Читать книгу "Фридрих Энгельс. Великий мыслитель, ученый-энциклопедист и теоретик марксизма"

Вспомним, кстати, что В.И. Ленин считал революцию высшей формой «исторического творчества народа». В 1906 г., в блестящей статье «Победа кадетов и задачи рабочей партии» он пишет:

«Когда народные массы сами, со всей своей девственной примитивностью, простой, грубоватой решительностью, начинают творить историю, воплощать в жизнь прямо и немедленно «принципы и теории», … не становится ли именно тогда массовый разум живой, действенной, а не кабинетной силой?» «… когда … наступает период непосредственной политической деятельности «простонародья», которое попросту прямо, немедленно ломает органы угнетения народа, захватывает власть, берёт себе то, что считалось принадлежащим всяким грабителям народа, одним словом, когда именно просыпается мысль и разум миллионов забитых людей, просыпается не для чтения только книжек, а для дела, живого, человеческого дела, для исторического творчества.»

Маркс и Энгельс множество раз говорят о материалистическом понимании природы и истории, что оно есть гегелевская диалектика, только освобождённая от мистифицирующей формы и поставленная с головы на ноги. Теперь можно яснее видеть, в чём же, конкретно, состояло это материалистическое «переворачивание» гегелевского подхода. У Гегеля, как известно, субъектом процесса развития является внемировой абсолютный дух, который мыслит, и эти его мысли последовательно становятся природой и затем человеческим обществом. Марксистское «переворачивание» этой концепции не могло состоять и не состояло в том, чтобы разумное, творческое начало мировой истории заменить нетворческим и неразумным. Задача заключалась в том, чтобы это разумно-созидательное начало «материализовать», т. е. обнаружить его непосредственно в самой исторической действительности. И такое начало было установлено: это трудящиеся массы, производители материальных благ, с их классовым разумом, или революционным самосознанием, с их способностью к историческому творчеству, т. е. к прямому властному преобразованию устаревших, закостеневших общественных порядков и форм.

Поэтому, если материалистическое понимание не путать с пониманием вещным, грубо объектным, и учитывать, что социальная материя – это не склад готовой продукции, а это сами же люди; если, далее, под сознанием и разумом иметь в виду не чтение только книжек, как Ленин иронизировал, и даже не писание их, а способность низовых масс к революционному творчеству, то всё становится на свои места, и материалистическое толкование истории прекрасно соединяется с приоритетом человека и его сознания в историческом развитии. И экономика не ущемляется, и философия возносится на подобающую ей высоту. И это не какие-то петляния и зигзаги коммунистической мысли, а просто последовательные ступени исторического самораскрытия одной и той же великой идеи.

Мотив третий, с предыдущим тесно связанный: безоговорочная классовая обусловленность всех без исключения творений человеческого разума.

Самосознание революционного класса решает фундаментальнейшие, корневые вопросы человеческого бытия, оно задаёт наступающей эпохе как бы габаритную интеллектуальную рамку, в которой та будет процессировать, пока на историческую арену не выйдет новый класс-революционер. Движение классов, их борьба, их взаимосмещение – вот материальное основание человеческой истории. Я напомню ленинское различение между материализмом и объективизмом, которое он даёт в книге «Экономическое содержание народничества»:

«Объективист говорит о «непреодолимых исторических тенденциях»; материалист говорит о том классе, который «заведует» данным экономическим порядком, создавая такие-то формы противодействия других классов. … Он не ограничивается указанием на необходимость процесса, а выясняет, какая именно общественно-экономическая формация даёт содержание этому процессу, какой именно класс определяет эту необходимость.»

Страницы, посвящённые вскрытию исторической и тем самым классовой природы различных феноменов общественного сознания, – одни из лучших в «Анти-Дюринге».

«… экономическая структура общества каждой данной эпохи, – пишет Энгельс, – образует ту реальную основу, которой и объясняется в конечном счёте вся надстройка, состоящая из правовых и политических учреждений, равно как и из религиозных, философских и иных воззрений каждого данного исторического периода.»

И далее в книге содержится целый, можно сказать, каскад блистательных пассажей, в которых неотразимо убедительно демонстрируется классово-исторический характер морали, представлений о правах человека, понятий справедливости и равенства, свободы и необходимости, и др. Нет возможности процитировать здесь все эти образцы научно-коммунистической публицистики высшего уровня. Но фрагмент о морали просто нельзя не воспроизвести:

«… мораль всегда была классовой моралью: она или оправдывала господство и интересы господствующего класса, или же, как только угнетённый класс становился достаточно сильным, выражала его возмущение против этого господства и представляла интересы будущности угнетённых.» «… в одних только передовых странах Европы прошедшее, настоящее и будущее выдвинули три большие группы одновременно и параллельно существующих теорий морали. Какая же из них является истинной? Ни одна, если прилагать мерку абсолютной окончательности; но, конечно, наибольшим количеством элементов, обещающих ей долговечное существование, обладает та мораль, которая в настоящем выступает за его ниспровержение, которая в настоящем представляет интересы будущего, следовательно – мораль пролетарская.»

А чем так привлекает идеологического противника идея «надклассовости»? Если обнаруживается какой-то якобы «надклассовый» феномен, это используется как плацдарм, откуда начинают вещать, будто классовые противоположности преодолимы, будто возможна «гармония интересов» между эксплуататорами и эксплуатируемыми; что социалистическая революция и строительство социализма – зловредные выдумки Ленина и Сталина, что большевики зря нас поссорили с «цивилизованным Западом», а лучше бы Запад нас победил во время второй мировой войны. А уж если тогда они нас не завоевали, то пусть хоть сейчас завоюют, всё лучше будет.

Вот финальные звенья этой цепочки все очень хорошо видят и понимают, но с чего цепочка начинается – к сожалению, очень трудно людям втолковать.

Мы каждый раз стараемся указать лазейки, через которые просочился впоследствии враг. Это очень важно, потому что враг ведь действительно через эти лазейки проник. В данном случае, что послужило лазейкой? Энгельс, видите ли, в своём перечне классово опосредованных явлений не упомянул науку. Значит, наука стоит выше класса, «заведующего данным экономическим порядком», и можно с этого плацдарма начинать действовать. И действовали.

Журнал «Вопросы философии», 1973 год. Некто Мимардашвили, тогдашний зам. главного редактора журнала. Был такой утончённый интеллектуальный холуй транснационального капитала. «В науке человек направлен на надчеловеческое, безмерное. Только безмерное является чем-то действительно единым и осмысленным, в отличие от явлений, обладающих конечной размерностью.» А что же это за явления, «обладающие конечной размерностью»? А это все «установления нашего бытия» – социальные, культурные, этические и прочие; попросту говоря – общественный строй.

«Вопросы философии», 1974 год. Д.М. Гвишиани, зять Косыгина, зам. председателя Госкомитета по науке и технике: «Необходимы коллективные международные решения, совместная деятельность народов, государств, осознавших свои общие, независимые от существующих различий и противоречий проблемы». Это обусловлено «мировым, интернациональным характером современной науки». И.Т. Фролов, тоже личность достаточно известная, на каких только партийно-идеологических постах не побывал, свою «коммунистическую» карьеру закончил в должности главного редактора «Правды».

1976 год, «Вопросы экономики», Шмелёв, в представлениях не нуждается: должно быть обеспечено «стабильное участие социалистических стран в решении энергетических и сырьевых проблем западного мира».

«Правда», 1986 год, один из наших «перестроечных» интеллектуалов, Е.Г. Плимак: «Появление глобальных проблем выдвигает задачу создания целостного, … живущего мирной жизнью человечества ещё в условиях социально разнородного мира». Попробовали, г-н Плимак. Не получается, мирной жизнью в условиях классово разнородного.

И наконец, апогей: Г.Х. Шахназаров, рекомендации опять-таки не нужны, «Правда», 1988 год. «… учёные … пришли к заключению, что отныне только мировое правительство может спасти человечество от гибели». «Правительства пока нет, но с полным основанием можно говорить о его зачатках – многочисленных международных организациях …» Вот он, Международный валютный фонд, приехали.

А начиналось всё с болтовни о явлениях, обладающих конечной и бесконечной размерностью, о «трансценденции» и прочих вещах, которые так красиво звучат, что вроде и возражать-то неудобно. Поэтому, если кто-нибудь примется доказывать, по-прежнему, что «наука в принципе надчеловечна», спорить не станем. Если наука – не классовое явление, живите в американской колонии. Вопрос стоит только так.

Возвращаясь к Энгельсу, хотя он в цитированном выше фрагменте и не поставил науку напрямую рядом с религиозными и философскими воззрениями, в смысле её классовой обусловленности, но вся концептуальная рамка его рассуждений не позволяет сомневаться, что, если бы анализ был им продолжен, наука однозначно оказалась бы в этом ряду. Во всяком случае, в соответствующем месте Энгельс совершенно чётко говорит о том, что математические понятия взяты не из чистого мышления, а исключительно из действительного мира, что «как и все другие науки, математика возникла из практических потребностей людей».

Сюжет о прибавочной стоимости.

В своё время марксисты слишком доверились Марксовой формуле о «неоплаченном труде» рабочего. Между тем, эта формула скорее образно-метафорическая и публицистическая, чем научная, потому что в действительности никакого «неоплаченного труда» нет.

Рабочая сила как товар имеет стоимость и потребительную стоимость.

Стоимость рабочей силы, – указывает Энгельс, – «определяется, «как и стоимость всякого другого товара, рабочим временем, необходимым для производства, а, следовательно, и воспроизводства этого специфического предмета торговли», т. е. тем рабочим временем, которое требуется для производства жизненных средств, необходимых рабочему для поддержания себя в состоянии трудоспособности и для продолжения своего рода». Ни в коем случае стоимость рабочей силы не измеряется её продуктом. Заработная плата, или рыночная цена рабочей силы, – это стоимость средств её воспроизводства.

А вот потребительная стоимость товара «рабочая сила» – это способность рабочей силы при её применении создавать некоторое дополнительное количество новой стоимости, превышающее стоимость средств её воспроизводства. Если бы рабочая сила этой способностью не обладала, её бы на рынке не покупали, т. е. она не имела бы и меновой стоимости. Поэтому при покупке рабочей силы на рынке никакого нарушения законов товарного обмена и прав продавца не происходит. Рабочему оплачивают именно его способность приносить прибавочную стоимость.

А в чём же тогда несправедливость? Несправедливость в том, что рабочая сила обладает свойством приносить прибавочную стоимость только как общественное явление, – используя технику, опыт предшествующих поколений, различные формы организации труда и т. д., – и поэтому прибавочная стоимость должна принадлежать ОБЩЕСТВУ, между тем как при капитализме она присваивается частными лицами. Общество же, в свою очередь, должно по справедливости обратить эту новую стоимость, это приращение богатства на повышение благосостояния самих же работников.

Поскольку в социалистическом обществе труд ещё сохраняет некоторый остаточный стоимостной характер, то все вышеописанные соотношения тоже в принципиальных своих чертах сохраняются. И при социализме заработная плата определяется не стоимостью продукта труда, а стоимостью жизненных средств, потребных трудящемуся для его нормального самовоспроизводства. С этой точки зрения, мало найдётся политэкономических формул, которые вносили бы такую же дезорганизацию и сумятицу в социалистическое хозяйствование, как формула об оплате «по количеству и качеству труда». Она прямо подразумевает делёж по стоимости произведённого продукта. Сюда же примыкает ещё одна, скажем напрямик, бестолковщина: это положение о прибыли как о части издержек производства. Тогда как у того же Энгельса яснее ясного сказано, причём подчёркнуто прямой ссылкой на Маркса и курсивом, что прибавочный продукт никаких издержек производства не требует.

«Избыток продукта труда над издержками поддержания труда, – пишет Энгельс, – и образование и накопление из этого избытка общественного производственного и резервного фонда – всё это было и остаётся основой всякого общественного, политического и умственного прогресса. … Предстоящий социальный переворот впервые сделает этот общественный производственный и резервный фонд, т. е. всю массу сырья, орудий производства и жизненных средств, действительно общественным, … передав его всему обществу как общее достояние.»

Вот это главное, что должно быть во всей этой фабуле понято: что прибавочный продукт, где бы, в какой бы конкретной производственной ячейке он ни возникал, всюду является плодом производительных сил только как общественных производительных сил, и поэтому всюду с момента его возникновения представляет собой, прямо и непосредственно, общественное достояние. Основная его масса не подлежит дележу в производственных единицах, должна аккумулироваться на общегосударственном уровне и распределяться только в специфических общественных формах и по общественным каналам. Запрет на непосредственное присвоение прибавочного продукта частными лицами действует не только по отношению к собственнику средств производства, но также и по отношению к работнику, – если работник выступает как частное лицо и не желает дождаться, покуда плоды труда всех прибудут к нему по общественным каналам распределения.

На примере предлагавшихся Дюрингом «хозяйственных коммун» Энгельс исчерпывающе продемонстрировал, что нарушение этого запрета приведёт только к замене персонифицированного капиталиста групповым капиталистом в лице части членов коммуны, и к дезорганизации важнейших общеэкономических функций, в первую очередь функции накопления. Но дюринговская «хозяйственная коммуна» представляет собой практически полный аналог предприятию, взятому коллективом в «хозяйственное ведение», с правом непосредственного дележа продукта, – что проповедуется сегодня едва ли не всеми нашими компартиями, если их допустимо так называть. Спрашивается, для кого же всё это написано-то, в том числе и «Анти-Дюринг», и зачем провозглашать себя марксистами и коммунистами, если стоять на точке зрения не Энгельса и Маркса, а их непримиримых идейных противников?

Энгельс был блестящим популяризатором марксизма, труды его по большей части написаны простым, живым, доходчивым языком, читать их гораздо легче, чем тот же «Капитал», в котором неподготовленный человек попросту вязнет с первых же страниц. Содержание этих книг ничуть не устарело, это не какой-то духовный антиквариат, не лавка древностей, это бурление наших же сегодняшних, а то и наших завтрашних проблем. Системы регулярной партийной учёбы у нас, к сожалению, пока нет, и вряд ли она скоро появится. Поэтому призываю сознательных коммунистов поменьше жаловаться, будто у нас «нет теории», смелее доставать с дальних полок и вытирать пыль с того же «Анти-Дюринга», с «Людвига Фейербаха», с других классических произведений, раскрывать их, – ничего кроме удовольствия и заряда оптимизма вы от этого не получите, – пропагандировать, нести, как говорится, в массы.

Ф. Энгельс. Грани личности: полиглот и филолог
К. Дымов

Следом за большим юбилеем Карла Маркса подошёл и аналогичный юбилей его ближайшего друга и соратника Фридриха Энгельса – эта дата будет отмечена 28 ноября. Однако в нынешнем году есть два повода вспоминать выдающегося мыслителя и революционера, скромно называвшего себя «второй скрипкой» Маркса: 5 августа была ещё одна памятная дата – 125 лет со дня его смерти. Фридрих Энгельс скончался 5 августа 1895 года в Лондоне от рака пищевода. Он мужественно переносил недуг и проявлял истинно философское отношение к вопросу о жизни и смерти. В отличие от Маркса, чья могила на Хайгейтском кладбище в Лондоне стала местом паломничества, у Энгельса могилы нет. Согласно его завещанию, тело его было кремировано, а урна с прахом опущена в море.

Очень трудно найти в мировой истории человека настолько разностороннего и эрудированного, как Фридрих Энгельс. Интересовался он решительно всем. На закате жизни, когда его секретарь Луиза сдавала медицинский экзамен, Энгельс вдруг начал штудировать труды по… акушерству! Естествознание и промышленные технологии, военное дело и история раннего христианства, не говоря уже про политэкономию, философию и политическую историю, – всё это было им изучено на самом глубоком профессиональном уровне. Но одним из главных его увлечений на протяжении всей насыщенной жизни было изучение иностранных языков.

Да, «первыми увлечениями Энгельса были филология и военное искусство…» – утверждал Поль Лафарг. В интернете предостаточно материалов типа «Топ-10 (или 15) полиглотов». И в любом из этих «топов» непременно фигурирует Фридрих Энгельс. Хотя сколько он точно знал языков, неизвестно: называются числа 16, 20, 24. Я вот насчитал 22, но это без учёта некоторых древнегерманских наречий, которые Энгельс, судя по всему, неплохо знал. Широко известно утверждение, что Энгельс «заикается на двадцати языках» (он немного заикался, когда волновался).

В одном из писем к Фердинанду Лассалю Ф. Энгельс называет сравнительную филологию «своим старым излюбленным занятием». Это началось, очевидно, ещё с гимназии, где наряду с французским изучались так называемые классические, древние языки – причём не только древнегреческий и латынь, но и древнееврейский (как язык Ветхого Завета). Несомненное влияние на Фридриха оказал его дед по матери Герхард Бернхард Ван Хаар – профессиональный филолог.

Уже в отрочестве изучение языков у Фридриха вышло за рамки «обязательной школьной программы». Возможно, это имело поначалу прагматический смысл: было связано с той жизненной стезёй, которую для сына выбрал отец-фабрикант. Как известно, он не дал отпрыску окончить Эльберфельдскую гимназию, отправив учиться коммерции. Знание иностранных языков было необходимо для ведения деловой корреспонденции с партнёрами, чем юный Энгельс и занимался.

В 1839 году Фридрих, которому ещё не исполнилось и 19 лет, пишет из Бремена другу своей юности Вильгельму Греберу удивительное письмо (на девяти языках!): «…так как я пишу многоязычное письмо (англ. polyglottic letter), то теперь я перейду на английский язык, – или нет, на мой прекрасный итальянский, нежный и приятный, как зефир, со словами, подобными цветам прекраснейшего сада, и испанский, подобный ветру в деревьях, и португальский, подобный шуму моря и берега, украшенного цветами и лужайками, и французский, подобный быстрому журчанию милого ручейка, и голландский, подобный дыму табачной трубки, такой уютный; но наш дорогой немецкий – это всё вместе взятое». В начале письма, кроме того, имеются фрагменты на греческом и латыни.

Чем бы ни занимался Ф. Энгельс, он всё делал обстоятельно, доводя дело, за которое брался, до совершенства, – к овладению языками это относилось в полной мере. Энгельс – «настоящий полиглот, он знает не только литературные языки, но и диалекты… И его знание языков далеко не поверхностное. В Испании и в Португалии я читал письма к тамошним товарищам, которые находили, что они написаны на прекраснейшем испанском и португальском языках, и я знаю, что он пишет по-итальянски», – сообщал Поль Лафарг в письме к Николаю Даниельсону. «Его знание европейских языков и даже отдельных диалектов (например, миланского диалекта. – К.Д.) было просто невероятно», – вспоминал Лафарг.

Ведя дела I Интернационала, Ф. Энгельс писал письма испанским товарищам, отмечал Лафарг, на «чистейшем кастильском наречии». Понятно, что безупречность в языке была результатом упорного труда: так, у испанского революционера Хосе Месы Энгельс брал уроки, читая стихи на испанском и тщательно отрабатывая произношение.

Широкую известность получил один забавный эпизод. В каком-то балагане в Рамсгете публике показывали карлика в мундире бразильского генерала. Энгельс обратился к нему сначала по-португальски, затем по-испански, но никакой реакции. «Наконец, «генерал» сам обронил какое-то словечко.

– Да этот бразилец оказывается в действительности ирландцем! – воскликнул Энгельс и обратился к нему на его родном наречии. Бедняга, услыхав родную речь, заплакал от радости».

Конечно, особое место в жизни и деятельности Ф. Энгельса занял английский язык. Джордж Джулиан Гарни (1817–1897), видный представитель левого крыла чартистов, отмечал, что английский Энгельса был безупречен уже при их первой встрече в 1843 году. Значительная часть литературного наследия Энгельса написана на языке Шекспира и Диккенса – в частности, изрядное количество статей для «New American Cyclopaedia». Вместе с Карлом Марксом они долгие годы сотрудничали в прогрессивной газете «New York Daily Tribune»: эта работа была крайне важна для Маркса, поскольку давала ему какой-то заработок. Однако в первое время по прибытии на Альбион английский Маркса оставлял ещё желать лучшего, так что Энгельс не только помогал другу с переводом его мыслей на английский язык, но порою даже сам писал за него статьи, подписанные официально именем Маркса.

Судя по всему, некоторые затруднения – видимо, ещё с гимназического курса древнееврейского – у Энгельса были с семитскими языками. В письме к Марксу от 6 июня 1853 года он полушутя признаётся: «От арабского языка меня отпугивает, с одной стороны, моё прирождённое отвращение к семитским языкам, а с другой стороны – невозможность достигнуть без большой потери времени сколько-нибудь заметных успехов в языке, который так богат, насчитывает 4000 корней и охватывает в своём развитии 2000–3000 лет. Зато персидский – не язык, а настоящая игрушка. Если бы не этот проклятый арабский алфавит, в котором то и дело по шесть букв подряд выглядят одинаково и в котором нет гласных [букв, не звуков, конечно, – К.Д.], то я бы взялся изучить всю грамматику в течение 48 часов. …Я для изучения персидского языка положил себе срок максимум в три недели».

К изучению русского языка Энгельс приступил в 1851–1852 годах. В то время в революционных кругах ещё теплилась надежда на «вторую волну» революции 1848 года, но предполагалось, что главным противником революции выступает русское самодержавие, игравшее роль «жандарма Европы». Поэтому изначально русский язык, как видно из переписки, рассматривался Энгельсом как язык «потенциального противника». В дальнейшем же, однако, русский язык стал для Энгельса (и для Маркса, взявшегося за него достаточно поздно – вскоре после выхода в свет первого тома «Капитала») языком общения с представителями русского революционного движения и языком доступа к богатейшей литературе по экономическим и социальным процессам в России, за которыми основоположники марксизма следили более чем внимательно.

Русский язык, по словам Ф. Энгельса, «всемерно заслуживает изучения и сам по себе, как один из самых сильных и самых богатых из живых языков, и ради раскрываемой им литературы». В письме к Вере Засулич в Женеву от 6 марта 1884 года (написанном, правда, на французском) Энгельс, давая самую высокую оценку её переводу брошюры «Развитие социализма от утопии к науке», отмечает: «Как красив русский язык! Все преимущества немецкого без его ужасной грубости».

В списке произведений русской классики, читанных Фридрихом Энгельсом, – «Горе от ума», «Медный всадник» и, конечно же, «Евгений Онегин», которого он очень любил декламировать своим русским друзьям. Насколько известно, у него имелся экземпляр одного из первых изданий романа в стихах, доставшийся ему из «русской библиотеки» Маркса, которая насчитывала полторы сотни томов.

Фанни Марковна Кравчинская – жена писателя и революционера-народника Сергея Степняка-Кравчинского – оставила воспоминания о воскресных посиделках в доме Энгельса. Чувствовала она себя в компании, говорившей по-немецки, по-английски и по-французски, весьма неуютно, зажато – по причине незнания языков. Разрядил напряжение хозяин дома, заговоривший с ней по-русски. Стал цитировать:

 
Мы все учились понемногу,
Чему-нибудь и как-нибудь,
Так воспитаньем, слава богу,
У нас немудрено блеснуть.
Онегин был, по мненью многих
(Судей решительных и строгих),
Учёный малый, но педант…
Бранил Гомера, Феокрита;
Зато читал Адама Смита
И был глубокий эконом,
То есть умел судить о том,
Как государство богатеет,
И чем живёт, и почему
Не нужно золота ему,
Когда простой продукт имеет.
Отец понять его не мог
И земли отдавал в залог.
 

«Процитировал он это наизусть на прекрасном русском языке. Я захлопала в ладоши, но Энгельс сказал: «Увы, этим кончаются мои познания в русском языке».

Другое воспоминание на сей счёт оставил нам народоволец (впоследствии эсер) Николай Русанов. Беседуя с русским гостем, Энгельс вдруг предложил ему: «Да вот, я кое-что прочту вам из старой русской библиотеки Маркса…» Он достал с полки «Евгения Онегина», но тут Русанов упредил собеседника: «Позвольте мне самому прочитать цитату, с которой вы собираетесь познакомить меня». И продекламировал то самое знаменитое место – с Адамом Смитом. (Правда, в воспоминаниях Русанова поэтический текст несколько расходится с пушкинским.) Энгельс воскликнул: «Чёрт возьми, вы угадали… Верно, верно: эту именно цитату я и хотел прочитать вам».

Изучение русского языка для Энгельса было частью его обширных занятий славянской филологией. Польский служил ему средством общения с поляками. Кроме того, он изучал чешский, сербохорватский (читал народные песни, собранные Вуком Караджичем; по признанию Энгельса, этот язык дался ему легче всего среди всех славянских), болгарский (уже в конце жизни), словенский языки. В Собрании сочинений я встретил письмо, написанное Энгельсом по-болгарски. Он был знаком с трудами таких создателей славистики XIX столетия, как чешский учёный Павел Шафарик, чех Йозеф Добровский, словенец Франц (Франьо) Миклошич.

Уже в возрасте под 70 Энгельс взялся за изучение румынского языка (кстати, имеются свидетельства того, что им владел Маркс – он читал румынские газеты!).

«Язык есть непосредственная действительность мысли», – писали Маркс и Энгельс в «Немецкой идеологии». Поскольку все человеческие мысли выражаются в языке, поскольку через язык мы, так или иначе, выражаем своё отношение к миру, вопросы языка самым тесным образом связаны с общефилософской проблематикой. Сами слова «философия» («любовь к мудрости») и «филология» («любовь к слову») близки, как видно, по происхождению, – и долгие столетия философия и филология развивались «в одном потоке», как две стороны одной науки. Философ не может не быть филологом – равно как и вдумчивый филолог не может не быть философом.

Маркс и Энгельс заложили основы диалектико-материалистического учения о языке, о его происхождении – о связи языка и мышления, об обусловленности их трудом, материально-практической деятельностью человека. Однако этот вопрос, относящийся к общему теоретическому языкознанию, выходит за рамки настоящей статьи. Нас более интересует наследие Энгельса в области филологии, науки, изучающей языки народов в связи с исследованием их истории, литературы, культуры.

Маркс считал своего друга крупным исследователем по части сравнительного языкознания. Разумеется, Энгельс, зная два десятка современных и древних языков, как мало кто другой владел не только соответствующим материалом, но и наиболее эффективным методом исследования: диалектическим методом. XIX век – время становления сравнительно-исторического метода в лингвистике. Если до этого люди лишь фиксировали очевидное родство тех или иных языков, то теперь они стали исследовать саму историческую основу сходства и различия родственных языков, доводя дело даже до реконструкции древнейших, дописьменных ещё языков (таких, как, например, индоевропейский праязык).

С одной стороны, сравнительно-исторический метод в языкознании развивался как бы параллельно с утверждением принципа историзма в естественных науках (геология, дарвиновская биология). С другой стороны, всё вместе служило утверждению диалектики как универсального метода научного исследования. И сравнительное языкознание выступило той самой сферой, где Энгельс мог едва ли не в первую очередь приложить освоенный метод.

Он увлекался древнегерманской филологией, изучал готский (так, «мимоходом», признаётся он в письме к Марксу), англосаксонский (древнеанглийский) и древненорвежский языки и памятники культуры на этих языках. В частности, читал перевод Библии, осуществлённый готским арианским епископом Ульфилой, – этот деятель IV столетия составил готский алфавит на базе греческого, и благодаря ему мёртвый готский язык неплохо изучен, в отличие от ряда других восточногерманских языков, сгинувших практически без следа. Кстати, филологи, изучавшие соответствующие работы Энгельса, отмечали весьма тонкое знание им диалектов немецкого языка, явно почёрпнутое из живого общения с их носителями.

Крупнейшим специально филологическим сочинением Ф. Энгельса считается «Франкский диалект». Эта неоконченная работа примыкает к труду «К истории древних германцев», впервые она опубликована лишь в СССР. В ней он показал, что в раннем средневековье у франков существовало языковое единство – то есть то был не просто конгломерат племенных говоров: существовал общий для них франкский диалект. Он представлял собой переходную ступень от верхненемецкого (алеманнского) языка к саксонскому и фризскому. Вместе с тем франки делились на две ветви: салических и рипуарских франков, говоривших на особенных, несколько различавшихся между собою наречиях. Салические франки в римские времена населяли побережье Северного моря. При короле Хлодвиге они двинулись на юг, подчинили себе рипуарских франков, обитавших по рекам Рейн и Мозель, завоевали затем часть Галлии и создали там своё Франкское королевство.