Читать книгу "Удивительное путешествие и необычные деяния мистера Сайфера"

– Не стану отрицать ценность палеолитической конверсии, – мягкой улыбкой отвечал Сиззи. – Но в результате всё равно получается движение вперёд, даже если не всегда оно было изначальной целью. – Он украдкой достал пузырёк, из которого теперь вместо весёлого перестука бензойных колец звенела гнетущая тишина, – так ли уж важны причины. Что есть, то есть, и лучше это использовать, и получать преимущества, а не делать два шага вперёд к космосу и шаг назад к религиозному мракобесию.

– И ещё шаг влево к диктатуре юристов и коммивояжёров.

– Да, поэтому я за реальный подход к миру, скажем, построить атомную электростанцию – это хорошо, потому что она даёт энергию, а присягать звёздчатому полотнищу просто бессмысленно… – убирая в карман опустевший пузырёк, Сиззи поглядел в окно и неожиданно осознал, что они уже несколько минут стоят на парковке закусочной. – А почему вместо нашего движения вперёд я вижу перед собой идиотски радостную вывеску, которая сулит воплощение худших кошмаров кулинарного критика?

– Решил законопослушно последовать совету шерифа и отведать знаменитого пеканового пирога.

– Пеканового? – Сиззи выбрался из машины, критически оглядел заведение и обратился к спутнику, опираясь на крышу автомобиля. – Разве не яблочный пирог символ величия и свободы этой страны? Я думал, так повелось с тех самых пор, когда Бен Франклин впервые изжарил пирог с помощью молнии.

– Ты путаешь, – Адамсова улыбка широко засверкала над доджевой крышей, – Франклин изобрёл молнию, вдохновившись пирогом, который, по слухам, подавали на собраниях его масонской ложи, где этот потаённый рецепт передавался изустно от самого Джона Ди.

– Чего только эти масоны не придумают, – ответная улыбка была устала, – что ж, давай отведаем кулинарных изысков Юга под блестящими буквами инертного газа, понадеявшись, что в местных пирогах нет какой-нибудь затейливой масонской отравы, – тяжёлой походкой Сиззи направился к стеклянным дверям.

Это заведение отличалось от предыдущей их забегаловки меньшей засаленностью повара и распущенностью застоечной блондинки, дополняемыми большей респектабельностью публики. Зал был полон, вынуждая путешественников расположиться на высоких стульях за стойкой, между развязным долговязым школьником, занятым неловким флиртом с завитой официанткой, и жизнерадостного вида толстяком, чей сектор стойки был заполнен поистине раблезианским количеством разнокалиберных тарелок, чашек, сахарниц, обильно разноображенных стайкой салфеток и небольшой популяцией ножей и вилок. Коротким взглядом пробежав по сторонам, Адамс деловито принялся рассматривать меню с видом доморощенного ценителя искусства, случайно забредшего в Прадо. Спутник же его, заняв предоставленный ему по левую от толстяка руку барный трон, принялся понуро на нём крутиться, словно обиженный ребёнок.

– Загляни в меню, здесь обещают недурно накормить, – Адамс ткнул соседа локтем в бок.

Нехотя Сиззи взял разноцветный испещрённый названиями, картинками и цифрами лист, и глаза его вяло забегали по строчкам, после каждой украдкой, цепко и много живее скашиваясь вправо, наблюдая, как руки толстяка неожиданно проворно снуют в лабиринте блюд и приборов.

– Такой роскошный выбор… Я теряюсь, – Сиззи выглядел решительно незаинтересованным. – Готов положиться на твой вкус, приятель. Только не предавайся гастрономическому фанатизму, аппетит у меня не чета твоему волчьему.

Кеннет завладел вниманием миловидной блондинки, заказывая многое себе и немногое спутнику, не забывая обменяться с барышней улыбками и взглядами; глаза Френсиса бесцельно блуждали по залу и посетителям, ни на чём не задерживаясь; толстяк невозмутимо продолжал пиршество; длинный юноша всеми силами старался одолеть соседа справа в борьбе за внимание официантки.

– Посмотри только, – заговорщицки наклонился Сиззи к адамсову уху, – здоровяк справа одновременно проворен и грузен, и еды перед ним сказочно много, появляется она тоже словно по волшебству, будто в романе Кафки.

– Кафка? – переспросил Адамс и наполнил их чашки из поданного кофейника. – Еврейский парень, который писал про Гойю и Оппенгеймера?

– Австрийский парень, из Праги, который писал про Америку и больших насекомых.

– Австрийский? – отправил в рот горсть картофеля. – Разве Прага не возле Варшавы?

– Нет, это в Чехии.

– Всё равно не Австрия, – пожал плечами, отпивая из чашки.

– Была в незапамятные времена, лет сорок назад, – Сиззи приник к своей.

– Что ж, люблю старинных авторов, – с лёгкостью нож вошёл в дымящийся гамбургер, захрустев листом салата. – Значит, он писал про пиры и незаметную подачу блюд?

– Про это тоже, если они полны абсурдом и безысходностью.

– Пожалуй, – Адамс схватил зубами луковое кольцо, – я предпочитаю пиры, полные веселья и удовольствий. Кажется, один итальянский писатель даже от этого умер. А по мне, так нормальный здоровяк, ест вполне здравомысленно, отчаяния безысходности я тоже не наблюдаю.

Словно выжидая удобного момента, толстяк повернулся к ним аккурат в конце диалога, придвинув к Сиззи поближе сразу несколько тарелок, и, поймав его усталый взгляд, заговорил с отеческой заботой:

– Парень, да на тебе лица нет, бледный, будто только что с Юкона приехал, тебе стоит подкрепиться, ей-богу, угощайся, возьми…

– Спасибо, это очень любезно, – толстяк был прерван резко контрастирующей с его простоватой речью учтивостью, – я польщён, и, не сомневайтесь, в высшей степени благодарен, – Сиззи отхлебнул кофе, пряча взгляд в чашке, – однако я не думаю, что…

– Давай, приятель, не стесняйся, я своих сил не рассчитал, я уж не тот едок, что прежде, а угостить усталых путников всегда благое дело.

– Вновь благодарю, – тон Сиззи стал настолько официальным, что это можно было принять за издёвку, – но право же, вряд ли это будет удобно…

Вместо дальнейших аргументов кафкианский гурман придвинул к нему тарелку с намазанными мягким сыром бейглами и посмотрел в лицо Сиззи такими детски-просящими глазами, что тот послушно взял закуску, а Адамс протянул над тарелкой руку, сопровождая жест улыбкой такой же широкой, как его ладонь:

– Кеннет Адамс, приятно познакомиться! Позволите и мне полакомиться?

– Бёрл Поллит, – мужчина энергично пожал предложенную руку. – Я почти настаиваю, Кен, а то твой приятель заставляет меня грустить, а я ведь чертовски жизнерадостный, – и он потрепал Сиззи по плечу, получив в ответ гримасу в равной степени недовольную и незамеченную.

– Не суди строго, Бёрл, парень утомился, путь был неблизкий, а у него нет военной закалки, как у меня.

– Корея?

– Это я просто красуюсь, – засмеялся Адамс и подмигнул официантке, – в Корее я был, но военной закалкой это едва ли назовёшь – служил радистом на флотской базе. Вроде барышни-телефонистки, только с казарменным юмором и кричащими офицерами. Настоящей пальбы и не видел, сам стрелял только в тире да пару раз с вышек издалека видел бомбардировки. С одной стороны, обидно слегка, что настоящей войны и не видал, а с другой, хорошо, что не пришлось испытать того, что было раньше у ребят в Европе да на Тихом океане.

– Ты это чертовски верно говоришь! Та война, что была у нас в Европе – большой опыт, ей-богу, такой опыт, что на несколько жизней хватит. Но лучше прожить без него. Всё равно такое только на войне и может пригодиться. И почему-то совсем не отучает людей воевать снова. – Толстяк принялся поглощать куриные крылышки, закусывая морковным салатом. – Но служба всё равно закаляет и дисциплинирует, а то посмотрите, куда наша молодёжь катится… Зато вам в Корее хоть тепло было, не то что у нас в Арденнах, дьявольский холод, и со снабжением так плохо, будто мы в армии русских – большой удачей было разбавить галеты хоть какими-нибудь консервами, – толстые пальцы проворно отрезали тонкий ломоть стейка. А когда парни-радисты тянули провода и нашли кроличью нору под снегом, у нашего повара праздник был, будто ему доставили полные погреба трюфелей, сильфия и марианских вин. – Адамс был самым прилежным слушателем и жевал бейгл с примерным аппетитом, спутник его проделывал то же куда более понуро. – Уж он расстарался, я и представить не мог, сколько всего можно сделать из кролика и горстки овощей. – Стейк в руках Поллита незаметно сменился ложкой вальдорфа. – Славный парень был этот повар, Барт Скаппи, а погиб пятого мая, да как нелепо!

– Неужели отравился? – криво улыбнулся Сиззи.

– Ещё хуже, ей-богу! Лора, – позвал Бёрл блондинку, – принеси-ка мне ещё цыплёнка и… Что будете, ребята? Ещё чизбургер и пару кофе. Даа, сколько уж он ребят накормил, старина Скаппи, сперва на флоте в арктических конвоях, потом в Северной Африке и Италии, потом уж в Европе после Оверлорда – спасибо, Лора, да, оставь кофейник, – а погиб при взрыве котла в гарнизонной кухне недалеко от самого Берлина. Вот уж ирония судьбы. Но на войне ведь чего только не бывает.

– Прям сюжет древнегреческой трагедии.

– Да ладно, парень, что там у этих греков! – Поллит дожёвывал картошку, жадными глазами посматривая на выносимое из кухни дымящееся блюдо. – Не осилили они большего, чем всякие фрейдистские истории. Да у них и мир был попроще: ни тебе банков, ни биржевых крахов, ни трижды перезаложенных домов, ни коммунистов в Восточной Европе. Живи да радуйся, жуй маслины, пей рецину, – он не глядя принялся разделывать поданного цыплёнка, – развлекайся с гетерами. Откуда ж им сочинять драму, как у нашего Стейнбека. Когда вроде и клерк банковский не хочет забирать дом за долги у разорённого фермера, потому как он что – всё одно что тикерный аппарат, отбивает в бумаге указания начальства. А начальник его отдела тоже вроде и ни при чём, тоже только делает свою работу. А его босс из Оклахома-Сити не виноват, потому что таков закон. И вот такая выходит чертовщина, что никто не хочет выгонять с земли бедных Джоудов, и все-то их жалеют, и все сострадают, а поделать будто ничего и нельзя. Вот вам сюжет для драмы.

– Но ведь правда таков закон, – задумчиво ответил Адамс, разрезая свой чизбургер, – если не дать банку забрать принадлежащее ему имущество, это тоже вроде как грабёж получается.

– К чёрту такие законы, – огрызнулся Сиззи, – если они позволяют забирать последнее у тех, кто и так в конце обнищал, позволяют делать деньги, за которыми нет ничего реального, только за счёт пустых спекуляций. Для чего законы, которые позволяют богатым только богатеть, бедным – только нищать ещё больше? Законы, по которым земля стоит необработанной, а люди мрут от голода?

– Я не знаю, приятель, – Адамс развёл руками, не выпуская сэндвич, – но не с неба же они свалились, кто-то и зачем-то же их придумал. Только не смотри на меня такими глазами, будто это я их придумал!

– Конечно, кто-то придумал, только плохо придумал, и надо это всё изменить.

– Хочешь переделать мир, – ответ был насмешлив, – накормить всех голодных, приютить всех бездомных, установить равенство и братство?

– Нет, просто говорю, что существующая система не разумна, и её надо менять. Конечно, если мы хотим увеличивать благосостояние и уровень жизни, а не выживать тяжким трудом в двадцатом веке, со всеми нашими достижениями и технологиями.

– Тогда на следующих выборах голосуй за другую партию.

– Обязательно, но для того, чтобы изменить сложившееся положение вещей, я думаю, сперва должны быть признаны недостатки существующего.

– Тише, ребята, не ссорьтесь, – умиротворительно зарокотал Поллит, отрываясь от тарелки глазурованных пончиков, – я хоть человек и не учёный, простой, не то, что вы, янки из новоанглийских университетов, а всё-таки попробую ответить, почему эти недостатки не осознаются или не признаются. А недостатки есть, ей-богу, есть, это ты верно говоришь, парень. Но если сперва признать, что банк не прав, отбирая у Джоуда землю, потом придётся признать, что и все законы в этой области – паршивые законы. А дальше что? Лора, будь добра, принеси мне пива. А вслед за этим придётся признать, что законы эти кто-то сочинил, и этот кто-то, значит, тоже неумеха. Ну ладно, может, давно сочинил, времена меняются, но кто-то же должен и за этим следить? Значит, у нас плохие прокуроры, плохая юстиция. А дальше?

– Я заинтригован, – поддразнил Сиззи.

– Дальше этак окажется, что и конгресс, и сенат, и правительство у нас тоже… не самые лучшие. А если продолжить, так можно подумать, что у нас и президент никуда не годится. Видит бог, не при коммунистах живём, думать у нас всё можно, даже плохо про президента. Да вот только тогда выходит, что те миллионы американцев, которые создали всю эту систему, начиная от своего городского совета, до самого Айка и апостола его Никсона, получаются порядочными идиотами.

– Признание проблемы – первый шаг к её решению, – усмехнулся Адамс, – так, кажется, говорят у почтенных масонов от алкоголизма.

– И с ними сложно не согласиться, – кивнул Бёрл, отпивая из пинтового стакана, – эти ребята знают толк в проблемах. Да вот только никто не хочет признавать себя дураком. Каждый ведь мнит себя умником, да ещё и других хочет учить, да всем указывать. Одному-другому можно ещё втолковать, объяснить, в чём он не прав. Но когда такие собираются в стаи, сознание собственной правоты каждого в отдельности суммируется в «общественное мнение», которое им тем более дорого, что оно вроде как каждого делает умным да славным. А я никогда не слыхал, чтобы такая прорва людей вдруг признала себя в чём-то не правой. А вот наоборот бывает.

– И что же делать? – Сиззи допил свой кофе и принялся за Адамсову чашку.

– А ничего не делать, – Поллит закусил пиво невесть откуда взявшимися орешками, – наверное, это что-то вроде эволюции: не может рыба сразу взлететь, ей сперва надо поползать на плавниках, обрасти лапами, отрастить лёгкие, всякие когти и что там у них ещё должно быть, я в этих новомодных теориях не большой знаток. Так, наверное, и здесь: не выходят сразу хорошие законы да умный конгресс, надо сначала и банковский крах пережить, и Гитлера с коммунистами.

– Пусть так, но теперь ведь можно ускорить процесс, не слепыми котятами тыкаться.

– Думаю, можно, – орешки незаметно сменились джерки, – только помощь будет небольшая, как селекционер отбирает росток получше, тут сорнячок выполет, там прививку сделает, улучшает свой сад потихоньку, но не может тропический лес заменить соснами. А всё равно, время нынче славное, как войну осилили: ни тебе чумы, ни голода, ни инквизиций, автомобиль у каждого, еды вдоволь, живи да радуйся и не воюй с мельницами, раз не можешь их победить.

– Аминь, Бёрл! – растекающийся улыбкой Адамс звонко столкнул бокалы с гедонистическим проповедником эволюции.

– А куда вы путь держите, ведь не проповедовать же всякие революционные идеи? А на курортников вы, ребята, не похожи, ей-богу.

– Я еду к армейскому приятелю погостить, а Фрэнки – антиквар, собиратель и ценитель искусства.

– Ну, не столько ценитель, как… – Сиззи не успел начать, как был прерван Поллитом.

– Антиквар? Чёрт возьми, да тебе непременно надо заехать к моему кузену Брику, тут недалеко, сразу за рекой, поворот от шоссе к Вудбину, большое старомодное ранчо, ни за что не пропустите. Ей-богу, не сыскать такого любителя древностей, как старина Брик, чего только нет у него: и картины, и разные статуи, и какие-то гобелены, а уж всяких штуковин времён Гражданской войны – так просто пруд пруди, весь дом ими завалил. Я уж ему говорю – ты или продай что-то из этого, а нет, так разложи аккуратно. Или уж музей сделай, пусть окрестные ребятишки ума-разума набираются. Он вроде кивает согласно, а всё одно опять что-то в дом тащит.

Поллит жестом попросил ещё пива и продолжил, словно забыв об антиквариате и своём кузене:

– А вы, значит, с севера? Вы, ребята, конечно, не помните, а я вот в молодости бывал в Чикаго, Детройте да Нью-Йорке, так, ей-богу, всё равно как на войне побывал: что ни день, то убийства, то стреляют эти гангстеры друг друга, то режут, то в Гудзоне топят, и даже на улицах стреляли, средь бела дня, ничего святого не было. По мне, так пусть друг с другом воюют, хоть пока всех не перебьют, да только чего ж прохожим-то под пули попадать? А сегодня по радио и говорят, что в Нью-Йорке убили очередного их бандитского начальника. И, говорят, что убийцу как только могут ищут, федералы все с ног сбились, весь город в агентах да полицейских. – Он сделал добрый глоток пива, через край бокала посматривая на собеседников; Адамс безмятежно улыбался, Сиззи при очередном за день напоминании о событии в Большом Яблоке заметно скривился. – А я вот чего думаю: может, и правильно, что мафиози этого убили, вряд ли он был хорошим человеком, да вот после таких случаев большая стрельба раньше и начиналась. А вот теперь достанут этого неуловимца сами бандиты – может, и без лишней крови обойдётся. Но по закону он не ответит. А возьмут его федералы – и кровь будет, и парню достанется, хотя ему федералы вроде и благодарны должны быть. Так что правильно вы выбрали время для поездки на юг, тут поспокойнее будет.

– Может быть, сами федералы и убрали того мафиози, как в тридцатые бывало, – пожал плечами Сиззи, наливая себе кофе, – а теперь суетятся, красуются перед газетчиками. Может, ещё и денег под это дело получить сумеют. Идеальный план.

– А то ещё выдадут мафиозным мстителям какого-нибудь несчастного парнишку, чтоб избежать гангстерских войн, и концы в воду… – добавил Адамс задумчиво. – А, едва не забыл! Мы не просто так ведь сюда заехали, Бёрл.

– В самом деле?

– Конечно, мы намеревались отведать знаменитого местного пеканового пирога, а теперь ещё подкрепим это вашей гедонистической жизненной философией.

– Тогда вы в правильном месте, лучшего пирога во всей Джорджии не найти, клянусь причастием! Такой пирог в старину блюзмены покупали в полночь на перекрёстках. Лора, неси нам пирог! Самый большой и румяный, чтоб был похож на меня.

– А мы всё думали, что пирог – молниеносно-масонское изобретение, – вяло бросил Сиззи через левое плечо.

Пока блондинка выносила блюдо с пирогом с приличествующим случаю волнительным трепетом, Поллит и Адамс с двух сторон проворно расчистили перед Сиззи на стойке соответствующее царскому статусу блюда место, подобострастно обрамив его стаканами и тарелками, приборы выжидательно застыли в нетерпеливых руках. Повинуясь общему движению, Сиззи тоже взялся за нож и вилку. Пирог приближался, как шумерское божество, выходящее на свой священный путь к воротам, непреклонный, как Джаггернаут, неприлично лучащийся своей неуместной материальностью аромата в мире фальшивых чувств, солярный символ высшей способности возвращать в детство, даря те же ощущения оптимизма, уюта и семейной связи, что были у тебя в детстве за рождественским столом или на дне рождения любимого дедушки, когда дружны все и дружелюбны, и всего вдоволь, и так всё вкусно; глаза, смотрящие на него, расширялись, словно предвкушая некое чувственное откровение, приборы едва заметно дрожали в цепких пальцах, и зрачки им вторили; а он всё продолжал путешествие на руках своей преданной жрицы, добродушно одаряя почитателей румяной круглостью и сладким запахом.

Вот божество водружено на своё место, окружено адептами, вкушает фимиам их восторгов, а они слегка наклоняются к нему, боязливо, чтоб не разрушить торжественность момента. Ещё секунда… и вот всё волшебство предвкушения разрушено безжалостной вилкой толстяка Поллита, по-хозяйски приступившего к разделке десерта.

– Снимаю свои возражения насчёт яблочного пирога, – заметно веселее заговорил Сиззи, прожёвывая кусок лакомства. – Отныне вершиной американского десертостроения нарекается это пекановое чудо.

– Это верно, приятель, – Поллит отечески потрепал его по плечу, – вот и ты развеселился, а то сидишь затравленный, будто волк на охоте.

И Бёрл заливисто рассмеялся собственной шутке, украдкой поглядывая на собеседника.

– Вы, ребята, здесь собираетесь встать на ночлег? – продолжал он радушно. – А то время уже не раннее. Если у вас срочных дел нет, может, сразу поехать к кузену Брику, места у него всем хватит. Он, конечно, разворчится, что без приглашения, что ему и угостить нечем, но это всё от радушия, старик даже для южанина чересчур гостеприимен, вот и переживает, что не может каждому гостю подать бизоний стейк на золотой тарелке. А с утра пороетесь в его антикварных закромах.

Сиззи раскрыл было рот, но его ораторский порыв был в зародыше остановлен рукой Адамса, незаметно ткнувшей его в бок:

– Мы бы с удовольстивем, Бёрл, – обратился он к толстяку, отрезая себе большой кусок пирога. – Но у меня в Джексонвилле дела рано утром, поэтому мы сейчас поедем, переночуем в мотеле, а примерно в обед сможем оценить гостеприимство твоего славного кузена.

– Что ж, если есть дела, надо их делать, – Поллит выглядел немного огорчённым, – и ничего тут не поделаешь. С другой стороны, Брику не будет повода столько ворчать, это тоже неплохо.

– Спасибо за понимание, Бёрл. Кстати, не подскажешь нам хороший мотель, раз уж ты такой знаток местных изысков?

– О, конечно, прямо на въезде в Джексонвилл есть неплохое местечко, «Одноглазый валет», примерно полмили от шоссе, там яркая вывеска, не пропустите. Место тихое, в стороне от дороги, так что отдохнёте на славу. Бар и кухня там тоже есть. Конечно, такого пиршества, как здесь, там не ждите, но голодать тоже не придётся. А вот выпивка там чертовски хороша, скажу по-свойски, можно там и лунный свет испить, скажите только бармену, что от меня, и будет вам лучший белый пёс к востоку от Линчбурга, ей-богу.

– Что ж, выпить и впрямь не будет лишним, – устало ответил Сиззи, – дорога меня совсем утомила, надо прочистить мозги перед изучением коллекции славного рода Поллитов. Вы славный человек, Бёрл, и, хотя ваши суждения о медленной общественной эволюции идут вразрез с моим представлением о возможности данный процесс ускорить, мне было весьма приятно познакомиться со столь разумной позицией, – закончил он вдруг торжественно-официальным тоном, умудрившись при том отвесить полупоклон на вращающемся стуле.

– Вот теперь ты дело говоришь, приятель, – Поллит весело засмеялся, приобняв соседа за плечо, – а то всё думаешь, как бы переустроить мир, укротить банки и бросить себе под ноги шкуру убитого финансиста. Выпей, поужинай немного перед сном, прочисть свою молодую голову, успеешь ещё её забить всяким хламом, уж поверь старику. Итак, решено, завтра после обеда поезжайте к моему кузену, нет! Лучше приезжайте сюда, я всегда тут обедаю, вот и составите мне компанию, да ещё покрасуетесь перед Лорой. Ну-ну, дорогуша, не стесняйся, они же приличные парни, не босяки какие-нибудь. А если меня здесь вдруг не застанете, она же вам и подскажет, как меня найти. Да меня тут все знают, меня не потеряете, ей-богу. Договорились?

– План, достойный Клаузевица… – Сиззи был перебит Адамсом:

– Бёрл, вы умеете уговаривать. Я полагаю, что улажу все свои дела к полудню, так что к обеду ждите. И в середине дня у меня аппетит такой, что я надеюсь потягаться с вами за столом. Да и Фрэнки, надеюсь, будет повеселее. Лора, сколько мы должны?

– Я угощаю, я здесь столько ем, что у меня отличные скидки. Ей-богу, я тут уж верно рекордсмен по съеденному, Лора не даст соврать, верно, дорогуша? Рассчитаетесь со мной завтра, добрым аппетитом, хорошей беседой, а то и расчисткой двора Брика. Так что езжайте к «Одноглазому валету» и ни о чём не беспокойтесь, а в обед непременно сюда.

Крепко пожимали руки, по плечам хлопали, пирог на ходу дожёвывали, тепло прощались, любезностями обменивались, обещания раздавали, комплименты принимали, руки вздевали и вслед смотрели.

– Ловко ты им наплёл про всю эту эволюцию, – обратился школьник к толстяку, как только дверь за путниками закрылась, – я аж заслушался. А история про повара – правда?

– Сам от себя не ожидал, эти парни как начали свой спор, я и влез с эволюцией, на автомате, чтобы втереться в доверие. Вроде неплохо получилось. А история про повара, – он задумчиво отхлебнул пива, – в общем, правда. Хороший парень был Барт и погиб действительно пятого мая сорок пятого, и в самом деле не без иронии, хоть и не убитый котлом. Бедняга очень любил выпить, уж мы и прятали от него, и следили, а он всё равно то выменивал алкоголь, а то и сам делал перегонные кубы в полевой кухне. К концу войны совсем плохой стал, его уже комиссовали, ждал он только колонны, чтоб идти в Гамбург, в порт, на теплоход и домой, подлечиться. И пятого числа пьяный попал под танк. Разворотило всего, если б не жетон, и не узнали бы.

– Печально.

– А, на войне и не такое бывает. А эти парни занятные, даже хорошо, что не наши клиенты, было б жалко.

– Уверен, что не наши?

– Конечно, тот парень, что покрупнее, мог бы подойти, но наша цель определённо должна быть старше. И опытнее, а не болтать с первым попавшимся соседом по стойке. Но на всякий случай позвони Брику и Джеку в «Валет», пусть будут начеку. Лора, детка, дай ещё пива.

Dodge подъезжал к Джексонвиллу, хамелеоном сливаясь с темнотой почти уже ночного неба, еле слышно расточая вокруг себя приглушённые звуки бопа, прошедшие цепочку вызвавших бы зависть у любого имаго превращений из дрожи саксофонной меди в дрожь микрофона, затейливые узоры металлов на плёнке, в ток, бегущий сперва по проводу, а затем по антенне, в непознанные электромагнитные волны, пробежавшие сотни миль, чтобы вновь стать током в антенне, и, пройдя лабиринт ламп, вернуться медным звуком в на пустом шоссе на границе двух штатов, соединяя двух одиноких странников с миром, где звучит джаз, горит свет, где людей ждут дома.

– Я был не прав, Кен, – сонно заговорил Сиззи, – этот толстый Поллит оказался вовсе не бессмысленным. Хотя согласись, аппетит у него и впрямь нечеловечий.

– Что-то твоя язвительность поубавилась. Утомился, или соскучился по таблеткам? – был ему насмешливый ответ.

– Утомился однообразием. Куда ни едешь, где ни бываешь – везде одно, одноликие забегаловки, одинаковые люди, шаблонная жизнь. Словно и не ехал никуда. Сплошное дежавю, будто каждый раз, где бы ни оказался, всё равно заходишь в опостылевший бар в родном квартале. Про это, наверное, мог бы неплохой фильм выйти. А таблетки… они, конечно, ничего не исправляют. Но помогают с этим мириться.

– А ты ожидал, что вот едешь ты по стране, сотня миль, другая, пятая, тысяча, и вдруг вместо очередного дайнера тебя ждёт турецкий сераль или миланская опера?

– Нет, приятель, не ждал, – Фрэнк мягко улыбнулся. – Это именно утомляет и печалит, что ничего нового ждать не приходится.

– Молод ты ещё для такой усталости. Не переживай, первым делом с утра найдём аптеку. Что думаешь на счёт кузена Брика и его баснословной коллекции?

– Сложно сказать, – Сиззи пожал плечами, – обычно это всё оказывается кучей бесполезного хлама. Хотя иногда бывают и ценные вещи. Обычно что-то времён Гражданской войны, иногда и Войны за независимость. Но, говорят, один парень у какой-то выжившей из ума старушки купил за пару долларов картину самого ван дер Рихтенхойфеля. А может, и врут, в этом бизнесе вообще много выдуманного.

– Не сомневаюсь, особенно цены на холсты, по которым бегала собака с измазанными в краске лапами.

– Мы же не можем заставить кого-то платить за эту мазню такие деньги, – улыбнулся мягко Сиззи, – мы только предлагаем начальную ставку. Дальше всё делает человеческая глупость и любовь к дешёвым эффектам.

– Вот, кстати, никогда не понимал, зачем тогда покупать картину анонимно? Разве это не повод покрасоваться своим богатством и вроде как тонкостью вкуса?

– Точно не знаю, но думаю, это способ удешевить эффект. Скажем, покупает такой сноб полный холст мазни или бесформенную кучу скульптуры. И делает это анонимно. Но, конечно, потом намекает об этом кому-то, а избранным друзьям-снобам даже показывает. И вот они начинают себя чувствовать ещё более избранными – у них не просто куча денег и извращённый эстетический вкус, у них есть ещё и страшная тайна принадлежности к безвкусным пятнам краски ценной в миллионы, и вот они ходят и посмеиваются над ни о чём не догадывающимися плебеями.

– Может, на досуге заняться маранием холстов…

– Чтобы это дорого продавалось, обычно нужно прожить трагическую жизнь и печально умереть.

– Значит, хоть потомков обеспечу.

Справа из темноты выросла циклопическая фигура словно детской рукой нарисованного в небе ковбоя с повязкой на глазу, который, переливаясь неоном из конца в конец спектра, держал в одной руке указатель в виде горящей инфернальным светом огромной стрелки, нелепо махая другой, анатомически невозможным образом согнутой. Оба путника молча скосились на фигуру, ни слова не произнеся; Адамс сделал радио громче, разгоняя ночную тишину скачущей синкопой Бадди Рича. Когда поворачивать было уже безнадёжно поздно, Сиззи небрежно заметил:

– Чёрт, кажется, мы пропустили поворот к Джеку Циклопу.

– И правда пропустили, – подтвердил Адамс, излишне сильно выворачивая шею вправо. – Но я думаю, не стоит возвращаться, найдём и в городе где переночевать, как считаешь?

– Согласен. Не люблю я огромных ковбоев. Да ещё и одноглазых.

– А я не люблю разворачиваться и двигаться назад.

– «Не поворачивай и не двигайся назад» был бы отличный девиз на гербе.

– Пожалуй. Но, насколько я понимаю, к гербу обязательно прилагается толпа приспешников и помощников, как предвыборный штат у губернатора. Или свора всяких референтов у сенатора.

– Пожалуй. Но не тебе же их кормить и содержать, а им тебя.

– А их кому?

– А им крохи от того, на что они будут содержать тебя.

– То есть куча людей собирается, содержит какого-то парня с гербом, ради того только, чтобы получать от него крохи того, что они сами ему предоставляют.

– Примерно так.

– А в чём смысл? Не проще ли содержать себя, в том числе и коллективно, чем сажать себе на шею дармоеда с пафосным девизом.

– Сложно сказать, – Сиззи пожал плечами. – Может быть, принадлежность к гербу и девизу дают людям чувство своей значимости. Может быть, наличие кого-то выше статусом даёт чувство защищённости и компетентного руководства.

– Как-то неразумно, если этот статус даётся произвольно, а не добывается заслугами.

– Ещё как неразумно! Может, кто-то когда-то его и заслуженно получал, а потом ни у кого, кроме носителя герба, статуса, не стало возможности проявить доблести. Такая вот самоподдерживающая система.

– Тогда я вне игры. Не люблю никого неволить, принуждать, направлять, ограничивать.

– Даже если человек не способен сам себя направлять и ограничивать?

– Даже если так. Думаю, и без меня найдётся желающих направить. Даже если не предлагать им гербов и девизов, а из любви к процессу.