Текст книги "Ленин. Спаситель и создатель"
![](/books_files/covers/thumbs_240/lenin-spasitel-i-sozdatel-107611.jpg)
Автор книги: Сергей Кремлев
Жанр: Биографии и Мемуары, Публицистика
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 16 (всего у книги 104 страниц) [доступный отрывок для чтения: 29 страниц]
Останусь ли я тут ещё на месяц или нет – пока не знаю. Посмотрю. Во всяком случае на рождество, когда кончается срок моей комнаты, не трудно будет найти другую.
Погода стоит теперь здесь очень хорошая, и моё новое письмо оказывается как раз по сезону…“[220]220
Ленин В. И. ПСС. Т. 55, с. 14.
[Закрыть]
Обычное житейское письмо, только автор его – не обычный квартирант дешёвой столичной квартирки, и „комната“ ему уже определена – хотя он об этом ещё и не знает, в „казённом доме“.
Впрочем, возможность ареста Ленин предполагал, и заранее предупреждал старшую сестру Анну, чтобы в этом случае мать в Питер не пускать, поскольку она неизбежно начнёт ходить по разным „присутствиям“ с хлопотами, неизбежно вызывающими в памяти тяжёлые дни хлопот за старшего сына Сашу[221]221
Ульянова-Елизарова А. И. Воспоминания об Ильиче. М.: Политиздат, 1969. С. 63.
[Закрыть].
Но когда арест стал фактом, никто Марию Александровну в Москве удержать, конечно, не смог, и она приехала, и ходила, и хлопотала, неся свой крест со свойственными ей достоинством и благородством.
По времени ареста Ленина и его товарищей стали полушутливо называть в своей среде „декабристами“, но это была лишь внешняя аналогия – у царизма появились оппоненты, принципиально более серьёзные чем те, что вышли 14 декабря 1825 года на Сенатскую площадь Санкт-Петербурга.
В сорок шестом томе Полного собрания сочинений на страницах с 443 по 447-ю помещены протоколы четырёх допросов Ленина. Первый раз – 21 декабря 1895 года, его допрашивал подполковник Клыков, а потом – 30 марта, 7 мая и 27 мая 1896 года – подполковник Филатьев.
Ситуация была, конечно, драматической, тут было не до смеха, но я очень предполагаю, что, отвечая на вопросы жандармов, Ильич внутренне посмеивался. Во всяком случае, внутренней дрожи он явно не испытывал, хотя был собран и сосредоточен. Его линия поведения на следствии полностью укладывалась в русскую пословицу: „Я не я, и лошадь не моя, и я не извозчик“!
Точнее, то, что он – Владимир Ильич Ульянов, обвиняемый признавал, однако это было всё!
Вот фрагменты протокола допроса от 21 декабря 1895 года:
„Зовут меня Владимир Ильич Ульянов.
Не признаю себя виновным в принадлежности к партии социал-демократов или какой-либо партии. О существовании в настоящее время какой-либо противоправительственной партии мне ничего не известно. Противоправительственной агитацией среди рабочих не занимался. По поводу отобранных у меня по обыску и предъявляемых мне вещественных доказательств объясняю, что воззвание к рабочим и описание одной стачки на одной фабрике находились у меня случайно, взятые для прочтения у лица, имени которого не помню….
На заданный мне вопрос о знакомстве со студентом Запорожцем отвечаю, что вообще о знакомствах своих говорить не желаю, вследствие опасения компрометировать своим знакомством кого бы то ни было…
Когда я поехал за границу, я имел при себе чемодан, которого теперь у меня нет, и где я его оставил, не помню…“, и т. д.
А вот фрагмент протокола допроса от 30 марта 1986 года:
„Зовут меня Владимир Ильич Ульянов.
В квартирах рабочих на Васильевском острове, за Невской и Нарвской заставами я не бывал. Относительно предъявленных мне рукописей: 1) листок, на котором написано „Рабочее Дело“ и по рубрикам указаны разные статьи; 2) рукопись о стачке ткачей в Иваново-Вознесенске; 3) стачка в мастерской механического изготовления обуви, – отобранных по словам лиц, производящих допрос, у Анатолия Ванеева, – объясняю, что они писаны моей рукой…; фактических объяснений о рукописях под рубриками 1), 2) и 3) я представить не могу“
Безупречно!
Продумано каждое слово, как и на следующих двух допросах – 7 и 27 мая 1896 года…
7 мая Ленин тонко пытается выяснить источник сведений жандармов о деятельности „Союза“ и заявляет: „По поводу сделанного мне указания на имеющиеся против меня свидетельские показания – объясняю, что не могу дать объяснений по существу вследствие того, что мне не указаны показывающие против меня лица…“
27 мая эта линия опять выдержана: „Так как по поводу предъявленного мне на предыдущем допросе указания, что есть сведения о моих сношениях за границей с эмигрантом Плехановым, мне не сообщено, каковы эти сведения и какого рода могли быть эти сношения, то я считаю нужным объяснить, что эмигрант Плеханов проживает, как я слышал, вблизи Женевы, а я ни в Женеве, ни вблизи её не был и, следовательно, не мог иметь с ним сношений“…
Причём это ведь линия поведения после полугодичной отсидки в одиночке, которая укреплению нервов и выдержки не способствует.
Конечно, дом предварительного заключения – не шлиссельбургский каземат… Заключённого Ульянова навещали мать, специально приехавшая в Петербург, сёстры Анна и Мария, невеста – Надежда Крупская…
Конечно, Ленин имел возможность ежедневно работать (вещь в тюрьме великая!), в том числе – над материалами будущего труда „Развитие капитализма в России“.
Но тюрьма есть тюрьма.
Запорожец, например, к концу первого года заключения заболел сильным нервным расстройством, позднее обернувшимся душевной болезнью… Побаливал Ванеев – у него началась чахотка. Здесь, в стенах „предварилки“, перерезал себе горло осколком стекла инженер Костромин. Мария Ветрова, арестованная по делу Лахтинской типографии народовольцев, в стенах Петропавловской крепости облила себя керосином, подожгла и сгорела[222]222
Пролетарская революция. 1924. № 3. С. 111.
[Закрыть].
Из такой же, как и у Ленина, одиночки, его товарищ по „Союзу борьбы“ Михаил Сильвин писал невесте:
„Трудно совладать с унынием, – всё те же стены, та же грязь, тот же шум, а тут ещё погода пошла под осень, дни стали короче, хмурое небо висит сырым, душным, неприветливым покровом, дождь однообразным звуком стучит по крыше и в окна, отдаваясь в моей душе невесёлой мыслью „я тебя доканаю, я тебя доканаю“…“[223]223
Сильвин М. А. Ленин в период зарождения партии. Воспоминания. Л., 1958. С. 164.
[Закрыть]
А Ленин ведь видел те же стены и хмурое небо, слышал тот же шум дождя. Тюрьма есть тюрьма…
Выручал строгий режим, обязательная гимнастика перед сном. Уже из сибирской ссылки – в письме к матери от 7 февраля 1898 года – Ленин делился тюремным опытом с младшим братом. Дмитрий Ильич, медик-пятикурсник, 7 ноября 1897 года был арестован по делу московского „Рабочего союза“ и помещён вначале в одиночку Тверской полицейской части, затем – в „Бутырку“ и, наконец, в одиночную камеру Таганской тюрьмы[224]224
Трофимов Ж. А. Мария Александровна Ульянова. С. 113.
[Закрыть].
Мария Александровна написала сыну, что брат в тюрьме начал сдавать, и Ленин подробно инструктирует:
„Нехорошо это, что у него уже за 21/2 месяца одутловатость какая-то успела появиться. Во 1-х, соблюдает ли он диету в тюрьме? Поди, нет. А там, по-моему, это необходимо. Во 2-х, занимается ли гимнастикой? Тоже, вероятно, нет. Тоже необходимо. Я по крайней мере по своему опыту скажу, что с большим удовольствием и пользой занимался каждый день на сон грядущий гимнастикой. Разомнёшься, бывало так, что согреешься даже в самые сильные холода, когда камера выстыла вся, и спишь после этого куда лучше…“
Далее инструкция продолжается несколько забавно, и из неё видно, насколько не в обычае тогда для многих (не для Ленина) были привычные для наших дней гимнастические упражнения:
„Могу порекомендовать и довольно удобный гимнастический приём (хотя и смехотворный) – 50 земных поклонов. Я себе как раз такой урок назначал – и не смущался тем, что надзиратель, подсматривая в окошко, диву даётся, откуда это такая набожность в человеке, который ни разу не пожелал побывать в предварилкиной церкви!
Но только чтоб не меньше 50-ти подряд и чтобы не сгибая ног доставать рукой каждый раз об пол – так ему и написать…“
А в заключение советов следует ироничное: „А то ведь эти врачи большей частью рассуждать только умеют о гигиене…“[225]225
Ленин В. И. ПСС. Т. 55, с. 72.
[Закрыть]
Пришлось Ленину и ещё раз давать советы подобного рода – уже младшей сестре Марии и зятю – Марку Елизарову, которые были арестованы в ночь на 1 марта 1901 года по делу Московской организации РСДРП.
Не познакомить читателя с этими советами нельзя – они хорошо показывают подлинного Ленина, и остаётся лишь сожалеть, что при изучении истории КПСС в советских вузах студентов обязывали конспектировать ставших к тому времени историческим памятником „Друзей народа…“, а не „тюремные“ письма Ленина. Думаю, тогда Ильич представал бы перед потомками намного более интересной и живой фигурой, чем он представлялся и представляется многим.
Впрочем, о том, как и почему хрущёвско-брежневские „идеологи ЦК КПСС“ „засушивали“ Ленина будет сказано под конец книги отдельно, а сейчас – письмо в тюрьму Марии Ульяновой от 19 мая 1901 года. Ленин тогда уже жил в Мюнхене, занимаясь изданием „Искры“, и писал в Москву:
„…Как-то ты поживаешь? Надеюсь, наладила более правильные режим, который так важен в одиночке? Я Марку писал сейчас письмо и с необычайной подробностью расписывал ему, как бы лучше всего „режим“ установить: по части умственной работы особенно рекомендовал переводы и притом обратные, т. е. сначала с иностранного на русский письменно, а потом с русского перевода опять на иностранный. Я вынес из своего опыта, что это самый рациональный способ изучения языка. А по части физической усиленно рекомендовал ему, и повторяю то же тебе, гимнастику ежедневную и обтирания. В одиночке это прямо необходимо…“
И это не всё! Советы – в той ситуации жизненно необходимые советы человека, который сам пережил подобное, – продолжаются:
„Советую ещё распределить правильно занятия по имеющимся книгам так, чтобы разнообразить их: я очень хорошо помню, что перемена чтения или работы – с перевода на чтение, с письма на гимнастику, с серьёзного чтения на беллетристику – чрезвычайно много помогает… После обеда, вечерком для отдыха я помню, regelmдssig (нем. „регулярно“. – С.К.) брался за беллетристику и нигде не смаковал её так, как в тюрьме. А главное – не забывай ежедневной, обязательной гимнастики, заставляй себя проделать по нескольку десятков (без уступки!) всяких движений! Это очень важно…“
И лишь однажды в письме прорывается горькая тюремная „нота“… И она показывает, какой ценой, какими нервами давались Ленину те несомненные стойкость и бодрость духа и тела, которые он проявил в период заключения. Ленин признаётся сестре:
„Иногда ухудшение настроения – довольно-таки изменчивого (жирный курсив везде мой. – С.К.) в тюрьме – зависит просто от утомления однообразными впечатлениями или однообразной работой, и достаточно бывает переменить её, чтобы войти в норму и совладать с нервами…“[226]226
Ленин В. И. ПСС. Т. 55, с. 208–209.
[Закрыть]
Но в том же письме есть и ещё одно признание, хорошо показывающее подлинного Ленина и его духовное величие, естественно и без усилий с его стороны поднимающее его над средой. Ленин, советуя сестре, как лучше организовать свою жизнь в заключении, пишет:
„Надеюсь, что благодаря этому ты будешь хоть иногда забывать об обстановке и время (которое обыкновенно в тюрьмах летит быстро, если нет особо неблагоприятных условий) будет проходить ещё незаметнее…“
Для кого-то время тянулось, а для Ленина, оказывается, летело!
Почему?
Да потому, что оно пролетало для него в постоянной работе ума и души, не забывающих и о сохранении крепости телесной.
Кто-то с молодости, как личность, угасает, ни разу не вспыхнув…
Кто-то – тлеет.
Ленин же всегда ровно горел. И это – не избитое образное сравнение, а точное определение повседневного состояния души Ленина в любых условиях.
Задумаемся вот над чем…
Одновременно с Лениным в „доме скорби“ на Шпалерной находились десятки „политических“ – сверстников Ленина. И многие из них претендовали, тем более – по молодости, на роль вожаков, лидеров, „теоретиков“… Но кто из них мог похвалиться по выходе из заключения той горой бумаг, которую исписал в тюрьме Ленин, готовя и подпольные листовки (!), и статьи, и материалы для будущей научной работы?
Бумаг в ленинской одиночке было так много, что он с какого-то момента стал засовывать „крамольные“ листики в пухлую стопу статистических выписок, резонно полагая, что жандармам при периодических обысках камеры будет лень всю эту стопу пересматривать.
Сестра Ленина – Анна Ильинична, вспоминала, что и до тюрьмы, и после брат смеялся: „Нет такой хитрости, которой нельзя было бы перехитрить“.
Одна из удачных хитростей пришла во взрослую жизнь из детской игры в „тайны“. Ленину, как перенёсшему в прошлом воспаление лёгких (он и за границу-то ездил официально по поводу лечения и действительно лечился в санатории), выхлопотали молоко. И вот он стал – как в детстве, но уже не играя, – писать нелегальные тексты молоком между строк книг, получаемых с воли и возвращаемых обратно. Написанное проявлялось после нагревания на лампе. Наливались „чернила“ в маленькие „чернильницы“ из чёрного хлеба, которые можно было легко при необходимости проглотить. Позднее Ленин шутил, что как-то ему пришлось за день съесть шесть „чернильниц“.
А ведь для всего этого требовались самообладание, да и мужество – если бы написанные Лениным в камере тексты листовок и т. п. попали в руки следствия, могло запахнуть не предполагавшейся ссылкой, а каторгой!
Впрочем, Владимир Ульянов недаром зубрил нормы римского права, гражданского права, полицейского права, уголовного права и судопроизводства, сдавая экстерном на кандидата юридических наук! Теперь он, попав в руки политических врагов, был предупреждён и вооружён.
Жандармы это понимали, хотя и не знали ещё, насколько их подследственный опасен для строя, ими охраняемого!
Однако вообще избежать наказания Ленину, как и его товарищам по руководству „Союза борьбы“, не получалось. Несмотря на все ленинские „нет“, по русской поговорке: „На „нет“ и суда нет“ выйти, конечно же, не могло. По сравнению с „цареубийцами“-народовольцами социал-демократов наказывали, как правило, сравнительно легко, но и по головке не гладили.
Обличающие улики – хотя и немногочисленные – имелись налицо, и 20 января 1897 года было подписано „высочайшее повеление“ о высылке, а 13 февраля 1897 года всех руководителей „Союза“ осудили на разные сроки ссылки: Малченко – в Архангельскую губернию, Потресова – в Вятскую губернию, остальных – в Восточную Сибирь.
В России за почти полтора года сидения Ленина в тюрьме произошло немало важных событий – радостных и не очень…
18 мая 1896 года в Москве – во время торжеств по случаю коронации императора Николая II, на Ходынском поле в давке при раздаче „царёвых подарков“ погибли тысячи москвичей. Царь в тот вечер был на балу во французском посольстве. Отменить „августейшие“ танцульки нельзя было никак – французский посол выписал из Франции тысячи быстро вянущих роз… Впрочем, ещё важнее было то, что Россия всё более подсаживалась на „иглу“ французских займов, а с кредиторами надо вести себя соответственно. После этого Николая начали – пока втихомолку – называть в России „Кровавым“.
22 мая 1896 года в Москве был подписан союзный договор России с дряхлеющим Китаем против Японии, и тем заложена основа будущей авантюры „Желтороссии“ и позора русско-японской войны 1904–1905 годов.
В 1896 году прошли крупные стачки в Петербурге, Орехово-Зуеве, Екатеринославе (ныне – Днепропетровск)…
3 января 1897 года в рамках денежной реформы министра финансов Витте был обнародован закон о введении золотого обращения, обеспечивший перетекание потоков русского золота на Запад.
Но были ведь и другие события!
В 1896 году открылось Московское инженерное училище Министерства путей сообщения (с 1913 года – Московский институт инженеров железнодорожного транспорта).
Александр Степанович Попов (1859–1905) усовершенствовал изобретённый им в 1895 году приёмник и весной 1897 года установил радиотелеграфную связь крейсера „Россия“ с крейсером „Африка“. Расстояние между кораблями с настолько географически далёкими названиями составляло всего 640 метров, но это было впервые!
Впервые в мире!
Впрочем, царя Николая всё это интересовало мало, а точнее – не интересовало вовсе. Лишь после Октябрьской революции Ленин активно поддержит работы однофамильца ленинского соратника В. Д. Бонч-Бруевича – крупнейшего советского радиотехника М. А. Бонч-Бруевича, основателя Нижегородской радиолаборатории, радиотехнического центра мирового класса.
В дни, когда Ленин писал молочными „чернилами“ нелегальные тексты, Аристарх Аполлонович Белопольский (1854–1934), выдающийся русский и советский астроном и астрофизик, открыл колебания лучевых скоростей у переменных звёзд… За его исследования Парижская Академия наук присудила ему в 1908 году золотую медаль им. Жансена и премию Лаланда в 1918 году. Вся научная жизнь Белопольского была связана с Пулковской обсерваторией, с Пулково, где он и скончался.
Алексей Николаевич Бах (1857–1946), будущий основатель советской школы биохимиков, в начале 1897 года сформулировал перекисную теорию процессов медленного окисления. Правда, бывший народоволец Бах работал тогда в Швейцарии, поскольку в 1885 году ему пришлось эмигрировать. Вернулся он на родину в 1917 году, чтобы стать основателем Физико-химического института и Института биохимии АН СССР.
17 октября 1896 года скандальным провалом закончилась премьера чеховской „Чайки“, поставленной на сцене Александринского театра (лишь через два года она триумфально ознаменует рождение Московского художественного театра).
Ленин сидел на Шпалерной, а здесь же, в Петербурге, почти рядом, шли работы по созданию Русского музея, открытого в 1898 году в Михайловском дворце.
Да. разной, очень разной была жизнь царской России… И что-то в те годы в исторической перспективе отживало, хотя и было на виду, блестело золотым шитьём, горело огнём бриллиантов… А что-то, пока неуловимое, только зарождалось, чтобы заблистать силой русского ума и русского таланта уже в России Ленина.
Но в конце XIX века контуры России ХХ века были ещё неясны, зато вполне ясно обрисовалась на ближайшие три года судьба Ленина и его товарищей по „Союзу борьбы“…
В разные дальние углы Сибири должны были ехать Запорожец, Ванеев, Сильвин, Старков… Мартова, как еврея, загнали в самый северный пункт – в Туруханск, куда в 10-е годы ХХ века сослали Сталина. Эти края были отделены от мира топями и болотами, и всё время ссылки связь с Мартовым поддерживалась лишь письменно.
Ульянову и Кржижановскому, получившим три года под гласный надзор полиции, местом ссылки был назначен Минусинский округ Енисейской губернии.
Заболевшего в тюрьме Запорожца временно отдали на поруки родителям, он находился под гласным надзором полиции и в 1905 году, неизлечимо душевнобольной, умер от туберкулёза лёгких – 32 лет от роду.
Для Ванеева, умершего в ссылке тоже от туберкулёза, земля Сибири стала могилой. Остальные выжили и все, кроме Малченко и Старкова, продолжили революционную работу.
Впрочем, ничего этого не знали те семеро, что пришли в петербургскую фотографию „Везенберг и Ко“ сняться перед отъездом туда, „куда Макар телят не гонял“…
Осуждённым было разрешено пробыть перед отправкой в ссылку три дня в столице в семьях: оказались успешными хлопоты матери Мартова перед её знакомым – директором департамента полиции Зволянским. Времени хватило и на два долгих вечерних собрания, и на фотосъёмку.
Сейчас это фото знаменито, оно воспроизводится во всех иллюстрированных изданиях о Ленине, и оно действительно выразительно. Но особенно бросается в глаза лицо Ленина. Он и вообще-то редко в молодости на фото улыбается, а тут сосредоточен донельзя – год с лишним одиночки если не ломает, то закаляет.
Вот он и закалился.
И этот его взгляд, зафиксированный фотокамерой в окружении друзей, ничего хорошего врагам не сулил.
И как иначе?
17 февраля 1897 года Ленин выехал из Петербурга в ссылку. Уже его собственная мать выхлопотала сыну разрешение ехать в Сибирь за свой счёт – по проходному свидетельству в распоряжение иркутского генерал-губернатора, а не по этапу. Это было и быстрее, и, главное, неизмеримо удобнее: камеры пересыльных тюрем – не лучшее место ночлега для путешественника.
Сделав разрешённую ему на три дня остановку в Москве, Ленин 22 февраля 1897 года выехал в Красноярск и вечером 8 мая прибыл в село Шушенское Минусинского округа Енисейской губернии.
В этом, удалённом тогда от железной дороги более чем на 600 вёрст, селе в 30—50-е годы XIX века жили ссыльные декабристы 1825 года, здесь же позднее отбывал ссылку знаменитый Михаил Буташевич-Петрашевский (1821–1866). Иными словами – свято место пусто не бывает, и теперь здесь предстояло жить три года „декабристу“ 1895 года Ульянову.
О жизни Ленина и его молодой жены Надежды Крупской, приехавшей к нему в ссылку с матерью, в советское время и написано было немало, и знали об этой жизни, все, собственно, советские люди.
Сегодня молодые ребята в России стараниями ненавистников Ленина (что, вообще-то, тождественно ненависти к России), не очень-то твёрдо знают, кто такой Ленин вообще. Тем не менее, на годах ссылки Ленина в Шушенском мы долго останавливаться не будем, хотя о них можно написать отдельную документальную и вполне интересную книгу.
Можно было бы, к слову, написать и роман, содержащий, кроме прочего, историю романтической любви.
В своём чувстве к хрупкой, но с роскошной русой косой, Наденьке Крупской, соратнице по „Союзу борьбы“, Ленин признался, сидя в тюрьме, – в одном из своих „молочных“ писем. Рано осиротевшая, избранница Владимира Ильича родилась в Петербурге в семье революционно настроенного интеллигента Константина Игнатьевича Крупского. Свои позднейшие записки „Моя жизнь“ Крупская начала так:
„Я родилась в 1869 году. Родители хотя и были дворяне про происхождению, но не было у них ни кола, ни двора, и когда они поженились, то бывало нередко так, что приходилось занимать двугривенный, чтобы купить еды.
Мать воспитывалась на казённый счет в институте, была круглой сиротой и прямо со школьной скамьи пошла в гувернантки.
У отца родители умерли рано, и он воспитывался в корпусе и военном училище, откуда вышел офицером. Отец всегда много читал… Он умер, когда мне было 14 лет…“
Отец Крупской был честным и справедливым человеком, и, получив место уездного начальника в русской Польше, вскоре по доносу был уволен, судился, но был оправдан сенатом лишь незадолго до смерти. Жизнь, что называется, особо не задалась – с житейской точки зрения, но жили муж и жена Крупские дружно и друг с другом, и с дочерью. После смерти отца мать и дочь уже не расставались до смерти матери.
В 1890 году Надежда вступила в студенческий марксистский кружок, а затем – в группу Михаила Бруснева (1864–1937), создателя одной из первых российских социал-демократических организаций, куда входило до 20 рабочих кружков.
Окончивший в 1891 году столичную „Техноложку“ – Технологический институт, Бруснев был в своё время личностью знаменитой, яркой и боевой. Во время похорон публициста И. В. Шелгунова он организовал первую в России маёвку, успешно объединял кружки в Москве, Туле, Нижнем Новгороде, вёл борьбу с народовольческими идеями, сотрудничал с группой Плеханова.
В апреле 1892 года Бруснева арестовали. Приговор для социал-демократа оказался суровым, и после нескольких лет одиночного заключения и десятилетней ссылки Бруснев от активной политической деятельности отошёл. Не исключаю, что именно пример расправы с ним способствовал решению Ленина создавать основную организационную базу партии за рубежом.
Вне сомнений, Крупская испытывала сильное влияние Бруснева – он умел увлечь молодых, и арест старшего товарища её от революции не оттолкнул. С 1891 года Крупская работала в вечерне-воскресной Смоленской школе для рабочих за Нарвской заставой, а в 1898 году была арестована и осуждена по делу ленинского „Союза“ – на три года ссылки в Уфимскую губернию. Но сразу же стала хлопотать о замене места ссылки на Шушенское, поскольку Ленин просил приехать к нему и стать его женой.
Крупская ответила: „Ну, что ж, женой, так женой“… Потом над этим полушутливым ответом оба не раз смеялись.
Надежда Константиновна приехала в Шушенское с матерью Елизаветой Васильевной, в начале мая 1898 года, и тут со свадьбой вышла заминка. Крупской было поставлено условие: или немедленное замужество, или отправка обратно в Уфу. Однако для венчания требовался так называемый статейный список ссыльного, а „список“ Ленина затерялся. Ещё до приезда будущей жены Ленин писал 7 февраля 1898 года матери:
„Анюта (старшая сестра. – С.К.) спрашивает – когда свадьба и даже кого „приглашаем“?! Какая быстрая! Сначала надо ещё Надежде Константиновне приехать, затем на женитьбу надо разрешение начальства – мы ведь люди совсем бесправные. Вот тут и „приглашай“!..“[227]227
Ленин В. И. ПСС. Т. 55, с. 73.
[Закрыть]
К счастью, всё плохое имеет не только начало, но и конец – список нашёлся, и 10 июля сыграли скромную свадьбу. И жизнь пошла, вообще-то, неплохая, да и местность оказалась вполне здоровой.
Сразу по приезде – 10 мая 1898 года Крупская написала будущей свекрови письмо, начинавшееся бодро:
„Дорогая Марья Александровна! Добрались мы до Шушенского, и я исполняю своё обещание – написать, как выглядит Володя. По-моему, он ужасно поздоровел, и вид у него блестящий сравнительно с тем, какой был в Питере. Одна здешняя обитательница полька (жена ссыльного И. Л. Проминского. – С.К.) говорит: „пан Ульянов всегда весел“. Увлекается он страшно охотой, да и вообще тут все завзятые охотники, так что скоро, надо думать, буду высматривать всяких уток, чирков и т. п. зверей…“[228]228
Ленин В. И. ПСС. Т. 55, с. 390.
[Закрыть]
И через тридцать лет Крупская вспоминала:
„Так живо встаёт перед глазами то время первобытной цельности и радостности существования. Всё какое-то первобытное – природа, щавель, грибы, охота, коньки, тесный, близкий круг товарищей – ездили на праздники в Минусинск, совместные прогулки, пение, совместное какое-то наивное веселье, дома – мама, домашнее первобытное хозяйство, полунатуральное, наша жизнь – совместная работа, одни и те же переживания, реакции: получили Бернштейна, возмущаемся, негодуем и т. д.“[229]229
Славные большевички. М., 1958. С. 157.
[Закрыть]
Крупская достаточно часто писала и свекрови, и обеим золовкам, и письма Крупской из ссылки не просто интересны и полны чисто „крупского“ мягкого юмора. Именно они рисуют картину жизни в Шушенском наиболее полно и достоверно, а при этом рисуют ярко, с многими деталями, включая привязанность к Ленину его охотничьей собаки Дженни и т. д.
Сама Крупская в одном из писем – от 14 октября 1898 года, признавалась, что „Володя всегда удивляется, где это у меня материал берётся для длинных писем, но он в своих письмах пишет только о вещах, имеющих общечеловеческий интерес, а я пишу о всякой пустяковине“…
Вот благодаря этой „пустяковине“ мы и имеем возможность хорошо представить себе ульяновское житьё-бытьё в шушенском захолустье.
Это житьё было не всегда простым, но всегда дружным, с готовностью и Ленина, и Крупской, и тёщи весело и беззлобно подтрунить как над житейскими казусами, так и друг над другом.
Впрочем, „первобытные“ радости были всё же лишь разрядкой, особенно для Ленина. Все три года ссылки в Шушенском были заполнены прежде всего работой. Ленин тогда написал ряд статей и трудов, но выделяется здесь, конечно же, капитальный труд „Развитие капитализма в России“. Это фундаментальное исследование „потянуло“ бы по нынешним временам не на одну докторскую диссертацию и потребовало от автора огромных затрат времени и энергии. Без всякого Интернета Ленин обработал и проанализировал гору материала. В книге только упоминается и цитируется более 500 различных источников: книг, сборников, исследований, обзоров, статей, а фактическое число использованных источников было ещё больше.
„Развитие капитализма“ вышло в марте 1899 года в Петербурге в издательстве М. И. Водовозовой под псевдонимом „Владимир Ильин“ тиражом в 2 400 экземпляров и быстро разошлась по цене в 2 рубля 50 копеек за экземпляр.
До Ленина книга дошла в мае 1899 года, когда до окончания его ссылки оставалось чуть более полугода.
С бытовой стороны жизнь в Шушенском была устроена так, что не будет преувеличением сказать: ссылка пошла Ильичу на пользу. Он окреп, отъелся – поскольку пища была простая, но здоровая, много гулял, купался, охотился. А регулярная работа над книгами и статьями вводила режим дня в строгие рамки, что тоже было неплохо.
Но ошибётся тот, кто скажет – а сейчас хватает и таких, что царизм-де устроил Ленину что-то вроде трёхлетнего курорта. Но, как говаривали позднее: „Лучше Северный Кавказ, чем Южный Сахалин“, и Енисейская губерния в числе курортных зон тоже не числилась. Далеко не все ссыльные с этого „курорта“ возвращались!
А Ленин жил в Шушенском здоровой жизнью потому, что он всегда жил здоровой жизнью – и тогда, когда к тому была возможность, и даже тогда, когда возможности к тому были крайне ограниченными, как вот в тюрьме, например.
В отличие от многих своих „интеллигентных“ современников он любил физическую активность и тем более охотно поддерживал спортивную форму, что понимал: хорошая форма – основа высокой работоспособности. В письме Марии-„Маняше“, писанном 24 декабря 1894 года из Петербурга в Москву, старший брат мягко, но вполне определённо выговаривал сестре:
„Основательно ли гуляешь теперь? Вероятно, нет. Почему бы тебе не кататься на коньках? Ты скажешь опять: „скучно“. Да ведь нельзя доводить себя до такой слабости: „весёлого“ тут ещё меньше. Надо себя заставить“[230]230
Ленин В. И. ПСС. Т. 55, с. 6.
[Закрыть].
А в одном из первых писем матери и сестре Анне из Шушенского он 25 мая 1897 года сообщал:
„Живу я… недурно, усиленно занимаюсь охотой, перезнакомился с местными охотниками и езжу с ними охотиться. Начал купаться (в мае в Сибири! – С.К.) – пока ещё приходится ходить довольно далеко, версты 21/2, а потом можно будет поближе, версты 11/2. Но для меня все такие расстояния ничего не значат, потому что я, и помимо охоты и купанья, трачу большую часть времени на прогулки. Скучаю только по газетам…“[231]231
Ленин В. И. ПСС. Т. 55, с. 39.
[Закрыть]
Здесь всё ясно – после „одиночки“ на Шпалерной, после напряжённых последних лет нелегальной работы, можно на время и расслабиться. Но уже вскоре были получены газеты и книги, и час „потех“ уступил место времени дел…
Ленину нигде и никогда не было скучно. Мало того, что он умел занять себя, причём – не занятием ради занятия, а большой и важной работой, он ведь всегда имел в своём распоряжении такого содержательного и глубокого собеседника, как Владимир Ульянов.
И поговорить им всегда было о чём.
Было о чём и подумать – посреди енисейских просторов…
Но человек – существо общественное, и хорошо, когда есть с кем перемолвиться словом. Как говорится: одиночество – хорошая вещь, особенно когда об этом есть кому сказать… До приезда Крупских „общение“ Ленина ограничивалось – кроме обычных житейских контактов с местными жителями – ссыльным рабочим-финном Оскаром Энбергом, который был человеком неплохим, но, увы, не чуждым рюмки… Общался Ленин ещё и со ссыльным же семейным поляком Проминским с женой Доминикой и шестью детьми.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?