Текст книги "Токийская головоломка"
![](/books_files/covers/thumbs_240/tokiyskaya-golovolomka-296445.jpg)
Автор книги: Содзи Симада
Жанр: Триллеры, Боевики
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 4 (всего у книги 7 страниц)
Сперва я подхватил под мышки Катори и кряхтя поволок его в ванную. При невысоком росте он весил порядочно – мужчина все-таки. Он уже начал коченеть, поэтому стоило мне его приподнять, как его ноги вытянулись, как палки, и уперлись пятками в пол. Мне было очень тяжело.
Затащив его в ванную, я зажег свет, установил температуру воды на 37 градусов и принялся тщательно омывать его спину, ягодицы, затылок и нижнюю часть лица – кровь у него пошла еще и из носа. Вода кирпичного цвета быстро уходила в сливное отверстие, сгустки крови тоже легко смывались.
Выключив душ, я аккуратно вытер Катори банным полотенцем и выволок его в соседнюю с ванной комнатку для переодевания. Теперь настал черед Каори. Вернувшись на кухню, я взял ее под мышки и точно так же дотащил до ванной. Все ее тело тоже начало твердеть, и когда я резко приподнял его верхнюю часть, ее ноги остались абсолютно прямыми. Пока я волочил ее в ванную, ее пятки терлись о пол, отчего мне казалось, будто у меня в руках манекен. Красота Каори усиливала это впечатление.
Втащив ее в ванную, я тщательно омыл и ее. Мыло мне показалось излишним. Это сейчас тело Каори было в крови, а так она всегда была чистоплотной. Закончив с душем, я осторожно вытер ее полотенцем. Теперь на ее животе виднелась глубокая рана от ножа. На нее было очень больно смотреть – виднелся и белый жировой слой, и красная мясистая часть. Каори скончалась от обильного кровотечения. Я вылетел на улицу, надеясь как-нибудь спасти ее, но без больницы все оказалось тщетно.
Подождав, пока вода на полу ванной уйдет через слив, я скатал полотенце в шар и промокнул остаток влаги. Каори я решил уложить ничком – ее руки застыли перед телом, словно хватаясь за что-то, и мешали бы разрезать живот. Но перевернуть ее оказалось сложно, поэтому в конце концов я оставил ее на боку. В таком положении ее руки не стали бы помехой.
Я пощупал ее бок. Странные ощущения. Живой Каори стало бы щекотно, она скрутилась бы и зашлась смехом. Но она продолжала неподвижно лежать, не высказывая никаких жалоб. Тут меня вновь обуяла грусть. Я вновь осознал, что Каори больше нет.
На ощупь ее живот уже стал твердый, как пластик. Кожа поддалась, лишь когда я нажал на ножовку посильнее. Приставив ее чуть ниже ребер, я резко провел ею. С неприятным хрустом кожа Каори чуть приоткрылась.
Я ужаснулся тому, что делаю. Фонтана крови, вопреки моим ожиданиям, не было. Зубья неглубоко вошли в кожу Каори. Надавив на ножовку, я со скрежетом начал водить ею из стороны в сторону.
Тут я вздрогнул. Из разреза полилась белая вязкая жидкость, густо покрывая спину Каори. Крови вообще не было, зато обильно струился этот сок, и ножовка начала прилипать к нему, как к сиропу. Пилить стало трудно. Казалось, я режу мясо, щедро смазанное сливочным маслом. Проступившая жидкость попала и мне на пальцы, мешая крепко держать рукоятку. Тело Каори я тоже не мог зафиксировать. Все стало скользким, я рисковал пораниться. Но останавливаться на полпути было нельзя, и я самозабвенно продолжал резать тело Каори.
Лезвие уперлось в твердую как камень кость. Резать стало неимоверно тяжело. Хотя виной тому могла быть и липкая субстанция. Ножовка казалась очень маленькой и неудобной. Никогда в жизни я не разрезал нечто настолько большое. Но наконец я закончил. Заскользив по желтой маслянистой жидкости, нижняя часть тела Каори отделилась от верха примерно на десять сантиметров.
Привстав и взглянув сверху вниз, я испытал неописуемый прилив эмоций. Прекрасное тело Каори превратилось в две половины. Очень странное, слегка пугающее, но совершенно ошеломляющее зрелище. Должно быть, я сплю! Еще недавно Каори проворно двигалась, смеялась и кричала, а теперь она лежит, разделенная надвое. В голове не укладывается! Неужели все происходит наяву?
Некоторое время я восхищенно смотрел на нее. Насладившись видом расчлененного тела Каори, я подхватил ее нижнюю часть под бедра и потащил в комнатку для переодевания. Затем я проделал то же самое и с верхней половиной. Только подумать, все это сделал я!
Из ее тела начали медленно вываливаться внутренности, поэтому я уложил ее, плотно подогнав две половины друг к другу. Я прищурился, и тут мне пришло в голову, что я нахожусь на фабрике манекенов. Лица обоих – и Катори без очков, и Каори – выглядели очень утонченно. Будто кто-то с легкой руки выбросил пару красивых обнаженных кукол, а одна из них, с женскими чертами, раскололась посередине на две части. Если бы у них текла кровь, а внешность была заурядной, то они выглядели бы реалистичнее. Но оба были прекрасны, поэтому куклы были единственными, кого они мне напоминали.
Затем я притащил в ванную тело Катори. Так же как и Каори, я перевернул его на бок и приставил ножовку к месту под ребрами. Его окоченевшая рука оттопырилась в сторону и не мешала. Я собрался было провести ножовкой, но решил сначала отмыть ее от жира, чтобы она не елозила. Я направил струи душа на лезвие, но жир отталкивал горячую воду. Пришлось воспользоваться мылом. Однако мне не удавалось хорошо намылить ножовку, поэтому я обильно выдавил на нее шампунь. Затем я аккуратно почистил полотенцем рукоятку и каждый зубец. К счастью, бо́льшая часть жира сошла. Наконец-то я мог плотно держать ножовку. Приложив ее к боку Катори, я резким движением потянул ее на себя. Послышался надтреснутый звук. Я слегка удивился: его тело было тверже, чем у Каори, а резалось легче. Но я быстро догадался почему. Он ведь скончался раньше, поэтому и трупное окоченение было сильнее. К тому же у мужчин меньше подкожного жира.
И все же, когда ножовка вошла поглубже, из его тела тоже потекла жировая субстанция, заливая пол ванной из-под его спины. Рукоятка снова стала липкой и скользкой. Его тело было крупнее, чем у Каори, поэтому ножовка казалась еще меньше. Водить ею можно было лишь короткими неуклюжими движениями.
Пол стал совсем липким от трупного жира. Вставать мне приходилось крайне осторожно. После сегодняшних событий меня одолевала смертельная усталость. Сейчас споткнусь где-нибудь, расшибу себе голову или получу тяжелую травму – и все, занавес! Никто меня не спасет, и даже больницы нет. Умру одновременно с этим миром. Но настоящим счастьем стала бы мучительная смерть из-за травмы. Вот бы погибнуть по неосторожности до того, как придет зов с того света.
Как же я устал. Интересно, сколько часов я уже готовлю свой эксперимент? Руки совсем затекли и ничего не чувствовали. По моим ощущениям, Каори я распиливал больше часа, а на тело Катори ушло еще больше. Воздуха не хватало. Какое-то время я продолжал резать, но затем прервался и, задыхаясь, опустился на колени. Потом я снова взялся за ножовку, но уже вскоре мог едва дышать и решил передохнуть еще немного. Катившийся градом пот смешивался с жиром из тел Каори и Катори, мешая держать ножовку. От ритмичных движений она стала то и дело выпрыгивать из рук, застревая в теле Катори.
Пилю – отдыхаю, и так по новой… Постепенно интервал стал короче. Теперь хватало минуты, чтобы помутнело в глазах и я впал в полуобморочное состояние. Работая ножовкой, я рвано дышал. Когда до конца осталось сантиметров пять, сознание поплыло, и к горлу подкатил приступ тошноты. Но причиной тому было не изнеможение, а странная вонь. Ванную комнату наполнили запахи крови, гниющего жира и кислоты.
Было просто невыносимо. Я поднялся включить вытяжку в комнатке для переодевания. Тут я поскользнулся и с криком рухнул на пол, пребольно ударившись головой о порог ванной. Я выругался про себя. Знал ведь, что так и выйдет. Твердил себе, что надо быть осторожнее, а все равно упал. Думая, как же глупо все обернулось, я потерял сознание.
* * *
Сколько же я пролежал на полу? Резко придя в себя, я почувствовал озноб. Вырвался стон. Все ныло. Моя правая рука лежала под телом, а щека упиралась в угол порога. Во рту чувствовался отвратительный кислый привкус. Присмотревшись, я увидел лужицу собственной рвоты. Стенки желудка все еще сокращались, и я приготовился, что меня стошнит. Но пронесло. В животе неприятно урчало.
Я приподнял голову, разрывавшуюся от боли. Промелькнула мысль, что сейчас я сломаюсь. Выждав, пока станет легче, я открыл глаза и увидел перед собой на полу нижнюю половину Каори.
От смрада выворачивало наизнанку. В один букет смешивались запахи внутренностей, наполняющей их кислоты, непереваренной пищи, крови, подкожного жира и разлагающейся плоти. Никогда еще я не вдыхал такой вони. Так пахла преисподняя. Я очутился в настоящем кошмаре.
Мне никак не удавалось подняться с пола. Я хотел включить вентиляцию, но озноб и беспощадная боль во всем теле не давали мне удержаться на ногах. Даже если бы я встал, упал бы снова.
Я полежал еще немного, и озноб начал спадать. Медленно поднявшись на ноги, я подошел к комнатке для переодевания и включил вентилятор. В вытяжное отверстие вблизи потолка пошел поток воздуха. Удушающий запах стал быстро улетучиваться из ванной комнаты, и я моментально почувствовал себя лучше. Не думал, что вентилятор может оказаться настолько полезен.
В ванной я прополоскал рот, а затем заткнул слив пробкой, набрал в раковину холодной воды, омыл лицо и промокнул его использованным банным полотенцем. Им же я протер грязь на полу, после чего отправил его в стиральную машину. С глубоким вдохом я вытащил пробку из раковины. Какое-то время я любовался на воду, уходящую через сливное отверстие, – она закручивалась по часовой стрелке. Затем я решил завершить начатое.
Пилить Катори было поистине адской мукой. Я уже совсем выбился из сил и с первой же секунды мечтал о том, как закончу. Как только его труп разделился, меня снова чуть не вырвало. Швырнув пилу к сливу, я некоторое время судорожно глотал воздух ртом. Второй раз я таким заниматься не буду.
Я вылетел из ванной. В голове воцарился сумбур. Я никак не мог вспомнить, что пытался сделать и что собирался сделать далее. Вернувшись на кухню, я уселся на диван и замер. Черт, сколько же часов я потратил на эту мерзость?
Смотря в никуда, я почуял тошнотворный запах крови и на кухне. Безумно хотелось вдохнуть побольше свежего воздуха. Встать на ноги было тем еще испытанием, но кое-как я заковылял к балкону, лавируя между кровавыми лужами. Разведя занавески, я открыл стеклянную дверь. На балконе меня встретил прохладный ветер. Все небо было усыпано звездами. Наступила эра ночи. В ближайшее время рассвета можно не ждать.
Почему-то мне казалось, что ослепительно-белых звезд стало больше. Меня охватила сильная радость, и, облокотившись животом о парапет, я долго-долго стоял, задрав голову вверх. Понемногу на душе посветлело. Но вряд ли ко мне вернется былая беззаботность. Пора моей юности закончилась вместе с этим миром. До средних лет я не доживу. Короткая у меня вышла жизнь – всего 21 год. Но это не беда, слишком тяжелой она у меня была. Узнай я сейчас, что это конец, я бы не испугался и не стал роптать. Я лишь смиренно бы принял уготованную мне на этом свете жестокую судьбу.
Хотелось любоваться на звезды вечно, но ноги меня едва держали. Еще немного – и я бы свалился. Вернувшись с балкона и собрав остатки сил, я перетащил в кухню верхнюю часть Каори. Думал, с половиной тела будет легче, но как бы не так. Я вконец измотался.
Перенеся ее на кухню, я после недолгих раздумий положил ее на диван. Это был итальянский диван с очень низкими подлокотниками и плавно изогнутой спинкой, на котором можно было спать. Из последних сил я уложил на него половину Каори и попытался отдышаться. Казалось, у меня перед глазами лежит странный комбинированный фотоснимок.
Под люминесцентным светом лицо Каори выглядело совсем привычно. Она как будто сладко спала обнаженной. Только нижняя половина ее тела исчезла в ином измерении или спряталась по ту сторону зеркала. Эта инсталляция, причудливая, волнующая, была прекраснее любого произведения искусства. Отвести взгляд было невозможно.
Вдоволь налюбовавшись, я вернулся в ванную за нижней половиной Катори. Подтащив ее за лодыжки, я кое-как взял ее на руки, уложил на диван и приладил к месту разреза на верхней половине Каори.
Удивительно. Разрезы на двух трупах были одинаковой величины и почти идеально смыкались. Словно их тела были идентичны с самого начала.
Все было кончено. Я распластался на полу и несколько секунд жадно глотал воздух. Но мне захотелось взглянуть на свое творение, и я быстро поднялся на ноги. Сделав шаг назад, я залюбовался.
И вновь меня охватила дрожь. Что за чудо! Как заколдованный, я смотрел на тело, верхняя половина которого была женской, а нижняя мужской. Передо мной лежал статный молодой человек неземной красоты с волнистыми волосами, легким макияжем и чуть выпирающей грудной клеткой. Затем я взял в ванной мусс для укладки. Рукой я нанес его на волосы, обрамлявшие прекрасное лицо, и уложил их в стиле помпадур[28]28
Прическа помпадур – прическа обтекаемой формы с плоскими боками и затылком и объемным верхом, включая высокую челку. Хрестоматийный пример ее ретроварианта – Элвис Пресли в начале 1950 – конце 1960-х гг.
[Закрыть].
Это был тяжкий труд, но оно того стоило. Какая же дивная, невероятная вещь у меня получилась! Ради нее я был готов на что угодно – даже повторить все сначала. Я напрочь забыл про усталость в теле. Прелестное лицо Каори идеально смотрелось с этим телом. А пенис Катори превосходно сочетался с этим лицом.
Силы были на исходе, но я достал мелок из стола под книжными полками и нарисовал на стенах и полу вокруг дивана двенадцать знаков зодиака. В «Токийском Зодиаке» говорилось, что далее нужно сварить в котле немного мяса жабы и ящерицы, но поскольку идти на улицу и собирать их я бы уже не смог, то нарисовал и их фигурки. Однако этого мне показалось недостаточно, поэтому я отрезал немного плоти от тел Каори и Катори, кинул ее в кастрюлю с водой и поставил на газовую плиту.
Теперь мое тело окончательно обессилело. Я повалился на кровать лицом в подушку и начал зачитывать воскрешающее заклинание из «Токийского Зодиака».
О инфернальная, земная и божественная Бомбо, приди!
Божество, бродящее в ночи, где сходятся все пути.
Враг света, друг и помощник мрака,
Кому по душе песий вой и алая кровь,
Кто крадется средь мертвецов во прахе надгробий,
Жаждущее крови, несущее ужас смертным.
Горго, Мормо, тысячеликая Луна,
Явись, о всемилостивейшая, к нашему жертвеннику.
Затем я снова произнес его с самого начала. Раз сто его повторил. Я мог читать его сколько угодно, ведь знал эти слова наизусть. Тем временем на плиту пролился кипяток. Но я поставил кастрюлю на медленный огонь, так что все было в порядке. Ее содержимое могло вариться хоть до бесконечности.
Раз за разом повторяя заклинание, я начал терять сознание. Голова шла кругом. Меня несло в неизвестность.
* * *
Когда я очнулся, с балкона доносились гадкие звуки кислотного дождя, разъедающего планету. Я пошевелился в кровати. Под боком было что-то твердое. С трудом продрав глаза, я подтянул предмет к себе. «Токийский Зодиак». Видимо, я задремал за книгой.
Я медленно перевернулся на спину. Лежа в темноте с полуприкрытыми глазами и туманом в голове, я некоторое время блуждал между сном и явью. Мое воображение рисовало закат, водные просторы с сотнями сверкающих пенных барашков и медленно дрейфующую доску. А на верху этой доски раскинулся я. Подложив руки под голову, я любовался, как голубое небо плавно окрашивалось в цвет индиго.
Вода куда-то неспешно текла. Я не был уверен, река ли это или море. Весел у меня не было, и я сдался на милость течения. Что меня ждало впереди? Смерть? Или простые человеческие радости? Кто знает. Но одно я понимал твердо: никакой надежды нет. Близилась ночь, и я почти не сомневался, что умру.
Но как я ни напрягал память, мне никак не удавалось вспомнить, чем я занимался днем. В полудреме я завороженно смотрел то ли сон, то ли фантазию, сотканную силой мысли. Фантазия, перетекающая в сон? Какое же странное ощущение. Еще шаг – и этот мир должен был меня поглотить. Но в этот самый момент я вдруг вспомнил, что делал перед тем, как провалиться в сон. Вспомнил все до мельчайших подробностей. Я совершил нечто чудовищное.
«О инфернальная, земная и божественная Бомбо, приди…» – пробормотал я себе под нос. Неужели я сам, своими руками сотворил все это?! Страшно подумать!
Не поворачивая головы, я перевел взгляд влево на диван, где лежал Катори. Длинные волосы, прическа помпадур. Сведенные ноги лежали прямо, руки были вытянуты по струнке. Он был абсолютно голым, его тело не было ничем прикрыто. Хотя за окном стояла весна, на него было как-то холодно смотреть. От стыда я не мог долго разглядывать его, поэтому продолжал протирать дыру в потолке, поглядывая на него лишь краем глаза.
«…Божество, бродящее в ночи, где сходятся все пути.
Враг света, друг и помощник мрака,
Кому по душе песий вой и алая кровь…»
Я не наделял эти строки никаким смыслом – против моего желания, словно по дурной привычке, они сами срывались у меня с губ.
Я чуть не вскрикнул. Обнаженная нога Катори дернулась. Повернуть голову в его сторону у меня никак не получалось. Тупо глядя в потолок, я наблюдал за ним боковым зрением.
«…Кто крадется средь мертвецов во прахе надгробий…»
Я не контролировал себя. Губы не слушались, исступленно произнося заклинание.
«…Жаждущее крови, несущее ужас смертным…»
Только я произнес эти слова, как глаза Катори широко раскрылись. Мое сердце пустилось галопом и подскочило к горлу. Перехватило дыхание, бешено пульсировали сосуды на висках. Глаза вытаращились и едва не вывалились из орбит. Я весь затрясся, но отвернуться не мог. Как идиот, я по-прежнему смотрел в потолок, косясь на пробуждающегося Катори. Слова хлынули сами.
«…Горго, Мормо, тысячеликая Луна…»
Катори медленно поднял голову и окинул удивленным взглядом свое нагое тело. Его нога потихоньку опустилась на пол. Неуверенно приподнялось туловище. Челка рассыпалась на мелкие пряди. Мной овладела паника. Глаза вылезли на лоб, дрожь охватила все тело до подбородка.
Катори сел на диване и недоуменно ощупал свои длинные, уложенные в прическу волосы. В его неподвижном взгляде читалась растерянность.
«…Явись, о всемилостивейшая, к нашему жертвеннику».
С последними словами я юркнул под тонкое одеяло и задрожал в темноте. Сколько же я так пробыл под ним? Казалось, прошла целая вечность. Хотелось, чтобы ничего не происходило, но в то же время чтобы кто-нибудь побыстрее поставил точку в таинственном ожидании.
Тут я почувствовал, как одеяло медленно зашевелилось, и зажмурил глаза до боли в веках. Секунд через десять я осторожно открыл глаза. В сумерках посреди волос с мягкими волнами надо мной парило обворожительное белоснежное лицо. Взгляд из-под длинных ресниц притягивал как магнит.
– Спасибо, Тота-кун, – нараспев прошептали прекрасные губы.
Я озадаченно склонил голову набок, не понимая, что это значит. А затем лицо наклонилось и попыталось поцеловать меня в губы. Перепугавшись, я отвернулся и вновь крепко зажмурился. Холодные, как у мертвеца, пальцы дотрагивались до моих щек и лба. Наконец меня оставили в покое, и к моей левой щеке прикоснулись ледяные губы.
Вот и все. Больше ничего не происходило, никаких страшных вещей. Щеку по-прежнему холодил поцелуй. Более получаса я не смел пошевелиться.
Мир тоже никак не менялся. Лишь из окутанного полумраком угла долго-долго доносились звуки кислотного дождя, заливавшего останки мира после ядерной войны. Поднявшись на ноги, я удостоверился, что в квартире никого не было.
Глава 2
Я вручил по чашке черного чая Митараи и нашему гостю, а последнюю оставил себе и, прихлебывая из нее, внимательно слушал их разговор. С улицы доносились звуки ливня, периодически разбавляемые шумом автомобильных шин.
Нашим посетителем был Такэхико Фуруи, профессор кафедры химии факультета естественных наук Токийского университета. Автор множества трудов, профессор Фуруи был общепризнанной звездой в своей сфере и очень хорошо разбирался во многих других. Несколько раз его выдвигали на Нобелевскую премию, и поговаривали, что в будущем он наверняка ее получит. Поэтому Фуруи считался не только авторитетом в Японии, но и первоклассным специалистом мирового масштаба.
Этим весенним вечером он проезжал через Йокогаму и, заранее не позвонив, объявился на пороге нашей квартиры. Поразительно мрачный человек лет пятидесяти, в очках и с черным кожаным портфелем. Он слегка поклонился мне в ответ, но, похоже, беседы о дожде или светские расшаркивания давались ему нелегко. Хотя я впервые видел его вживую, он даже не попросил Митараи представить нас друг другу.
Оставив зонт в прихожей, он повесил промокшее серое пальто на вешалку, которую я ему предложил. Увидев знакомое лицо, Митараи удивленно встал из-за письменного стола. Он тепло пожал ему руку, как давнему другу, и предложил присесть на диван, куда мы всегда приглашаем наших посетителей. «Десять лет прошло!» – воскликнул Митараи. Тот немногословно согласился. Видимо, Митараи когда-то учился у него.
Непохоже, что профессор специально пришел к Митараи по делу. Фуруи сказал, что случайно оказался рядом, и слово за слово у них завязался разговор о том о сем. Между делом он упомянул, что изредка проходит через этот район по дороге домой с научных конференций, но в прошлый раз никого не застал.
Впрочем, это была не вполне светская беседа – мы с Митараи разговариваем совсем о другом. Вряд ли профессор слышал о новинках поп-музыки, скандалах из жизни артистов или сенсациях в желтой прессе. Хотя мой сосед по квартире ненамного отличался от него.
Они сели друг напротив друга через стол, и тут их разговор принял неожиданный оборот:
– Сейчас экстрагируют обычную РНК[29]29
РНК – биополимер, молекулы которого принимают участие в синтезе белков организма на основе кодовой информации ДНК (хотя это далеко не единственное их функциональное поле).
[Закрыть], а затем измеряют радиоактивность оставшейся гибридной РНК. Такая процедура позволяет выявить различия в гибридизации[30]30
Гибридизация – сращение отдельной цепочки ДНК (после разрушения ее двухцепочечной структуры) с цепочкой другой ДНК или РНК.
[Закрыть], например, РНК плода и РНК, отвечающей за развитие миеломы[31]31
Миелома – злокачественная опухоль из плазматических клеток кровеносной системы.
[Закрыть].
Хихикнув, Митараи энергично закивал:
– А как же вероятность, что эти различия связаны с накоплением случайных мутаций в сайте рестрикции[32]32
Сайт рестрикции – участок чужеродной ДНК, по которому бактерия распознает ее чужеродность для последующей нейтрализации (рестрикции).
[Закрыть]?
– Зря ты придираешься. Ребята из Каролинского института[33]33
Каролинский институт – крупнейший в Швеции медицинский институт.
[Закрыть] не теряют времени даром.
– Сэнсэй, а от чего вы вообще отталкиваетесь? Скажем, вы считаете целесообразным проводить на наших бабочках те же эксперименты, что можно выполнить на бабочках из других ареалов? По мне, исследование должно быть проверкой на прочность – так зачем же заниматься бесполезными вещами?
– Ты все так же неумолим. Еще меня в последнее время занимает вопрос разнообразия иммунных антител.
Я не понимал ни слова, поэтому отправился заварить еще чаю.
Когда я вернулся, то уже мог отчасти понять, о чем они беседуют:
– Митараи, ты был весьма дальновиден. Кажется, молекулярная биология наконец-то встала в авангарде естественных наук. Все кругом только и твердят, что физиология и генетика – это прошлый век. Теперь не та эпоха, когда Нобелевскую премию может получить физиолог.
– Полностью с вами согласен. Но, как я понимаю, в Японии до сих пор изучают только генетику и физиологию?
В ответ Фуруи горько рассмеялся:
– Ты абсолютно прав. У нас нет университетов, обучающих молекулярной биологии.
– Сейчас и торговые трения с Америкой из-за экспорта риса, и профессиональных фермеров почти не осталось. Однако аграрные факультеты нигде не расформировывают.
– Если бы только это. В Японии нет системы постдокторантуры. Хорошенько разобравшись, как обстоят дела в американской научной среде, я не знал, что и сказать. У нас и в США исследователей готовят совсем по-разному. В Японии это все равно что обучение стажеров. Нашим аспирантам холодно и методично преподают теорию и практику, но воспитания профессионалов как таково почти нет. Всех прикрепляют к одному из профессоров, и гибридизацию и изотопную маркировку они осваивают путем имитации.
– Точно. Да и из лаборатории Дульбекко[34]34
Ренато Дульбекко (1914–2012) – итало-американский вирусолог, лауреат Нобелевской премии по физиологии и медицине (1975) за исследования онковирусов.
[Закрыть] им не звонят сообщить новейшие данные.
– Да. Думаю, поэтому среди нобелевских лауреатов в науке и не видно японских имен. Наших студентов учат не так, как в Америке.
– Вплоть до окончания старшей школы японские школьники значительно опережают американских. Но, поступив в университет, они мгновенно теряют свое впечатляющее преимущество. Для японцев поступление в вуз – самоцель. А уж чему в нем научишься и чем завершится твое исследование, не важно.
– Вот именно, – согласился Фуруи, попивая заваренный мной чай.
– Во главу угла у нас поставлена система стажировок. Главное – получить степень профессора и сделать себе имя, а специальность подойдет любая. Хоть естественные науки, хоть аграрное дело – все равно в твоей родной деревне в этом никто не разбирается. Но, учитывая скорость, с которой в последние десятилетия развивается наука, отставание японской школы ужасает. В Америке стремительно упраздняют старые факультеты и создают на их месте новые, ориентируясь на потребности образования. Японскую же интеллектуальную среду ждет безрадостное будущее.
– В нашей стране ученые не стоят у штурвала науки, а лишь смотрят назад. Заработать авторитет и напустить на себя важности – вот главное, что их волнует. Но скажу начистоту: если бы твой факультет заменили школой молекулярной биологии, назначили его руководителем профессора Тонэгаву[35]35
Сусуми Тонэгава (р. 1939) – японский молекулярный биолог, лауреат Нобелевской премии по физиологии и медицине (1987) за открытие генетического принципа образования разнообразия антител.
[Закрыть], а меня освободили от должности, то я бы очутился на улице. Не очень бы я обрадовался.
– И поэтому вы, сэнсэй, и занялись гибридизацией?
– Возможно. Но ты точно предвидел нынешнюю ситуацию. Я даже и не предполагал, что методы генетики устареют.
– Как только передовая науки достигнет предела своих возможностей, она непременно вернется к вопросам эпохи Сократа и Платона. Что есть живой организм? Может ли он быть плодом случайных последовательностей? Имеют ли феномены жизни и мышления материальную природу? В будущем эти проблемы станут еще важнее, чем раньше.
– Что ж, тогда и ты возвращайся к нам. Сейчас нужны такие таланты, как ты.
– Увы, я хорошо понимаю, куда движется естественная наука. Взять хотя бы генетику. Во времена Менделя[36]36
Грегор Иоганн Мендель (1822–1884) – чешско-австрийский биолог, один из основоположников современной генетики.
[Закрыть] исследования проводили в основном на горохе и дрозофилах, а сейчас – на бактериофагах[37]37
Бактериофаги – вирусы бактерий.
[Закрыть] и бактериях. Но в фаге лямбда присутствует всего лишь пятнадцать генов. У человека их пятьдесят-сто тысяч. Это все равно что смотреть на картинку салата и рассуждать о вкусе его заправки. Пусть даже со следующей недели эксперименты станут проводить на млекопитающих – сначала на мышах, потом на кроликах, а вслед за ними на собаках и кошках. На девятьсот девяносто девять неудачных экспериментов приходится один успешный. Чтобы доказать гипотезу, связанную с различными видами генетической рекомбинации при созревании организма, нужно распороть живот у десятков тысяч самок, извлечь плод и закинуть его в миксер. А я не Джек-потрошитель.
– А я-то думал, тебе такое понравится.
– Отнюдь.
– Ты сказал, что видишь, куда идет естественная наука. Так куда же, по-твоему?
– Я убежден, что к человеческому мозгу.
– Вот оно что, мозг… Я об этом тоже задумывался. Что ж, тогда расшифровку ДНК придется отложить на неопределенный срок.
– Совсем нет. Этим надо заниматься прямо сейчас.
– Однако человеческая ДНК содержит две целых восемь десятых миллиарда нуклеотидных[38]38
Нуклеотиды – группа сложных эфиров, которые в т. ч. выступают как строительные блоки ДНК и РНК.
[Закрыть] пар. Если расшифровывать по тысяче в день, то потребуется две целых восемь десятых миллиона дней.
– Всего каких-то восемь тысяч лет, – усмехнулся Митараи.
– Потребуются колоссальные расходы. Считается, что при нынешних технологиях такой проект сожрет больше денег, чем программа «Аполлон»[39]39
Программа «Аполлон» – американская космическая программа с целью первой пилотируемой высадки на Луну (1961–1972).
[Закрыть].
– Только если над ним будет работать одна страна.
– Вот как?
– Это драгоценный ключ к миру во всем мире, на который нам указали высшие силы. Если разделить эту миссию между ведущими научными центрами планеты, то все получится. В таком деле я и сам бы с радостью поучаствовал.
– Тогда исследования мозга отложатся на будущее.
– Не думаю. Достаточно приостановить вручение Нобелевской премии в области естественных наук всего на три года. Если в этот период все ученые мира распределят обязанности и сядут за работу, то бо́льшая часть ДНК будет расшифрована.
– Но что дальше? Даже при полной расшифровке нуклеотидной последовательности останется много вопросов. Будет совершенно непонятно, какую функцию выполняет каждый из ее участков. Никто не отменял три миллиарда лет неконтролируемой, не всегда логичной эволюции. Скорее всего, выяснится, что бо́льшая ее часть бесполезна и не содержит особо важной информации.
– Вы ведь об интронах?[40]40
Интроны – участки ДНК, не содержащие информации о первичной структуре белков. Их относят к категории некодирующей (информацию о белках), или «мусорной», ДНК.
[Закрыть] Да, бо́льшая часть ДНК – некодирующая. Тогда на следующем этапе надо заняться ДНК мыши.
– И как это поможет?
– Для исследователя нет разницы между мышью и человеком. У обоих есть легкие, сердце, органы пищеварения, мышцы, уши и глаза. Расшифровав обе ДНК, нужно сопоставить их нуклеотидные последовательности и исключить все совпадающие участки. Наверняка таких будет много.
– Думаешь?
– Да. Участки, которые отсутствуют у мышей, но есть у человека, будут связаны со специфически человеческой активностью. Можно предположить, что они обусловливают мозговые функции. Не все, конечно, но значительная их часть. Ведь мозг – единственное, что существенно различает человека и мышь.
– Звучит правдоподобно. Возможно, в будущем мне следует заняться изучением мозга.
– Может, и так.
– Мозг… Когда-то ты выразил уверенность, что все психические феномены – то есть феномены мозга, которые всегда относили к сфере мистики, – можно объяснить с материалистической точки зрения.
– Нет, я имел в виду другое. По большому счету мистическими называют вещи, не поддающиеся рациональному объяснению. Если прибегнуть к нему, то выходит эдакий уроборос[41]41
Уроборос – символический образ, присутствующий в мифологии множества народов мира. Представляет собой змею, свернувшуюся в кольцо и кусающую себя за хвост.
[Закрыть], глотающий самого себя в процессе самопознания. День ото дня внешние условия жизни усложняются в геометрической прогрессии. Однако вместе с тем они носят предписанный характер. Мы, живые существа, не присутствовали на планете с самого ее рождения. Сначала возникла Земля, и только потом мы. Так что, скорее всего, мы появились из неживого. Моя мысль была в том, что эти вопросы лучше изучать через призму физиологии или химии.
– Человек – крайне сложный механизм.
– Именно так. Полагаю, если мы досконально выясним, между какими веществами в мозге происходит взаимодействие, какие феномены оно порождает и как в целом устроена иерархия по линии ДНК, клеток и их групп, то приблизимся к пониманию мышления и эмоций человека.
– Ну так значит, по-твоему, через материю можно объяснить все феномены жизни, включая человеческое мышление и психику?
– Не совсем. Я неслучайно провел параллель с уроборосом. Ловко проглотив свой хвост, змея попадает в иное измерение. Так и мы, подступившись к мистическим феноменам разумом, по большому счету смысла не находим. Все дело в том, что в реальном мире их не существует. Очевидно, что на вопрос: «Возможно ли узнать, сколько чайных ложек воды содержит море?» – можно ответить и «да» и «нет». Понимание материальной природы функций мозга будет значить, что наш мозг познал сам себя. Вот такой парадокс. Все равно что невозможность пожать руку самому себе.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?