейно продолжает мадам инфанта. – И, если позволите мне такую дерзость… мы же все здесь свои… теперь она познала радости супружеского ложа. – Вот уж лиса! Всем прекрасно известно, что граф де Нарбонн потерял свое мужское достоинство при осаде Намбра в 1746 году.

После той ужасной сцены, когда король развязал на мне платье, мы с Луи редко проводим ночи вместе, и об этой юной графине уже ходят слухи. Внутри у меня все сжалось в комок, но внешне я остаюсь совершенно спокойной. Я приветствую молодую женщину и поздравляю с недавним бракосочетанием.

– Я подумала, что она могла бы спеть для нас.

Франсуаза де Нарбонн улыбается своей госпоже и, воздев вверх руки, начинает петь. Сидящие в углу скрипачи подхватывают мелодию. Я продолжаю улыбаться, не сводя с нее глаз: она высокая и стройная, да, и такая юная, с безупречной кожей и на удивление сочными губами, которые придают ее лицу соблазнительное выражение. И – хотя этого не может быть – ее животик чуть округлился. Я качаю головой: нет-нет, у меня начинаются галлюцинации.

Юная графиня выбирает арию, где Армида празднует триумф над своим возлюбленным, и, пока поет, смотрит на меня с вызовом. У нее низкий, хриплый голос, как будто у девушки болит горло.

– «И наконец он оказывается в моей власти», – поет юная графиня, а я закрываю глаза.

Они пойдут на все, чтобы избавиться от меня, даже готовы уложить в постель к отцу другую женщину. Мне кажется, что я сейчас лишусь чувств, я едва заметно покачиваюсь.

– Мадам! – обращается ко мне с притворной тревогой мадам инфанта, поднимает руку, останавливая музыку. – На вас лица нет. Вы стали белее мела. Вам снова нездоровится? Чем мы можем вам помочь?

Я беру себя в руки и обвожу взглядом дочерей Луи, которые ведут себя, как злобные обезьяны, пока я стою перед ними на жаре. Им никогда не одержать верх. Я им этого не позволю.

– Благодарю за участие, мадам, я чувствую себя чудесно. – Но тут мои щеки и шея покрываются мелкими бисеринками пота, а ноги, скрытые юбкой, начинают подрагивать. – Наверное, меня пленила красота голоса дорогой мадам де Нарбонн. – Не могу не признать, милочка, – я поворачиваюсь к ней, – у вас волшебный голос. Как бы мне хотелось спеть с вами дуэтом. – Да, живот у нее под платьем чуть выступает.

– Дуэтом! – фыркает мадам инфанта. – Какое забавное предложение! Мне кажется, что голос Нарбонн звучит прекрасно. Соло. – Она удивленно изгибает бровь.

Я улыбаюсь ей в ответ.

– Тогда я тоже буду петь соло, – отвечаю я и, не дожидаясь позволения, затягиваю другую арию из этой же оперы:

 
Бегите мест, где властвует Армида,
Когда хотите горя избежать.
Ведь даже тех, кто стоек с виду,
Она всегда могла околдовать.
 

Никто не решается меня прервать, и, закончив, я делаю глубокий реверанс и улыбаюсь хозяйкам покоев. Я думаю: меня не укротить. Неожиданно в меня вселяется уверенность. Пусть затевают свою мышиную возню, но они недооценивают крепость нашей связи с Луи. Силу его зависимости от меня, силу моего влияния. Ничто и никто не способен поколебать мою уверенность, даже пятнадцатилетняя красавица.

* * *

Вскоре мне донесли, что Франсуаза де Нарбонн и вправду делит ложе с королем. Я не верю, что он впервые изменяет мне; мне известно, что его слуга Лебель иногда приводит к нему юных девиц из окружающих деревень и селит их под крышей дворца. Но это грязные гризетки – пастýшки, а не придворные дамы. И Матильда, Перигор, Робек – не тайна для меня, я подозреваю, что они удостоились разделить королевское ложе.

Мой врач Кенэ все больше и больше тревожится о моем здоровье и в итоге говорит, что мне противопоказаны выкидыши. Смысл сказанного предельно ясен. Мне всего двадцать восемь, но, по словам Кенэ, я не доживу до тридцатилетия, если буду продолжать интимные отношения с этим мужчиной.

Он – смысл моей жизни, и он же меня убивает.

Когда я сообщаю об этом Луи, он грустно обнимает меня. Мы оба знаем, что это конец. Конец стольким мечтам, включая мечту о ребенке от него. Я льну к нему, и целую ночь он нежно меня утешает.

– Как же мне покойно в твоих объятиях, Помпон. Как же покойно. – Он засыпает рядом, а я размышляю о будущем. О будущем без детей, без его объятий. Я целую спящего короля в лоб, вдыхаю такой знакомый запах.

Когда приходит рассвет, чтобы забрать его у меня, он встает, берет мои ладони в свои руки.

– Мне пора, любимая моя, – говорит он, в глазах его неподдельная грусть. – Но я ненадолго, можешь не сомневаться. Ты мой друг, самый близкий. Мне без тебя никак.

«И мне без тебя», – думаю я, с тоской глядя на него. Он уходит, я лежу в пустом коконе своей постели. Друг. Худшее из слов, лучшее из слов. Я провожу рукой по теплой вмятине от его тела, перекатываюсь и вдыхаю ускользающий запах. Мне больше не властвовать над всеми его чувствами, не быть вершиной его привязанности. Друг.

И хотя моя постель будет пуста, его ложе – нет. Опасная ситуация, хотя Франни и заверяет меня:

– Не забывай, дорогая, только по твоей лестнице король поднимается вверх и спускается вниз. Нам всем известно, что король человек привычки, а ты самая сильная привычка из всех. Только у тебя он ищет утешения, объятий, ласки.

Я грустно думаю: «Привычка!», потом качаю головой. Нет-нет, не привычка – привычку не любят. Но каждый любит свою мать.


Страницы книги >> Предыдущая | 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 | Следующая

Правообладателям!

Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.

Читателям!

Оплатили, но не знаете что делать дальше?


  • 0 Оценок: 0
Популярные книги за неделю


Рекомендации