Читать книгу "Лагерные этюды. Повести, рассказы"

Отказников от работы посадили в штрафной изолятор. Сначала «отрицал» – отрицательных осужденных было много, но после профилактического забоя – аттракциона под названием «увернись от дубинала», практически не осталось. В камере Джони перевел дух, размотал бандаж – оберег для почек, осмотрел побои и поймал себя на мысли, что готовился к худшему. Если эта вся экзекуция, то переживать не о чем. Он не будет лезть на рожон и прохиляет тут легко.

Камера изолятора, куда попал Джони, была четырехместная и походила на бетонный куб, ощетинившийся шубой. Решка под потолком – узкое окно с металлическими ресничками. Под решкой труба отопления, любимое место арестантских носков. Сливное отверстие дальняка с характерными канализационными звуками. Раковина, подкапывающий на мозги кран. Скрипящая три раза в день «кормушка», как пасть железного щелкунчика. Над ней молчаливый глаз циклопа, именуемый арестантами – шнифт. Временами циклоп открывает шнифт и смотрит, что происходит внутри. Если видит картину, нарушающую внутренний распорядок, из утробы коридора начинают лететь, как проклятия, команды: «Отойди от двери, не загораживай! Где третий?! А ну слезь с решки! Кто курит?! Щя зайду, если найду табачинку, пиздец вам! Черемуху будете курить!»

В изоляторе Джони осваивал азы лагерной жизни. Больше слушал. Природная интуиция помогала разбираться в людях и не допускать промахов. Старался не злить вертухаев, тихо подкрадывающихся к шнифту, и не давать лишний раз повода к замечаниям. Но и робости к коридорному произволу не показывал. Если надо шнифт закрыть, значит, надо. Если надо на решку залезть, значит, надо. Надо чифир сварить и покурить, хоть и запрещено, значит, надо. Какой изолятор без чифира и самокрутки? Традиции не Джони придумал и не ему их отменять. Какой ты «отрицала», если не нарушаешь режим содержания? Он помнил напутствие Алика и держал ухо востро.

Сокамерником Джони оказался профессор Хрыкин. Наметанным глазом старого койота строгач-Хрыкин приметил в новоиспеченном арестанте полезную для себя закваску: не робкого десятка, толковый, неболтливый. То, что надо для передачи навыков и традиций, которые не вырубишь топором, хоть они и не писаны пером. Профессору Хрыкину шел пятый десяток и больше двадцати лет он отдал науке, а конкретно, выделению алкоголя во враждебной среде из самого неожиданного сырья. Он преуспел в этом в ущерб многому, что важно для человека разумного. Постоянными опытами довел организм до состояния бесцветной восковой фигуры – выглядел как большой кусок сушеного сала. Примятой травой лежали на голове его седые плешивые волосы. Глаза были похожи на голубые перламутровые пуговицы и не отражали света. На висках и бровях кожа шелушилась, будто он извалялся в муке. Но профессор Хрыкин не останавливался и скреб по сусекам, лишь бы опыты не прекращались, лишь бы капал самогон. Собирал глюкозу и пускал в дело… Благо, ему попадались талантливые и самоотверженные ученики, готовые предоставить для науки как сырье, так и себя для подопытной работы. Короче говоря, Бахус и Зеленый змий не давали пересыхать источнику.

По теории профессора Хрыкина, баланс между прожитыми днями в жизни должен быть не в пользу трезвых. Нельзя Бахусу засыпать, а Зеленому змию уползать надолго, ведь в противном случае в глазах профессора Хрыкина поселялась гнетущая тоска, а порой и озлобленность.

Администрация использовала все методы воздействия на профессора Хрыкина: выговоры, изоляторы, ПКТ, лишение посылок, передач, свиданий; полное табу на УДО; но тщетно, тяга к науке оказывалась сильнее. Тогда давление оказывалось через блатных. И блатные, под девизом: «На общем отразится», включали механизм инквизиции. Не раз профессор Хрыкин был унизительно поруган и бит, но всегда, посулив полную завязку, выходил со словами: «А все-таки она вертится!»

Профессор Хрыкин умудрялся ставить брагу и выгонять самогон из конфет, варенья, сгущенки, меда и даже томатной пасты. Про классический сахар и говорить нечего. На тех, кто затягивал в зону спирт или водку, профессор Хрыкин смотрел как на мажоров и бездельников, как на любителей, от которых только страдает наука.

В камере изолятора профессор Хрыкин заныкал хлебные дрожжи, объяснив Джони, что должен приехать подмастерье, соискатель – младший научный сотрудник, и привезти змеевик. И возможно им удастся, может не в этот раз, может быть в ПКТ, выгнать белого. Поразить, убить всех наповал. Высшая цель оправдает средства. Искусство требует жертв.

А пока что к ним посадили третьего. Лишнему рту нигде не рады, но ничего не поделаешь, люди подневольные, придется потесниться. Стены бетонные, нары железные. Лампочка под потолком. Стол, полторы лавки, полы деревянные. Ритуал встречи отточен годами. После недолгой беседы профессор Хрыкин и новичок узнали друг друга. Оказалось, они когда-то сидели на малолетке. Джони заметил презрительный взгляд профессора Хрыкина, скользнувший по пузу старого знакомого, предполагая сытую жизнь при жене и при даче с кабанчиком. У самого же профессора Хрыкина живот прилип к позвоночнику, как у пустынного койота.

Принялись варить чифир. Джони доверили держать «пятисотку» – алюминиевую солдатскую кружку, предварительно смазав дно хозяйственным мылом.

– Зачем дно пятисотки смазали хозяйкой? – поинтересовался Джони.

– Потом копоть легче отмыть. Если вертухай спалит – шмон. Всю хату перевернут. Оно нам надо? – пояснил профессор Хрыкин.

Профессор Хрыкин, сидя на корточках, коптил «пятисотку» факелом из казенной простыни. Новичка поставили закрывать шнифт. Проникшись воспоминаниями, закатывая глаза под потолок, будто хотел прочитать надписи, оставленные сидельцами в разные времена, новичок сказал:

– После той ходки я больше не сидел.

Профессор Хрыкин перевел удивленный взгляд с коптившего пламени на Джони и произнес:

– Это какой надо быть сукой, чтоб двадцать лет не сидеть?

Первые самые тяжелые годы прошли в хлопотах и заботах, в привыкании к быту и режиму зоны. Режим Джони старался не нарушать, но все равно не обошлось без взысканий и штрафного изолятора. Как молодой волк учится у матерых понимать лес, знать зверье и бояться охотника, Джони прислушивался к терминам жаргона, примечал традиции и уклад лагерной жизни. Без этого можно стать жертвой более сильного зверя, попасть в капкан или быть потрепанным легавыми. Ведь с хозяином за годы можешь и не столкнуться, а с отрядником, офицером младшего чина, нужно наладить контакт. Он, как и все, любит в своем кабинете попить цейлонского чая с шоколадными конфетами, а после подымить хорошей сигаретой. Хоть с козлами общаться не приветствуется, но подкормить козла в бараке не лишне, пусть смотрит на сторону и стучит на кого-то другого.

К половине срока Джони стал блатнее Дяди Миши ростовского. На разводы и в промзону он не ходил. На утреннюю поверку вставал только в лютую смену или на обходы хозяина. Из всей азербайджанской диаспоры в лагере только Джони определился по жизни как блатной. Посещал общие сходки и имел там слово. Перед земляками тоже пользовался непререкаемым авторитетом. По вопросам диаспоры, земляки шли ни к кому иному, как к Джони. Споры, ссоры, раздоры; радости, беды и другие поводы собирали азербайджанское землячество в проходе у Джони. Так повелось, хоть были земляки и постарше, но далеко не это определяло авторитет. К авторитету и знаки внимания, которые приходили к Джони из всех отрядов. Иной гардаш так просто тащил баул с передачей прямо к нему, так надежней.

Спальным местом у Джони была не шконка, как у всех, а редкая в лагере деревянная кровать. Кровать стояла в блатном месте и обращала на себя внимание резными бортами. Стену драпировал ковер: «Утро в сосновом бору». На тумбочке, положенной каждому осужденному, красовалась рамка с фотографией. Фотография Кати – лучик света из прошлого. Джони, бывало, часами просиживал перед фотографией, с которой смотрели улыбающиеся глаза. И перед Джони мелькали фрагменты потерянной свободы. В основном приятные, памятные, когда он был счастлив. Как познакомился с Катей в студенческом городке, куда захаживал к брату Джаве. Как они легко «зацепились языками» и проговорили полчаса в холле общежития. Как Катя сказала ему: «В пятницу дискотека. Приходи». Порой во сне он видел Катю, но каждый раз что-то мешало подойти к ней, взять за руку. Мешала череда странных событий, непонятных гнетущих состояний. Катя ускользала, исчезала… Часто сон менялся, появлялись полосатые арбузы. Он то играл ими в футбол, то должен был их сосчитать, а они укатывались. То падал в них, чувствовал, как пропитывается сладким соком. Или барахтался в бассейне розового арбузного сока. Из глубины бассейна появлялось чудище и начинало его топить, он захлебывался, а откуда-то торжественно звучало: «Двукратный Чемпион Олимпийских Игр!..» Джони просыпался, и в темноте слышал голос соседа: «Братан, что-то ты барагозишь во сне».

Джони освоился в зоне, как в Караван-сарае. Только раздавал поручения подручным. По щелчку пальцев гонцы убегали отнести, принести, передать, приготовить, позвать… В окне каптерки, простиравшим вид на пейзаж жилзоны, золотым петушком висел атас-ник, от которого не ускользал ни один скрип ворот локального сектора.

 
Чуть опасность где видна,
Верный сторож как со сна
Шевельнется, встрепенется,
К той сторонке обернется
И кричит: «Контора!»
 

Крик: «Кон-тора-а-а!» катился по бараку, подматывая и пряча по нычкам запрещенные внутренним распорядком предметы. Когда глаза из-под фуражки простреливали жилую секцию, становилось понятно: «Образцовый отряд».

Если приходили гости из других отрядов, в углу закипал чайник и на добротном маклевом столе появлялись душистый чай в пиалах и сладости: орехи, инжир, курага, чернослив. Народ, бывало, засиживался до отбоя. Когда под размеренную бубню, расплетая хитросплетения проблем и интриг. Когда под шутки и смех. Причем говоры можно было слышать разные: азербайджанские мягкие согласные, тягучий армянский лаваш, грузинскую эмоциональную пантомиму, обволакивающее курдское помело, лопающиеся каштаны северо-кавказских наречий, московское а-канье, малорусское гэ-канье, украинское шо-канье… Звучал жаргон со всех уголков распавшейся красной империи, черная тень которой, переплетенная паутиной преступного интернационала, никуда не делась.

Если в зоне вопрос требовал присутствия Джони, он посылал вперед гонца с пачкой сигарет, как с пайдзой Чингисхана, и все локалки для него были открыты. Блатному не подобает препираться с контролерами и вышкарями, которые при корыстной заинтересованности сыграют на клавишах, открывающих замки локальных секторов, любую мелодию. А если такой «шатун» попадется на глаза высшему начальству, сами же поспешать заступиться и отбрехать, мол, пропустили легально, ведь шел не просто так, а по нужде, и не по личной, а по сугубо положительно общественной.

Появление Джони было всегда праздником. В любое время, даже когда в зоне шаром покати, он доставал все необходимое, в том числе и запрет. Связь с волей была налажена по нескольким каналам. И называлась она просто «дорога» или «ноги». И у кого «ноги» не хромали, нужен был всем. При правильном применении, могущество этого человека было безгранично. «Ногами» доставлялось то, что просила душа, но через легальные каналы: свидания, передачи, посылки не передашь. А правильное применение подразумевало способность проделать конфиденциально путь от «ног» до заначки. Раскрытие заначки имело эффект ловкого фокуса, оказываемого на детей. А необходимая для этого сила воли, являлась для многих вообще фантастической. Ведь большинство, затянув запрет, способно лишь нажраться или передознуться, попасть в санчасть, оттуда в чулан, спалить «ноги», подставить кучу народа, испортить положение в зоне. Элемент силы воли – терпение доступно далеко не каждому. Джони это понимал, голову не терял, и поэтому являлся желанным гостем на каждом сходняке. Любой вопрос решался просто, рамс раскидывался, противостояние кончалось братанием.

Даже менты предпочитали не портить отношение с Джони. Они давно убедились, что этот «зверек» попусту языком не мелит, лишняя информация никуда не уходит, человек надежный. Зато порешать какой-либо вопрос по-простому, без формальностей всегда можно. Пачку фильтровых сигарет всегда у него перехватишь, конфет к чаю, кофейку импортного. Даже, бывало, Джони похмелял больную голову отрядника после праздника Победы продукцией профессора Хрыкина, конечно, лучшими образцами двойной перегонки.

При таком положении дел, Джони доверяли отряд, что для «залетного зверя» в средней полосе России являлось достижением. Либо, если был смотрящий, он имел формальный кон, последнее слово оставалось за Джони. Он не давал пустых обещаний и всегда отвечал за свои слова. Не любил понты и рисовки. Находил время для блатных и мужиков. Даже пидорасов не унижал, при нем они вспоминали, что тоже люди. Короче, тюремную науку выучил назубок, да еще с тонким восточным уклоном.

Как-то после ужина коротая время сидели мужики в проходе у Джони. За окнами чернота ночи моргала желтыми фонарями по жилзоне. Жизнь барака размерено бетонировала обыденная скука. Теория профессора Хрыкина упрямо неоспорима: «Баланс между прожитыми днями должен быть не в пользу трезвых».

Джони достал из заначки папиросу. Раскурил, пустил по кругу. Умел он угадывать настроение мужиков. Когда тоска ползучая пробирает хоть в петлю лезь, Джони обязательно найдет как поддержать дух арестанта. Дивный аромат наполнил смыслом и общением. Угрюмый шепот разбавил порывистый смех. После чайной церемонии, взгляд упал на открытую доску.

Сардар – колоритный мужик, азербайджанский иммигрант и революционер, потряс в кулаке зары.

– Нарды, как жизнь. Раз, два, три, цетыре, пять…

– Вышел зайчик погулять, – вставил шутливо Веселый.

– Да, на шестой камень выходит из дома… – пошагал пальцами по ячейкам Сардар. – Проделав путь, должен вернуться. Если правильно играешь, зар дает. Стоит ошибиться, сделать неверный ход, игра ломается.

В конце восьмидесятых при параде суверенитетов Сардар активно участвовал в политической жизни Азербайджана. Группа инициативных патриотов, куда входил Сардар, поставила своего президента. Казалось, жизнь удалась, сады новой жизни расцвели для них. Но последовал приход Гейдара Алиева и русских танков. Как тараканы с кухни, разбежались инициативные патриоты. Президента убили.

– Мы убежали… Он, дурак, не убежал, – возмущено говорил Сардар, сидя на табурете с подпиленными ножками, подлечивая косяк.

– Он-то воспринял это всерьез. А вы его бросили.

– Э-э-э… Куда попрешь против танков!

На родине Сардар числился как склонный к мятежам и государственным переворотам. Двадцать лет скитаний по России. Партия была проиграна. Он не мог вернуться в свой дом.

Веселому, парню из Подмосковья сначала посыпало кушами. После первой короткой «экскурсии» в зону, его поставили смотрящим в родном городке Е-ске. Он авантюрно играл, но не рассчитал силы – десять лет строго режима. Веселый читал стихи, басни, цитировал классиков, и хохотал от души.

Кабан – молодой наркоман. Крупный, грузный увалень. Широкоскулый, но с тонким подбородком. Он казался немного заторможенным, как ленивый матерый секач. Когда молодежь поинтересовалась: «Почему погоняло Кабан?» Он повременил, пережевывая горбушку пайки, и ответил: «А что, не похож?..»

– Сардар, кому ты рассказываешь? – затараторил Веселый. – Посмотри на Кабана! А-ха-ха!.. Ты что-нибудь понял, Кабан?!

После небольшой паузы, тот ответил:

– Я все понял.

– Что ты понял?!

– Что нарды придумал бог. Это как жизнь.

– Да. Базара нет, Кабан, как жизнь. Тогда твоя жизненная ситуация – марс! Домашний марс! – покатился со смеху Веселый.

– Ничего, – сказал Джони. – У кого-то ситуация кокс.

Джони призадумался над своей жизнью… Часто вспоминал мать, отца. Видел картинки из детства, родной город. Перед ним представали московские события, тот злополучный вечер. Многое он переоценил и хотел бы вернуться туда, чтобы предотвратить конфликт, хоть сам заплатить за разбитые арбузы. Но время, как известно, не вернешь. За необдуманный поступок приходится платить. Правда, у палки два конца. То, что Джони хотел на свободе, получалось в зоне. К нему все текло само собой. Приходило понимание – этот опыт можно будет применить позже. Реализация его планов просто отодвигалась. А значит, и партия не проиграна. Он еще достаточно молод и полон сил. Диаспора еще узнает его. Когда-нибудь он въедет в Баку на белом коне!

Джони хорошо усвоил правило: «Ничего нет хуже в зоне, чем голяк». И наладил снабжение так, чтобы насущное не переводилось. Коробка под его кроватью не пустовала и могла вполне конкурировать с общаком. А «валюте» – сигаретам и чаю там отводилось отдельное место. Делиться Джони умел, сказывалось воспитание большой семьи. Ему хватало пачки сигарет на три дня, он больше раздавал, чем выкуривал сам. Рукой не тряс, насыпая чай. Не всякий может правильно распоряжаться добром. Кто-то проигрывает пенсию по инвалидности на год вперед. Кто-то собирает пенсии, переводы, деньги, потом все это прокалывает.

Еще Джони усвоил, что время за решеткой вязкая, монотонная субстанция, как в пустыне, когда до оазиса годы пути. Действительность давит, трудно жить под гнетом, в постоянной тревоге. И в таких условиях наркотик, как вода. Привносит забвение. Кто обладает им, тот царь и бог. Конечно, Джони не претендовал на такие высокие титулы, но, как средство влияния, манипуляции, не сбрасывал со счетов. Ничего плохого в том, что смог подчинить силу разрушения, он не видел. Через него или нет, свинья грязь найдет. И считал, главное, самому не попасть под влияние этой силы.

Вообще, жизнь – это стресс. Наркоманы, уходя от стресса, травят себя целенаправленно. Травят пока не загоняют в могилу, выражая протест существующему порядку. Они не играют в игру жизни, обманывая природу, а значит, и бога. Джони это понимал, но сам обманывать природу боялся. И если что-то и позволял себе, так только легкие кальянные травы и, как дань традиции, редко, по праздникам, лучшие образцы производства профессора Хрыкина. И лишь одно оставалось неизменно, Джони по-прежнему курил «Мальборо».

Как-то вернулся в отряд паренек с областной больницы. Как в профилактории побывал, подлатался по здоровью. Порой реально хворые не могли в больничку попасть, а иных ротозеев без видимых причин туда-сюда катали.

Пригласили чифирнуть паренька – надо же послушать мужикам новости: что происходит в других лагерях, на большой земле, так сказать, откуда и куда нынче гоняют этапы, какие имена на слуху.

Между новостями паренек рассказал свежий больничный анекдот.

– Прикинь, что профессор учудил на больничке…

– Хрыкин? – заинтересовались мужики, по лицам пробежали кривые ухмылки.

– Да, – хлебнул паренек чифира. – Дают же по приезду пузырьки на анализы.

– Ну… так…

– Хрыкин решил выразить протест, пошутить, – паренек округлил удивлением глаза. – В пузырек под мокроту надрочил. Мол, вот вам, суки.

– Во падла!..

– А врачиха не растерялась. Утром зашла в палату на обход, кому какие назначения сделала, и на выходе говорит: «Да, Хрыкин… Ты хоть рот поласкай, когда этими… своими делами занимаешься».

Этим же этапом пришел в отряд Тяни-толкай. Такое погоняло прилипло по случаю. Звали его просто, и был он простым. Но пытался быть крученым, как поросячий хвост. Держался высокомерно, будто имел туза в рукаве. Как вор-Егор, одним словом. На пустом месте конфликтовал, требовал к себе особого внимания. К Джони стали подходить мужики, жаловаться на новичка, мол, пусть угомонится, так недалеко и до греха. Джони и сам все видел, не слепой. Видел, как этот мутный фраер вносил раздор и смуту. Такие при попустительстве много бед натворить могут. Их нужно сразу обезвреживать.

Джони решил ему подыграть. Он всегда любил дзюдо и мягкий стиль ведения боя. Похоже, этот мутный фраер был из тех, кто неуверенность прикрывают высокомерием, а глупость серьезностью.

Неуместную серьезность побеждает простота. У индейцев была такая традиция: когда к ним попадали чужеземцы, их приводили к месту, где сидел вождь, шаман и уважаемые охотники племени. Они молча курили трубку. Когда дым начинал действовать, кого охватывала тревога, убивали. Кто улыбался, веселился, отпускали.

Джони предложил Тяни-толкаю покурить. Сказал, что такой чести удостаиваются самые достойные в зоне, а в отряде уж и подавно.

– Сделал пару напасов и передал ему, – рассказывал Джони. – Мол, я не особо увлекаюсь дурью, а ты кури. Этот фраер от жадности скурил весь косяк. Прикинь, ползоны задохнется от зависти – косяк иранского гашиша в одно лицо употребить. Посидел немного. Побледнел. Пошел к себе в проход. Прилег. Потом, смотрю, на дальняк побежал. Я послал Барракуду: «А ну приколись… Что там?» Барракуда прибегает, зовет. Приходим. По пути еще слышим, как… короче говоря, оркестр утробных звуков. Сидит, скрючившись, над Ихтиандром этот… не знаю, как назвать, и одновременно из всех отверстий эвакуирует…

– Как это?

– Глаза из орбит. Сопли текут. Вены надулись. Цвета меняет как светофор. Блюет и срет одновременно. Я такого никогда не видел – одновременно. Тогда и прилипло – Тяни-толкай. На следующий день зову Тяни-толкая: «Еще покурим?» Он головой машет… Видно, уже зарок дал – никогда. И вся спесь с него слетела. Не выдержал испытания популярностью.

– Мудрецы индейцы.

– Мужики его морально линчевали, четвертовали и на кол посадили.

Когда прошли четыре Пасхи, и Джони разменял последний год, его вызвали на вахту. За это время Джони стал взрослее, возмужал, немного прибавил вширь, хоть лагерная кормежка этому и не способствовала. Он не злоупотреблял дурными привычками, не разрушал себя, и время щадило, как бы консервируя на срок. Зато прибавило зрелости, уверенности в себе, простонародной смекалки. Оглядываясь назад, становилось понятно, что это уже не молодой волчонок, а вполне себе матерый волк.

К этому времени блатнее Джони в зоне не было. Но что-то удерживало его от зазнайства, погубившего не одного бродягу. Нередко на глазах у арестантов унизительно и больно били некогда подававших большие надежды, а после перебравших блата через край. Кого-то не просто били, вешали ярлык, а это означало, что возврата к доброму имени нет. Но у Джони были другие планы, он не собирался посвящать жизнь тюремной романтике. Старался не зарываться в эту почву глубоко, чтобы потом с легкостью отряхнуться от ненужной грязи. Как говорится: «Спасибо этому дому, пойдем к другому». Его больше заботили мысли о жизни на воле, о доме, о Москве. Сможет ли удачно влиться в современный поток. Ведь вторая половина девяностых и начало двухтысячных вовсе не одно и то же. Немало воды утекло. Как бы там ни было, сил придавала цель – диаспора, зарубка, оставленная великим дедом на родовом платане.

Администрация уже подумывала о том, что через год на свободу придется выпускать отрицательного осужденного, новоиспеченного преступника, придерживающегося воровских традиций, в общем Бармалея. Сотрудники не понимали – почему система, призванная перевоспитывать, исправлять, выпускает профессионально подготовленных уголовников. Правда, бальзамом на сердце лилось то обстоятельство, что это персонаж залетный, а значит, полетит себе вольным соколом подальше от Ростовской области… А там хоть трава не расти.

Вахта – административное здание, двухэтажное сооружение, пограничный кордон. Он отделяет жилзону от промзоны, изолятора, свиданочного корпуса и другого мира – свободы. Как белый прогулочный пароход, севший на мель, вросла вахта в степной грунт. Копошатся вокруг нее сотрудники администрации и заключенные, как жуки и муравьи. Кому-то она спасение, кому-то наказание. Вызовы на вахту всегда волнительное событие. И появляться там надлежит по форме одежды: роба, ботинки, головной убор; и Джони это давно просек. Потому что можно на ровном месте нарваться на неприятности. Могут препроводить в изолятор без соблюдения формальностей, тут недалеко. Могут вручить в спецчасти бесполезную бумажку. Может опера придумали очередную «прокладку», с них станется. А могут просто наколки описать.

Джони проводили в корпус длительных свиданий. За четыре года он получал только посылки, а тут свидание, и сразу длительное. Сердце учащенно забилось. Лоб покрылся испариной. Джони сдвинул кепку на затылок. Расстегнул верную пуговицу. Было предчувствие розыгрыша, нереальности происходящего. Он прошел в указанную контролером комнату. Прошел… и не поверил глазам. Пред осужденным Мамедовым Джахидом предстал брат, Мамедов Джавид.

Близнецы обнялись. У того, кто видел эту картину, могло возникнуть ощущение, что двоится в глазах, настолько братья были похожи. Просто зеркальное отражение. Один в зоновской робе, другой в дорогом костюме.

– Почему не предупредил? – начал Джони, выпустив брата из объятий. – Я тебе подарок приготовил бы… четки, нарды, нож.

Джава махнул рукой, мол, не нужны мне такие подарки. Хоть пытался не подать вида, было заметно, как он брезгливо озирался и морщился от специфического тюремного запаха, исходившего от брата. Напротив, его парфюм пьянил Джони. Джони давно отвык от подобных ароматов.

– Сюрприз так сюрприз, порадовал! – осмотрел Джони брата, примечая аксессуары: дорогие часы, кожаную сумку через плечо. – Что-то ты не весел? Одет как козырный фраер, а на лице кисляк. Дома что не так?

Джава присел, вдумчиво посмотрел на разбросанную после досмотра передачу, и заговорил о домашних хлопотах, о родне, о новостях из Азербайджана. Говорил он как-то отвлечено, вроде о родном, о близком, но как-то не так. Джони чувствовал – камень лежит на душе у брата. Это чувство прогнало с лица улыбку, ее место заняла серьезность. После предисловия – разговора братьев о новостях из дома, из Москвы; Джава поведал, что попал в неприятную историю.

– Дай контакты – как их найти, – сказал Джони. – Ты посидишь тут вместо меня. Я за две недели управлюсь. Продукты, – окинул он взглядом передачу, – тебе и пригодятся. А вообще, не гони. Я здесь все наладил. Отдохнешь от суетной вольной жизни. Получишь, так сказать, бесценный опыт. Будешь понимать преступников. Представь, какой ты будешь адвокат!.. Тебе надо два раза, утром и вечером, на поверку выйти. Назовут фамилию, ответить и все. Одна буква нас отличает. Никто не спалит. А твоим парфюмом я пока попользуюсь. Снимай прикид!

Джони стоял на вахте перед дверью. Казалось, сердце сейчас выпрыгнет из груди. За внешним спокойствием таилось напряжение. Ведь осужденные стоят на этом месте один раз за время пребывания в учреждении, только в день освобождения. И для Джони это репетиция. Через год он пройдет эту процедуру уже под своими данными. А пока он постарался перенять манеру поведения брата – немного рассеянного и ушедшего в себя человека. Дежурный и ухом не повел. Отдал паспорт, кожаный портмоне и мобильный телефон. Электрический замок прожужжал, но не открылся. Заклинило. «Дверь не пускает, – подумал Джони. – Это знак…»

После замкнутого пространства, кружилась голова. Дышалось по-другому. Джони чувствовал дискомфорт, хотя со стороны выглядел естественно и гармонично. Четыре года не носил вольные вещи, тем более хороший костюм и дорогие туфли. Ноги отвыкли ходить, но бегут. Руки не знают – куда себя деть. Голова не на месте. Еще утром Джони стоял как все зэки в строю на поверке, а сейчас идет по воле, по проселочной дороге. Идет к остановке автобуса, на котором доберется до железнодорожного вокзала. А там первым поездом до Москвы. Вольный ветер раздувал мысли, как угли. От внутреннего жара горели щеки.

В чайхане Джони нашел Алика. Интерьер здесь поменялся. Все указывало на то, что дела в диаспоре идут неплохо. По примеру самой Москвы, где вернувшийся после четырехлетней разлуки гость нашел немало перемен. Поменялись деньги, жетоны, паспорта. Пережив девяностые годы, город выжил, развивался и даже приобрел лоск.

Алик был удивлен и не мог поверить глазам, что видит перед собой Джони. Близнецы похожи как две капли воды, и чтобы различить их, нужны особые приметы. Алик различал близнецов по характерному выражению глаз. У Джони взгляд был колючее и сейчас Алик укололся об этот взгляд. Перед ним стоял не кто иной, как Джони.

Алику захотелось закатить пир и шумно отметить встречу, но полулегальность гостя требовала конспирации. По тому, как держался гость, он все понял.

– Поехали в сауну, брат. Отмоем тебя от зоны. Там все и расскажешь.

Как древние греки, завернувшись в простыни, друзья лениво пили холодное пиво и щелкали фисташки. Скорлупа фисташек, как подвижный бархан, наползал на предметы, лежащие на столе, и только кальян и ваза с фруктами изящно возвышались над этим натюрмортом с черепками. В бассейне плескался девичий смех.

– Когда дело раскрылось, директор рынка был на коне, – сказал Алик. – Как видишь, мы сейчас в порядке. Нет худа без добра. Шелуха отлетела… Кто остался, не зря кушает свой хлеб. Теперь мы сильнее и многое можем.

– Как раз мне понадобиться помощь… – как-то задумчиво проговорил Джони.

– Ты досрочно освободился, брат?

– Поменялся с Джавой.

– Как это?

– Просто… Он туда, я сюда.

Алик, представив эту картину, зажмурился и, улыбаясь, мотал головой.

– И пролезло?

– Как видишь. Но сюда я приехал не для этого, – похлопал Джони по попе девушку, крутившуюся перед ним, оборачивая мокрые волосы махровым полотенцем. – Хотя без этого тоже… сам понимаешь. Джава попал. Помощь понадобилась. Так бы не согласился поменяться. Ты же его знаешь. За четыре года первый раз приехал.

– Джава был зол на тебя, ему ведь тогда досталось, – сказал Алик. – Сейчас я не в курсе его проблем. Он же нас сторониться. Лишний раз не зайдет. К мажорам тянется.

– С детства был белоручкой, – припомнил Джони. – Послушай, Алик. Джава взялся защищать клиента по уголовному делу, дагестанца. Хорошую сумму взял вперед, а дело просрал. Думал, это ему аварийщиков покрывать. К нему пришли… да круто пришли: «Деньги взял? Взял. Свободу обещал? Обещал. Дело не сделал. Гони деньги. Да неустойку еще». Человека-то посадили. А Джава деньги уже просадил. На рестораны, на баб… текущие расходы – как он это называет. Еще в долги залез. Короче говоря, напугали его сильно.

– Я что-то слышал об этом, – призадумался Алик. – Если это тот случай, то все серьезно. Я пробью и дам знать. Пока отдыхай.

– Вот координаты тех людей, – протянул Джони Алику листок.

Катя ходила по магазинам. Мысли молодой мамы заботили ее. У нее будет ребенок. Ничто не должно помешать ее счастью. Беременность протекала спокойно. Бытовые трудности отошли на задний план. Она будет матерью и это главное. Необходимые вещи Катя приобрела, что-то подарили родители, что-то подруги. Даже коляску она купила. Сама выбрала цвет, модель и теперь представляла, как катает свою лялю и поет ей песенки. Она мило улыбалась своим мыслям.