Читать книгу "Лагерные этюды. Повести, рассказы"

Вечера были по-летнему тихие, теплые. Арестанты гуляли во дворике, травили байки. Сидели кучками игроки в нарды, шахматы. Любители спорта крутились возле турника. Цыганский шалман тарабарил под деревом. Бетонный забор, украшенный колючей проволокой, скрывал эту картину от посторонних глаз.

Посреди дворика было поставлено ведро чифира, вокруг которого стал собираться народ. Пришел Мазёнок, ставший теперь смотрящим (тот, который приходил в карантин, и только с третьего раза выговорил мое имя). У него заметно прибавился авторитет в виде брюха. Не знаю, кому – как, но, по-моему, его брюхо конфликтовало с положением лагеря, существовавшего впроголодь.

Разлили чифир по кружкам. Мазёнок объявил, что Пашу Китайца в Россоши убили мусора.

– Давайте помянем нашего брата, – торжественно произнес он и пустил кружку по кругу.

С молчаливой угрюмостью прошла процедура поминания. Лишь некоторые перешептывались, интересуясь подробностями смерти. Многие исступленно смотрели в землю.

Еще Мазёнок объявил, что звонили из города… Сказали, что утром все Воронежское управление «падает на якорь». Этот беспредел терпеть больше нельзя. Поддерживает тюрьма, больница и пять лагерей.

С утра было усиление. Вся администрация была на ногах, от хозяина, до последнего прапора. Лагерь стоял на построении перед вахтой, как воинские подразделения на Красной площади во время парада. Черные робы, черные фески, на груди бирки, бирки, бирки.

По крыше свиданочного корпуса бродил черный кот. Непонятно, как он там оказался, но как будто пытался подкрасться к голубям. Зеки переглядывались и скалили зубы в том смысле, что черная кошка – сегодня явно наш день.

Время от времени голубое полотно неба резали военные самолеты, рисуя причудливые белые петли. Они с грохотом поднимались с аэродрома и носились туда-сюда, демонстрируя боеспособность, набирая налеты после долгого простоя.

Администрация боялась за один лагерь, а волна пошла по всему управлению. Они сами спровоцировали эту волну тупой бескомпромиссностью, дубиночной логикой и кирзовым мышлением.

Те из конторских, кому «якорь» был на руку, посмеивались, предвкушая развязку, ведь непременно полетят чьи-то головы. Другие ходили угрюмые, будто началась война. Но было очевидно, что все без исключения воспринимают сложившуюся ситуацию серьезно, если не на примере своей колонии, то при мысли обо всем управлении точно.

Я стоял в строю, смотрел в голубое небо и думал, что такой трагической развязки можно было избежать. Китаец не стал объявлять голодовку, а все равно этим закончилось.

«Дежурная смена перегнула палку», – скажут бывалые сотрудники внутренней службы.

В изоляторе выставлялся динамик, включали громко музыку. Экзекуция продолжалась около двух недель. Китайца били так, что он весь посинел, почернел. Рассказывали, что, дабы скрыть побои, были отделены некоторые органы, чем еще больше обезобразили труп. Но отдать родным все равно пришлось. Как потом напишут в официальном отчете: «Осужденный такой-то, известный по прозвищу Китаец, был наркоманом и не выдержал применения спецсредств». Тем не менее, под давлением общественного мнения, уголовное дело все-таки завели. Смену контролеров, «перегнувших палку», посадили.

Всем было понятно, что контролеры – это цепные псы, исполнившие приказ. Но кто отдал такой приказ? Зачем Китайца надо было сломать? Почему нельзя было освобождать его не поломанным? Не может быть, чтобы он представлял такую большую угрозу в местном управлении. За ним не стояло сколько-нибудь значимой банды или преступного сообщества. Ни статья, ни срок, ни образ жизни, не подразумевали такого исхода.

Видно нашла коса на камень. Начальник управления, чья вотчина Россошь, не мог допустить пошатывания созданной им системы качания средств из лагерей. Кто не может откупиться, должен работать как раб. Китайца убили формально за отказ подписать 106-ую статью.

Паша Китаец был хорошим парнем, но судьба его сложилась трагично.

Когда я умру, я стану ветром,

И буду жить на твоей крыше,

Когда ты умрешь, ты станешь солнцем,

И все равно меня будешь выше…

Но история, собственно, не об этом, о другом. Рассказать ее подвигнул случай, который поразил меня стечением обстоятельств, пророчеством. Как говорят в народе – накаркал. А было вот как…

В конце мая меня вывели из СУСа на вахту и комиссия, как я уже говорил, перевела меня со строгих на обычные условия содержания. Собственно комиссия состояла из замначальника по безопасности и офицера из оперативного отдела.

Комиссия заслушала доклад отрядника, Сан Саныча. Посмотрела на меня недоверчиво и, удостоверившись обещанием, что я больше не буду нарушать режим, и меня не придется снова сажать, а потом переводить на СУС, распределили в одиннадцатый отряд, который официально считался туботрядом и примыкал непосредственно к СУСу.

Одиннадцатый отряд ничем особенным не отличался: одноэтажный барак и дворик. Во дворике стол, скамейки, два дерева. Я думал, хуже СУСа не будет, оказалось, ошибался. Еще большая скученность, больше бардака. Если в СУСе были отборные проходимцы, то здесь – сброд, непросеянная масса. И над этой непросеянной массой, над этими панками, стоял, как воспитатель в детском садике, Валера грузин.

Между СУСом и одиннадцатым отрядом была кабура (дыра). И если приспичит, можно было пообщаться. Скучать по СУСу я не собирался, но меня огорчило то обстоятельство, что на днях в СУСе объявили псевдоремонт и прогулочный дворик открыли на все лето, не по часу в сутки, как раньше, а от подъема до отбоя. Я поплевался на нефартовость… ведь переводился исключительно ради прогулки.

Условия быта в СУСе были куда более приемлемые, чем в остальных отрядах Борисоглебска, не считая разве что инвалидный и ВИЧевой. Кроме всего прочего, в СУСе был свой душ, не ахти какой, но помыться можно было всегда. А чистота – залог здоровья, хоть это и не понимает начальство.

Во время обхода хозяина по жилзоне зеки задали вопрос насчет бани. Вместо хозяина ответил какой-то компетентный офицер, что все по закону, мол, норма воды на заключенного в неделю составляет два ведра.

В банный день, по распорядку раз в неделю, нужно было ходить в баню. В отряде около ста заключенных и в баню ходили человек восемьдесят. Остальные приноровились мыться в промзоне. К ним прицепом шли те, кто не работал в промзоне, но выходил туда по каким-либо делам, а между делом помыться. Позже и я приловчился, нашел земляка – бугра в швейке, впрочем, хорошего парня, и, прогулявшись по промзоне, добирался до душа без спешки и нервоза.

Но это позже. А пока в первый свой банный день, по-моему, это был вторник, пошел во второй заход ближе к обеду.

Большие муравьи, бегая хаотично, собрались в гигантскую змею. Гигантская черная змея поползла, растягиваясь меж бараков, переливаясь чешуйками – светоотражающими полосами на спецодежде. Ползла в баню бубня, топоча ботинками, шурша пакетами.

В баню ходили тремя заходами, потому что весь отряд не вместился бы за раз. Разбивались вполне спонтанно на группы человек по двадцать пять – тридцать и шли. В баню отряд вел козел – завхоз, только не завхоз отряда, а завхоз бани. Я был удивлен такому разделению труда, ведь в других лагерях завхозы банно-прачечного комплекса не водят отряд на помывку. Мне разъяснили, что банщик, так называли его мужики, числится и живет в туботряде, то есть у нас, и частенько удостаивает чести отряд и водит партиями в баню.

Было предобеденное время. Погода стояла солнечная, жаркая. Я шел по аллейке между отрядами, любовался листвой деревьев, растущих вдоль локалок, и как ребенок радовался непонятно чему. С одной стороны, меня печалил покинутый СУС, с открытым на лето двориком и размеренной жизнью погреба. С другой стороны, я говорил себе, что надо и зону посмотреть, походить в казенных ботинках, робе, феске. Постоять на разводах, побывать в столовой, в промзоне. Вкусить, так сказать, прелестей лагерной жизни. А то все тюрьма, больница, тубзона, кича, СУС… Хотелось перед свободой довести себя до последней степени смирения, чтобы не потеряться в океане вольных страстей и искушений. Я заканчивал началом, как и подобает мусульманину, читать книгу с конца.

Гигантская черная змея подползла к двухэтажному строению и сжалась, как для броска. Вдруг рассыпалась на кучу муравьев, облепивших узкое отверстие муравейника, по одному проникающих внутрь.

Войдя, я заметил две двери. Первая дверь – железная, выкрашенная зеленой краской с надписью «прачечная», была закрыта. Вторая – деревянная, была открыта. Я прошел и попал в достаточно светлый, отделанный кафелем предбанник. Голова змеи – те, кто шли первыми, уже сидели на лавочке в трусах и копались в пакетах. Кто-то стягивал портки. Кто-то прыгал на одной ноге, пытаясь снять непослушный носок. Кто-то, схватив таз, забегал в баню, сверкая голым задом. Из бани слышались голоса и плеск воды. Я повесил лепень (куртка робы) на крючок, разделся, оставляя трусы и носки на теле, которые по многолетней лагерной привычке стирал в душе. Взял мыльницу, мочалку и шагнул в баню.

Посмотрим на эту злополучную Борисоглебскую баню, – пронеслось в голове. – Ведь каждый третий зэк, приходящий по этапу в Кривоборье с диагнозом туберкулез, был из Борисоглебска и, как правило, все жаловались на баню.

Попал в помещение, освещенное естественным светом через два больших окна, выкрашенных краской до форточек. Дневной свет летнего дня беспрепятственно проникал только через эти форточки, в одной из которых был встроен вентилятор, как вытяжка. Как и во всех банях подобного рода, пахло кафельным грибком и сыростью.

По одной стене длинными шеями фламинго перегибались две душевые лейки. По другой стене на уровне колен утиными клювами торчали краны с вентилями для горячей и холодной воды. Под утиными клювами проходил «бордюр», на который зеки ставили тазы и набирали воду, как бы кормили уток. Тазов было достаточно, они были пластмассовые и разноцветные.

Я взял таз почище, пробрался к крану, ополоснул его на всякий случай и набрал теплой воды. Затем отошел на место посуше, чтобы не поскользнуться, и вылил на себя воду. Пока еще не понял, как буду действовать дальше, и принялся стирать трусы и носки.

Баню заволокло паром, в котором мелькали голые тела. Обильная испарина, щекотавшая прохладой, обволакивала все вокруг. На потолке висели солнечные зайчики, проникавшие через форточки, и далеко за запреткой просматривалась июньская зелень. Потерпи, Тенгиз, – говорил я себе, – еще полгода и все… Свобода! Воля!

Покончив со стиркой, я почувствовал, что подмерзаю. Надо было снова облиться теплой водой. До двух фламинго – душевых леек напор не доходил, пока утиные клювы – краны были открыты. Я подхватил таз и стал высматривать свободный кран… но свободных не было. Надо было ждать пока место освободиться, или отогнать кого-нибудь, что я мог сделать легко. Но не хотел.

Вот момент, когда между зеками происходит деление на масти. Кто понаглее, позлее займет лучшие места за счет других.

Я поступил как интеллигент: не стал замерзать и толочься возле кранов, которых было недостаточно по отношению к людской массе. Не стал тереться жопами – как любят шутить арестанты. Не стал пугать молодежь. Вышел в предбанник и укутался в полотенце.

Сегодня банный день нашего отряда, – размышлял я. – Успею помыться. Не мерзнуть же там… пацаны-то молодые, здоровые, а я только по ментовским бумагам третий тубучет, на деле – самый что ни на есть первый.

Основная масса помылась и стала выходить, вытираться, добриваться, одеваться и курить. Я скинул полотенце и зашел в баню. Отвернул вентиль душевой лейки – вода хлынула плотным напором. Стал под душ, начал согреваться. По мне прошла волна блаженства. Я припомнил слова бывалых каторжан: «Баня в зоне – всегда праздник!» Почему нельзя все делать по-людски? Не толпиться! Не толкаться! Не тереться друг о друга! – полоскался я. Еще немного, и я бы запел от удовольствия.

Вокруг никого не осталось и даже в предбаннике голоса стихли. Я помыл голову и стал намыливаться мочалкой, как вдруг в дверях появилось удивленное лицо банщика.

– Ты, что здесь делаешь?

– Моюсь, – ответил я, натираясь обильно напененной мочалкой.

– Так не положено. Одному мыться нельзя. Почему ты остался?

– Я не успел помыться.

– Если кто-то из мусоров увидит…

Банщик исчез в дверном проеме.

Через минуту напор дрогнул, вода полилась тонкой струйкой и тут же пропала, капая на пол последними каплями. Я подставил мыльные руки под капли и посмотрел по сторонам. Вмиг баня стала неприветливая, холодная. Везде сиротливо лежали тазы… пустой флакон шампуня, поломанная мыльница, использованные одноразовые станки, обмылки, забытые носки на трубе.

Воду перекрыл, паскуда, – подумал я.

Осмотрел себя и нашел, что намылен весь до колен, лишь голени были не в мыле. Потер бока мочалкой и стряхнул пену. Пена хлопьями легла на кафельный пол.

– И что теперь делать?.. Я все понимаю, но надо же домыться, хотя бы смыть мыльную пену. Нельзя же так оставлять человека? Ведь не война же в самом деле!

Как есть – в мыле, с мочалкой в руках я пошел через предбанник в прачечную. Железная дверь была заперта. Из окошка веяло жаром гладильной машины и пересохшего белья. Я постучал…

Лязгнул замок, дверь открылась. Из темноты навстречу шагнул банщик.

Это был упитанный молодой человек лет двадцати пяти. Среднего роста. Русые волосы стрижены под горшок. Лоснящиеся щеки. Если бы не лагерная роба, его можно было принять за пионервожатого. В голубых глазах непоколебимая вера в свою правоту.

– Что надо? – нахально бросил он, играя ключами.

– Воду открой.

– Не открою. Нельзя одному мыться. Надо с отрядом…

– Я не успел. Что теперь?.. Так оставаться?

– Мне все равно. Иди в отряд, там перед умывальником домоешься.

– Как? Так идти? – развел я руками и потряс мочалкой.

– Короче, мне все равно. Как хочешь, но воду я не открою. Если кто из мусоров увидит, у меня проблемы будут. А мне проблемы не нужны.

– Но сейчас же никого тут нет. Никто не увидит. Я быстро домоюсь и пойду в отряд. Открой воду.

– Нет, – буркнул он.

Дверь захлопнулась перед моим носом.

Меня начало трясти. Был позыв набить ему рожу и дать ногой по пузу. Я смотрел на это наглое существо и с трудом сдерживал себя. Ведь эта мразь сразу побежит на вахту и накатает заявление, по которому мне с удовольствием наболтают годок – другой. А этого я допустить не мог, меня дома ждала мама. И если бы повелся на провокацию, дал волю эмоциям, пришлось бы писать домой: «Не жди меня, мама, хорошего сына…»

Нет, не пойдет. Я вернулся в баню и стал натираться мочалкой, чтобы не замерзать. Меня трясло от возмущения. Это бой с ветряной мельницей, гримасой системы. Опустить гриву или?.. Думай, Тенгиз Юрьевич, – говорил я себе. – Думай… Разум сильнее всего. Должен быть выход.

Начал размышлять: Помывка в бане – закрепленная законом норма. Так? Так. Осуществлять помывку обязана администрация учреждения. Так? Так. Для этого и существуют банные дни. В свой банный день я не имею возможности помыться. Почему? Потому что препятствует этому тот, кто должен это право обеспечить. А кто это? Такой же зек, как и я. Ну не такой же, козел, но тем не менее. Если он, будучи зеком, не понимает человеческого языка, значит, с ним надо говорить, как с ментом. А у ментов всегда есть вышестоящее начальство. Эврика!

Как есть – голый и в мыле, я снова подошел к железной двери. Из окошка по-прежнему веяло жаром гладильной машины и пересохшего белья. Я перекинул мочалку через плечо и сильно постучал.

Удивленный такой наглостью банщик открыл дверь.

– Что тебе еще?! – уставился он на меня.

– Или ты сейчас откроешь воду, и я домоюсь, – предложил я.

– Или что? – покачал головой банщик в знак преждевременного отказа.

– Или канай на вахту и позови сюда ДПНК! (дежурного помощника начальника колонии) – прикрикнул я на него. – Ты языка не понимаешь, с тобой базарить без толку! Беги на вахту, зови ДПНК!

Рот у банщика открылся. Глаза округлились. Брови поползли вверх. Такого он не ожидал, чтобы зек посылал на вахту доносить на себя же.

Оставив его остолбеневшим, я вернулся в баню. Продолжил натираться мочалкой, потому что продрог и пытался остановить нервную трясучку.

В проеме двери появился банщик. Взгляд с нахально-самоуверенного сменился на удивленно-испуганный.

– Я не пойду на вахту, – заявил он. – Потому что если пойду на вахту, значит, я сука.

– А ты кто?

– Я не сука, – сказал он убежденно. – Ты не обоснуешь…

Мне захотелось смеяться, впервые за время этого спектакля.

– Ты не сука, – сказал я. – Ты гадина. И я тебе это перед кем хочешь обосную. Пошел вон!

Банщик испугано похлопал глазами и после короткого замешательства исчез в дверном проеме.

Через минуту лейку качнуло, полилась вода. Я отрегулировал напор и не торопясь домылся.

Что за народ? – думал я. – Заставляют показывать зубы. Как будто нельзя без этого.

Вытерся, оделся и вышел из бани, которая была брошена банщиком. Внутри не было ни души – полная капитуляция.

Стоял жаркий полдень. На солнце резало глаза. Я пошел по затененному участку. На углу бани наткнулся на Киргиза. Завхоз карантина был при полном параде – черная рубашка, брюки, туфли. Он манерно курил дорогую сигарету.

– Что случилось с банщиком, Тенгиз? – недоверчиво щурясь, поинтересовался Киргиз.

– А что?

– В отряд убежал. Даже баню не закрыл. Чем ты его напугал?

– Киргиз, кого я могу напугать?.. Этот дурак меня с кем-то путает. Не болей, – бросил я и пошел в отряд.

Как смелый муравей, потерявший строй – гигантскую черную змею, иду довольный собой. Не торопясь, пылю казенными ботинками по алее. Деревья надо мной шелестят листвой, как танцующие цыганки монетным монисто. От палящего июньского солнца капля пота побежала по желобку спины. По чистому телу побежала…

В отряде, не успел разобрать пакет и развесить постиранное белье, как меня позвали к смотрящему за отрядом, Валере грузину.

Валера грузин был здесь долгожителем, добивал пятнадцатилетний срок. Я сидел с тремя его подельниками. Он был хороший мужик, просто присиделся в этом козлятнике. Сам пострадал немало, но теперь его оставили в покое, лишь бы не было бардака в отряде.

Валера встретил меня неплохо, но держал дистанцию, боясь потерять устоявшиеся блага. Одним словом, старел понемногу.

Я прошел в проход к Валере. Он посадил меня напротив. Справа присел Ёрш – местный блатной. Слева от Валеры сидел банщик.

«Совсем Валера рамсы попутал, – подумал я. – Посадил козла между нами и собирается качать. В натуре пересидел, или место аномальное?»

– Тенгиз, брат, – начал Валера с известным грузинским акцентом. – Что у вас получилось в бане? Федя прибежал, сказал: «Ты его ни за что послал». Так же нельзя. Тем более он у нас в отряде живет…

– То, что он у нас в отряде живет, я сегодня узнал. И, оказывается, зовут его Федя. А ты сам в баню ходишь, Валера?

– Нет, биче, я в баню не хожу. Тут по вечерам обливаюсь, или в промке моюсь.

– А я пошел сегодня в баню… и увидел, что там этот козел навернул.

При слове «козел» Федя начал возмущаться, но был проигнорирован.

Я рассказал, как было…

Федя сидел, перекинув ногу на ногу, и курил одну за одной. Он был уверен, что сейчас меня поругают и поставят на вид, а он и дальше будет творить свои прокозлячие делишки.

Когда я дошел до места, где назвал его «гадом» и пообещал, что обосную, он запротестовал и заерзал на заднице. Валера и Ёрш вопросительно смотрели на меня в том смысле, что не слишком ли громкие слова?

– Если бы пришли мусора и приказали тебе перекрыть воду, – сказал я Феде. – Это было бы другое дело. Но когда ты по собственной инициативе перекрываешь воду, когда человек моется… Ты гадишь людям. Умышленно гадишь. А кто гадит людям, тот кто?.. Гад! Или не так, Валера?

– Так, биче, так, – закивал Валера.

– Просто, это ты знаешь, – вмешался Ёрш. – Он-то этого не знает. Он же не знает, что бродяга заехал.

– И что теперь?.. Позволять ему наглеть? С вывеской я не хожу и на лбу у меня не написано, согласен. Но скромнее надо быть. Людей видеть, а не только свой живот.

– А зачем мне кто-то? – вмешался Федя. – Я в баню пошел работать, чтобы поскорее домой уйти, а не о ком-то думать.

– Собрался поскорее домой? Выбрал свой путь – иди! Но не за счет других. А то смотри, как бы живот не сдулся, – парировал я.

– Ничего не сдуется. Я делаю, как мусора велят. Остальное мне поху… У меня пять лет, три отсижу и пойду домой. Я тут все подвязал.

Федя не стеснялся и бравировал тем, чем не принято бравировать даже для видавших виды козлов. Но удивляла не бравада, удивляло – как смело он говорит.

«Как тут все запущено, – подумал я».

– Послушай сюда! – сказал я твердо. – Ты среди людей сидишь, и веди себя подобающе! Такие, как ты, здесь блатуют, а попадают в другие места и стоят по стеночке, трясутся, просят: «Не бейте, я людям только добро делал».

– Я не попаду в другую зону, – отмахнулся от меня Федя.

– А по этапу пойдешь?

– Я по самоизоляции езжу, – ухмыльнулся он.

Такого наглого прохвоста я еще не видел. Дальше продолжать не было смысла. Валера и Ёрш обречено вздохнули, как давно смерившиеся с козьим хамством. И Ёрш увел Федю. А Валера стал успокаивать меня. Он сам был не рад такому разговору.

– Брат, не связывайся. Я поговорю с мужиками, будешь в промку ходить, спокойно мыться. Береги нервы. Это коза непробиваемая. Его кто-то из офицеров крышует.

Валера был прав. Козел этот был непробиваемым. Выходя в жилзону, убедившись, что блатные под замком, он любил пройтись по алее, пришаркивая прохорями и лениво покручивая четки. Только на общем режиме возможен такой козел, который не видит дальше комсомольской челки. Бывалые козлы не такие, они битые жизнью и проходили, что чрезмерная наглость доводит до тяжких побоев и поножовщин. Так недолго потерять голову, как Мороз на Соликамске, чья отрезанная голова была поставлена перед вахтой учреждения, в котором он долгие годы беспредельно гадил.

Близился конец августа. Хоть солнце еще не потеряло силу, движение атмосферы говорило о приближении осени. Стоял зной, но тишину уже тревожили сухие степные ветра.

В нашем бараке – свинарнике двери и окна не закрывались. Сквозняки разгуливали, как хотели – убаюкивали спящих. Как из-за кулис, доносились из кабуры театральные постановки: комедии, трагедии; споры, ругань, смех. Над кем-то подшучивали, подкалывали. На кого-то кричали. Кто-то в каптерке СУСа повесился.

В ту пору я почувствовал недомогание, легкий озноб и упадок сил. Видимо, проняло ослабленный иммунитет суховеем. Гнал от себя дурные мысли, но, когда сплюнул мокроту с кровью, понял – рецидив.

«Третий» тубучет быстро перекрасился в «первый». Я пошел в санчасть, сдал анализы. Через несколько дней за мной пришел контролер. Он не отходил ни на шаг, пока я не собрал личные вещи. Проводил в санчасть, где меня посадили под замок в инфекционный бокс. Было объявлено: «Подозрение на туберкулез». И первым же этапом меня должны повезти в Воронеж, в больницу, которую я знал, как облупленную (за восемь-то лет), и с которой, собственно, меня привозили в Борисоглебск.

Этапа надо было дожидаться дней десять. По закону подлости последний этап ушел перед моим носом. Я лежал в санчасти в инфекционном боксе. Бокс запирали на ночь после вечерней поверки. С утренней поверкой отпирали. Приносили пайку хлеба, кругляш маргарина и баланду. Днем время тянулось, как кирза на солнцепеке. Я прятался на затененной стороне бокса от жгучих августовских лучей, льющихся в окно. К обеду кругляш маргарина вплавлялся в пайку хлеба.

Прилипнув к зарешеченному окну, я провожал и встречал разводы. Через вахту на промзону строем шагали работяги. В один вечер чеченец Хамзат, возвращаясь из промзоны, подошел к окну бокса, передал мне привет от земляков и этапный гостинец: пачку фильтровых сигарет, пачку чая и горсть карамели.

Как-то под вечер из ПКТ принесли покойника. Положили покрытое тело во дворе санчасти. Птички попрятались в кронах, примолкли, потом начали отпевать… Позже тайком пришли три арестанта, видимо, близкие покойника. Откинули покрывало… постояли горемычно. Один отвернулся, всплакнул. Я узнал в покойнике Власа Антоху. Он лежал бледный, как пережеванный хлебный мякиш. Перекрестились горемыки и тихо ушли. Вечернее солнце подсветило латунный купол неправильной церкви и закатилось за горизонт. Опустились сумерки. К утру покойник исчез.

Утром я услышал шум в коридоре. Привели попутчика. Когда шум стих, я вышел из бокса и зашел в палату. На шконке были сложены вещи. Рядом стоял большой баул. Среди вещей лежали: фильтровые сигареты, чай, кофе, конфеты (признаки лагерного достатка).

Зашел завхоз санчасти – белобрысенький пацан.

– Кого привели? – спросил я.

– Банщика, – ответил он.

– Как банщика? – не поверил я своим ушам. – Федю, банщика?

– Да, – подтвердил завхоз. – В Воронеж поедет с тобой. – Посмотрел на вещи и добавил. – Когда ему начальник сказал: «С Тенгизом поедешь… тоже этапа дожидается». Его передернуло. Он отпросился пока побыть в отряде.

– А что с ним?

– Да фиг его знает? Желтуха, гепатит…

– Как подхватил?

– Через иглу скорей всего занес.

– Он травиться?

– А кто здесь не травиться? – ухмыльнулся завхоз глупому вопросу. – Причем всякой ху… ней.

Когда объявили, что завтра этап, Федя до вечера не появлялся в санчасти, но его пригнали менты. Он постоял возле локалки, покурил и подошел ко мне. Я сидел в беседке, курил – мерцающим угольком тлела сигарета. Мысли блуждали где-то далеко. Федя потоптался рядом и присел на корточки.

– Тенгиз, может тебе что-то нужно? Ты говори. У меня все есть. Куреха, чай?..

– Нет, ничего не надо. Спасибо добрым людям.

Федя прикусил губу, посмотрел по сторонам.

– Просто мы завтра по этапу идем… у меня дочка на свободе… я же ради дочки, ради жены…

– Дочка?

– Да, четыре годика.

– Поздравляю. Жену любишь?

Он нервно потряс головой.

– Я тоже хочу завести семью, детей. Но такие типы, как ты, не дают досидеть. Всю кровь выпили… банщик ты и банщик, но оставайся человеком. По своей инициативе, по прихоти своей не гадь. Каждый, кого ты водишь строем, тоже человек.

Федя слушал меня, как провинившийся школьник классного руководителя. Ему не хотелось больше наглеть, хамить. Он напоминал бандерлога перед мудрым Каа. И был такой желтый, что отливал фиолетовым в вечернем свете, становясь похожим на божков с индусских картинок, всем видом источая покорность, смиренье и глубокое раскаяние.

Я посоветовал ему идти спать, и сам пошел в бокс.

Утром этап собрали на вахте, в том месте, где мы подпирали стену. Все то же, только прибавилось черных насечек от казенных ботинок, пинавших проклятую стену. Мелькала камуфляжная форма сотрудников, с той лишь разницей, что тогда форма одежды была зимняя, теперь летняя.

Мне отказали в выдаче личных вещей. Я показал квитанцию, перечень которой превышал дюжину наименований. Контролеры, чтобы не спорить, завели меня в дежурку и показали на офицера, мол, ему задавай свои вопросы. Этим офицером оказался тот офицер по безопасности, который меня принимал и советовал не учить молодежь. Теперь он пытался объяснить, что тем, кто едут с «возвратом» личные вещи не выдают.

– Я не вернусь. Выдайте вещи по квитанции, – попросил я.

– Почему это ты не вернешься? – делал он глупое лицо. – У всех кто едут в больницу, стоит возврат.

– Я выезжаю с подозрением на туберкулез. Первичный курс лечения шесть – девять месяцев. А сидеть мне осталось меньше четырех месяцев. Я освобожусь с больницы.

– Нет, ты вернешься.

– Боже упаси! Не вернусь я.

Но начальник не понимал и всячески тупо отговаривался.

– Гражданин начальник, – понял я. – Вы прямо скажите – нет твоих вещей. Что я не знаю – козлы и пидорасы растащили их.

– Нет, у нас такого не бывает. У нас все по закону.

Посмотрел я на него, на квитанцию и подумал: «Черт с ним!.. Пусть это будет еще одним подарком этой гнилой системе».

Нас, этапников, оказалось шесть человек. Двоих – Шепу и Гаго вывозили в больницу из-под крыши, из ПКТ. Я знал обоих по СУСу. Гаго был строгачем – мотал срок у себя в Армении. В России попал на общий режим как первоход. В погребе СУСа, Гаго любил, уколовшись, поставить песню «Армения моя» и парить над степями Барисоглебска под мелодию дудука.

Пройдя шмон, мы оказались в купе столыпинского вагона, где удобно расположились, когда поезд тронулся.

Вообще, Шепа и Гаго интересные персонажи. Но про Шепу хочется сказать отдельно. Александр Шепуля был молодым человеком из тех, кому за тридцать. Полосатики – после особого режима попавшие на общий, в шутку называли его – старый панчело. Он был махровый воронежский наркоман, который прошел все стадии деградации до полного исчезновения вен. На этом пути были проколоты две квартиры в городе Воронеж. И когда кто-нибудь из наркоманов хвастался стажем, Шепа говорил: «Что ты мне рассказываешь? Я две квартиры проколол». Веский аргумент, не поспоришь. Короче говоря, пал он так низко, что когда разменял четвертый десяток, первый раз попал в тюрьму. Где у него произошло переосмысление всего. Он завязал и уверовал в бога. Даже курить бросил. И как бывает в подобных случаях, впал в крайности – стал убежденным приверженцем веры. Шепу часто можно было видеть в СУСе простаивающим у иконостаса, кланяющегося святым образам, ставящего свечи и крестящегося. Казалось, в такие минуты свечи начинали искрить, ладан благоухать. Кстати, по его утверждению Борисоглебскую лагерную церковь считали неправильной. В обоснование этого Шепа приводил не только нарушение канона, но и простое архитектурное несоответствие, и даже мистику. В перерывах, когда Шепа не сидел на киче, он разгуливал по погребу СУСа и нездоровый блеск глаз выдавал в нем искушенного во многих вопросах падения христианина.

Как-то раз отряд сидел в комнате личного времени перед телевизором. Молодежь нехотя смотрела канал «Культура». Шла передача про приматов. В конце программы ведущий выразил мысль о верности теории Дарвина в пользу нашего родства с человекообразными обезьянами.

Шепа эмоционально проговорил:

– Да ну!.. Фигня какая-то!

Увидев титры, он вскочил с места.

На что я заметил:

– Я бы не стал так однозначно отвергать эту теорию.

– Что? – Шепа снова плюхнулся в кресло. – Человек – сын божий!

– Все твари на земле божьи создания.

– Иисус был богом! Это доказано! – рубанул он.

Мне понравилась его бескомпромиссность в этом вопросе, захотелось с ним поговорить.

– Шепа, ты пришел к вере. Ты ревностный христианин. Соблюдаешь обряды и все такое…

Он, соглашаясь, покивал.

– Ты можешь объяснить одну вещь? Что означает Христос? Иисус понятно, это имя пророка. А что значит Христос?