Читать книгу "Лагерные этюды. Повести, рассказы"

Вдруг Катя услышала свое имя и знакомый голос. Неожиданность как будто ударила ее. Кольнуло низ живота. Она обернулась…

В стороне на тротуаре, показалось, стоял знакомый парень. Катя присмотрелась, это был Джони. Он не подходил и чуть виновато улыбался, будто кто-то наблюдал за ним. Катя могла пройти мимо, пойти прочь, но… она подошла к нему.

– Привет! – тихо сказал Джони.

– Джони, ты? Как ты здесь?.. – не верила своим глазам Катя. – Хорошо выглядишь… Тебя освободили, или… Я считала… По-моему, еще год?

– Не важно.

На протяжении двух лет белыми голубями прилетали в зону к Джони Катины письма. Катя писала ему, как сдала сессию, как прошла студенческая весна, как защитила диплом. Потом переписка прервалась. Джони догадывался, в чем тут дело. С одной стороны, он понимал, что она не его судьба и разрыв будет неизбежен. С другой, он никого так не любил и больше переживал из-за прервавшихся отношений, нежели из-за полученного срока.

– Я вышла замуж и жду ребенка.

– За Сашу, или как там его?

– Да, за Сашу. Он меня понимает. Он хороший, – посмотрела она в сторону, немного щурясь.

– Ты счастлива?

– Думаю… да, – убедила она себя. – Ты понимаешь… все, что с тобой связано, так сложно для меня. Тогда я многого не понимала. Думала, что люблю тебя. Ты был идеальным парнем. С тобой у меня связано, может быть, лучшее время. Ты был таким взрослым, самостоятельным. Просто идеал мужчины. В общем…

– Я провожу тебя, – предложил Джони.

Джони и Катя пошли по тротуару. Город, как красочная декорация, тихо проходил мимо. Вернее, город шумел, но они сейчас не слышали его. Они шли словно по осеннему лесу, такие близкие и такие далекие. И какое-то чувство, куда примешивалась ностальгия и сожаление, подсказывало, что больше они не увидятся.

– А как же наша переписка?

– Я считала, что должна тебя поддержать. Ведь, все это так свалилось. Ты ушел и не вернулся… и пустота…

– Я тебя понимаю, прости, – примирительно сказал Джони. – Рад тебя видеть.

– Я тоже… – Катя взяла его за руки, посмотрела в глаза. – Как бы там ни было, ты для меня дорогой человек.

Чувство одиночества одолевало Джони. Поделиться не с кем, некому открыть душу. Сейчас он лишний здесь – просто прохожий. Больно видеть, как любимая ласточка свила гнездо под карнизом не твоего дома. Ты много старался, но твой сад не зацвел к сроку. Остается горько смотреть по сторонам. Но топтать цветы в чужом огороде он не собирался.

Джони затосковал по дому, непреодолимая сила потянула его на родину. Он хотел бы побывать там, но это было исключено. Вся родня, соседи, а главное, менты в Азербайджане знали, что он мотает срок в России. И появись Джони раньше времени, найдется доброжелатель, который донесет куда надо.

На съемной квартире, где проживал Джава, ему было не по себе. Квартира была чистая, уютная, с необходимой мебелью. Казалось бы, после лагерного бардака отдыхай, отсыпайся, смотри телевизор, но Джони не находил себе места. Если там, в комнате свиданий, ему показалось, что он на раз решит проблему брата, то теперь, пребывая в водовороте вольных событий, он стал сомневаться. Джони щелкал пультом телевизора и не мог сосредоточиться, смотреть сериалы не хватало терпения, музыкальные каналы раздражали. Выпив коньяка из бара Джавы, он заснул к полуночи под умиротворяющие рассказы о животных в заповеднике Масаи-Мара.

Во сне Джони видел родной город, отца, мать. Как в детстве бежит по берегу моря на восходящее солнце… Джава не поспевает за ним и что-то кричит вослед. Его крик сливается с криком чаек и тонет в шуме прибоя. Джони слышит только крик чаек и шум прибоя…

Джони проснулся с чувством тревоги. Неопределенность камнем лежала на сердце. Где он? Кто он? Куда он идет? Джони вышел на балкон, закурил. На востоке разгоралась лента зарницы. Город еще спал, лишь одинокие окна желтели в предрассветной тьме. В тюрьме скоро подъем, – подумал Джони, и почувствовал, будто сел не в свой вагон. Вокруг ничего необычного, но тебе не туда, куда всем. Надо сойти.

Он вернулся в комнату. Присел на диван и бессмысленно уставился в экран телевизора. В национальном парке Серенгети началась миграция антилоп Гну.

С наступлением утра Джони преобразился. Новый день разогнал сомнения, тревогу. Он был бодр, уверен в себе и готов свернуть горы. Командировка на волю его вполне устраивала. Все лучше, чем хлебать баланду, чем лежать на шконке и слушать байки зэков. Тем более, он помогает брату, а это святое дело.

Под вечер, когда Джони с Аликом подъехали к ресторану, небо заволокло тучами, казалось, вот-вот пойдет дождь. Куда приятней в такую погоде посидеть в уютном ресторане. Правда, вкусно поесть и посмаковать изысканный кофе не предполагалось. Предстоял серьезный разговор.

Гостей провели через зал в приватную комнату. Там их поджидал Бельмондо со своим людьми.

Бельмондо был опасным проходимцем и представлял боевую единицу в этнической преступности, которую мечтают искоренить правоохранительные органы любого мегаполиса. Прозвище «Бельмондо» он получил за низкий тембр голоса и полное складок лицо. Чем занимался Бельмондо? – толком никто не знал. Ресторан был легальным, но малодоходным бизнесом. Поговаривали, Бельмондо не брезговал ничем, где можно срубить легких денег. Любил лихие налеты. Но, последнее время, сам не участвовал, посылал молодежь. Мог устроить подставу, не проявляя принципиальности – кидал кого угодно. Связываться с Бельмондо ни пожелала бы не одна группировка, промышлявшая в то время в Москве.

Против Джони сидел человек большой физической силы. В правой руке тлела сигарета, левая играла костяными четками с черепами. Понять что-либо по выражению лица этого человека было невозможно. Мимические мышцы были повреждены в прошлых передрягах, когда Бельмондо заглянул в лицо смерти. Глаза выражали холодное, отрешенное безумие.

Под этим взглядом Джони чувствовал себя неуютно, если не сказать больше, и понимал – почему с Бельмондо не желают лишний раз связываться. Но он тоже был не так прост и умел держать удар. Там, откуда он прибыл, насмотришься и не такого.

После формальностей приветствия, заговорил Бельмондо.

– Сам пришел, молодец. Зачем прятаться?

– Я не Джавид. Я Джахид. Его брат-близнец.

– Какой еще близнец?! Что ты базаришь?! Я, что, глазам своим не верю?

– Ты не знаешь, что бывают близнецы? – огрызнулся Джони.

Бельмондо перевел взгляд на Алика. Алик кивнул, подтверждая ответ.

– Зачем пришел? – Бельмондо просверлил глазами Джони. – Нам адвокат – Мамедов Джавид нужен.

– Я за него отвечаю, – уверенно сказал Джони.

– Отвечаешь? Похвально. Настоящий мужчина. Подставляет голову за брата. Ты хоть знаешь, что мы предъявляем твоему брату?

– Слышал… Но хочу тебя послушать.

Бельмондо достал из внутреннего кармана визитку и положил перед Джони. «Мамедов Джавид Алиевич, адвокат гильдии московских адвокатов», пробежал глазами Джони по визитке.

– Твой брат сам вызвался нам помочь, – начал Бельмондо.

Глядя на визитку, мысли Джони перенеслись в Ростовскую область, в зону. Только сейчас он задумался о положении брата. До этого момента его беспокоило лишь то, чтобы менты не заподозрили подмены. Джони тряхнул головой и прислушался к Бельмондо.

– …Короче, учитывая, что ты сам пришел и грузишься за брата, мы забудем про неустойку. Мы не кровожадные, – обвел Бельмондо взглядом своих нукеров. – Возмести нам убытки – двадцать тысяч зеленых, и краями. Хоть наш брат и сидит, мы не будем иметь претензий к адвокатской гильдии в лице Мамедова Джавида. Ты грузишься, поэтому сам и назови время.

Джони замялся, он был не готов назвать время, нужное для решения вопроса, а пустых обещание давать не привык.

– Неделя, – ответил Алик за него. Джони кинул взгляд на Алика, тот уверено покивал. – Недели будет достаточно.

Джони и Алик возвращались. Капли мелкого осеннего дождя лежали на лобовом стекле, усиливая печальное настроение. В голове Джони крутилась сумма – двадцать тысяч долларов… двадцать тысяч долларов… Теперь было понятно откуда у брата дорогой гардероб, откуда съемная квартира, в которой Джони жил сейчас, как король. Алик показывал на стоянке черный «Мерседес» – купе, разбитый Джавой.

– Да-а-а, братец… не думал я, что ты такой… – говорил Джони. – Я там сижу, а он тут шикует. Не зря зэки говорят: «Адвокаты все пидорасы».

Возмущению его не было предела. Будь сейчас Джава рядом, Джони съездил бы ему по физиономии с большим удовольствием.

– Алик, какая неделя?! О чем ты говоришь?

– Я тебя отвезу к одному человечку. Послушаем… он кое-что предлагает.

Алик привез Джони к приятелю, Грише. Гриша долго озирался, молол какую-то чепуху, не мог довериться незнакомцу. Но алчность и болезнь детей богатых родителей, когда привычка жить на широкую ногу не дружит с привычкой честно зарабатывать, пересилила.

Гриша рассказал, что на улице М… семья еврея, старого знакомого папы, собралась покинуть Россию. Они распродают драгоценности, накопленные не одним поколением. Папа хотел приобрести старинную вещь – «Глаз Анубиса», и посылал Гришу к знакомому, и Гриша своими глазами видел большой ларец полный ювелирных украшений. В квартире не было мебели – все продали, остался один диван и самое малое. Из этого Гриша сделал вывод, что наличности тоже должно быть достаточно.

– Вот такой бриллиант, – давил Гриша на янтарный ноготь большого пальца. – Вот такой…

В общем, Гриша дал зуб за выгодное дело и сказал, что рассчитывает на «Глаз Анубиса» и треть куша. Только он предупредил, что евреи осторожные и надо придумать, как к ним попасть. Абы кому они дверь не открывают.

Джони шел по осеннему листопаду, покрывавшему землю желтым ковром. Отвык он в зоне от вольных вещей и чувствовал себя неестественно, как на карнавале. Вечернее мягкое солнце бабьего лета ласкалось. В другое время Джони наслаждался бы такой погодой, но в эту минуту закатное солнце раздражало.

Джони вошел в подъезд. Поднялся на этаж. Его ждал человек Алика.

– Чай, кофе? – предложил парень, одетый по-домашнему.

– Нет, благодарю, – отказался Джони, – Поеду, пока светло.

Парень протянул гостю тяжелый, как будто там лежал трехкилограммовый гантель, пакет. Джони достал из пакета матерчатый сверток, хотел развернуть.

– Там все, как просил Алик, – пояснил парень.

Джони сбежал по ступенькам, вышел из подъезда. Вдруг его окликнули.

За спиной стоял милиционер.

– Участковый Н…, – представился и кинул руку к фуражке. – Документы, будьте любезны…

Джони достал паспорт, протянул участковому. Тот, листая, спросил:

– В 5-ую квартиру приходили?

«За мной из подъезда вышел. Значит, следил и видел – куда я приходил. Отрицать глупо, вызову подозрение», – пронеслось в голове Джони.

– Да, – как можно безразличней ответил он.

– Зачем?

– Как зачем? Приятель мой… учились вместе…

Повод придраться исчез – штамп московской прописки красовался на развороте. Участковый разочарованно вернул паспорт.

– Все равно я 5-ую квартиру разгоню, – зло пригрозил он. – Я не позволю… на моем участке.

Джони недоуменно пожал плечами и пошел прочь.

Зайдя за угол, он облегченно, чуть ли не присвистнув, выдохнул. Сердце билось то в пятках, то в гландах. Ударившая в голову кровь разлилась по телу, переливая клапана адреналином.

«Вот подстава!.. – стучал страх в висках Джони. – Сейчас только этого не хватало! Нет! Только не сейчас! Он должен сделать задуманное и помочь брату. Проколоться он не может».

Джони вышел на пустую остановку В… проспекта. Смеркалось. Поток машин прошел. Вдали мерцали огни светофора. Вот-вот должен был пойти следующий поток.

Вдруг Джони заметил, как бы крадущийся по обочине «Москвич» мышиного цвета.

Когда машина поравнялась, сердце упало в пятки, ноги ослабели. По борту проявилась синяя полоса – «милиция». Два мордоворота смотрели на него через приспущенные боковые окна.

Машина, было, прокатилась мимо…

«Фу-у… отлегло», – вытер испарину со лба Джони, как услышал скрип тормозов. Крякнула коробка передач. Машина сдала назад.

Два мордоворота в милицейской форме с укороченными «калашниками» наперевес подошли к Джони.

– Предъявите документы!..

Алик достал из пакета матерчатый сверток. Развернул. Аккуратно положил на стол два черных пистолета.

– Все на месте. Порядок, – повернулся он к Джони. – И что?.. Я слушаю, брат.

– Прикинь, что за херня! – эмоционально жестикулировал Джони. – Я чуть не поседел! Два крепыша, как SS-овцы – локти на автоматах, говорят: «Сколько времени находишься в Москве?» Я им: «Больше пяти лет». Они так на меня зыркнули… Тот, кто паспорт держал, начал быстро листать. А там прописка! «Работаете или учитесь?» – спрашивают. Я им: «Раньше учился, теперь работаю. Адвокатом. В адвокатской конторе». И адрес назвал. Они паспорт вернули, под козырек: «Счастливо». Вежливые такие.

– А как ты думал? Легальная ксива много проблем решает.

– Хоть в этом Джава молодец!.. Менты спрашивают: «Оружие, наркотики есть?» Я им: «Нет». Второй подшагнул ко мне: «Формальность. Руки приподними». Я руки в стороны развел. Пакет в руке. Даже не спросили. Прикинь, пакет тронули бы!.. Все! Попал Джава! Кронты! Прием!.. Только они отъехали, я на грача прыгнул.

– Все нищтяк! Тебе фартит, – заключил Алик.

– А может, это знак… недобрый?

– Да нет, – махнул рукой Алик. – Сделаешь дело и все. Нет тебя. Еще год до освобождения – лучшего алиби и представить нельзя. Дам тебе надежного человека, с ним пойдете. Парень верный и неприметный – на русского похож. С ним проблем не будет.

– Надо еще место посмотреть.

– Вместе и посмотрите. Остальное, сам решай. Не мне тебя учить.

В первой половине дня в квартиру Садовских позвонили. Пожилой Семен Садовский неспешно пошаркал по пустой квартире к входной двери: «Кого это черт принес?»

Посмотрел в глазок. На лестничной площадке, преломляясь через линзу глазка, стояли два человека в белых халатах. Семен замешкался. Позвонили еще раз.

– Кто там? – как-то резко крякнул Семен.

– Скорая помощь… – ответили за дверью.

– Какая еще скорая помощь? Мы никого не вызывали, – глухо протянул Семен.

– У нас вызов по вашему адресу…

– По какому адресу?

Голос за дверью назвал улицу, дом и квартиру.

– Что такое, Сеня? – появилась в прихожей супруга.

– Феня, мы вызывали скорую?

Супруга выкатила глаза, отрицательно покачала головой. Прошла на кухню.

– Мы не вызывали скорую! Это ошибка! – решительно проговорил Семен.

– Тогда распишитесь за ложный вызов…

Семен снова припал к глазку. Заныло под ложечкой. Что-то говорило – не открывай.

– Сеня, – позвала жена из кухни. – Поди сюда. Глянь…

У подъезда стояла карета скорой помощи, еле заметно дымя выхлопом.

Алик ковырялся в куче ювелирных украшений, вываленных на стол, и что-то незаметно положил в карман. Джони сосредоточено шелестел купюрами, считал и складывал: рубли к рублям, доллары к долларам. Его подельник сидел на софе и возился с оружием.

– Гардаш, – бросил ему Алик. – Протри и убери пушки.

– С них не стреляли.

– Все равно… Пригодятся еще, – настоял Алик. – Как же скорая под окнами оказалась?

– Мы вызвали, – сказал Джони. – Двумя этажами ниже. Как знал – матерые ехуды по окнам шушарить будут.

– А прикид откуда?

– Помнишь, у меня приятель был, фельдшер? В Афгане служил. Я его частенько накуривал… Он подогнал халаты, сумку медицинскую, фонендоскоп.

– Что? – сощурился Алик.

– Ну… херня эта, которой людей слушают.

– Ну-ну… Ты и термины выучил?

– А как же, – хохотнул Джони. – Подготовился, в натуре. Про журнал уже сам смекнул, что расписаться надо… по рассказам фельдшера.

– А ушли как?

– Гардаш их скотчем перетянул и рты заклеил.

– Барахло долго искали?

– Да нет. Пустая хата. Цацки в кухне в шкафу среди круп были. Деньги в диванной нише. Терпилы, когда перестали за сердце хвататься, да так, что можно было реальную скорую вызывать, поняли, что мы не убийцы, шок прошел, стали притворяться, говорят: «Богом клянемся, ничего нет». Когда гардаш нашел ларец, хотели уходить. Я вспомнил – Гриша говорил, что деньги должны быть. И попросил их подняться с дивана…

– Короче, я так думаю, – сказал Алик. – Двадцать косарей отдадим Бельмондо. Остальное поделим на четыре части. Грише за наколку, гардашу и нам с тобой.

– Гриша же треть хотел, – припомнил Джони.

– А кто теперь знает, что это не треть? От терпил, конечно, разойдутся слухи, что копи царя Соломона вынесли. Только кто этому поверит? А со слов терпил, как известно, не предъявишь. Теперь так, – серьезно продолжил Алик. – Вечером сауна, девочки… отводи душу. Утром дуй в зону. Нет, и не было тебя. Так всем спокойней будет. Твою долю, когда конвертируем, положу, куда скажешь.

– Давай часть наркотой по нашим каналам загоним в зону, – предложил Джони. – Мне ведь еще год чалиться.

– Что, теперь все настолько?.. В наше время кололись единицы. Это считалось благородным кайфом. Не всем доступным. И отношение было другое.

– Сейчас единицы не колются. Ничего больше не надо там. Все принесут, все дадут, только уколи. Будут в рот смотреть. Взгляды ловить. И споют, и станцуют… Ментам такая постанова на руку. Они алкоголя боятся. Пьяный зек – смелый зек, опасный и непредсказуемый. А уколотый – смирный – сидит, втыкает, слюни пускает. Помнишь, когда пять грамм героина загнали? Я был блатнее Дяди Миши!

– Кто это?

– Дядя Миша ростовский, легенда.

Джони зашел в кабинет начальника оперчасти.

Он испытывал двойственное чувство. С одной стороны, ноги не шли, на душе скребли кошки. Никогда бы не подумал, что своими ногами пойдет в зону. С другой, брата надо было вызволять. Как тогда, четыре года назад, когда сам пришел к ментам сдаваться. Да и на свободе в таком положении душа не на месте. Вот пройдет год, и он вылетит на свободу вольным соколом. И полетит по просторам новой жизни, законно, со своими документами. Тогда держись!.. А пока он поймал себя на мысли, что даже заскучал по отряду, по мужикам. Предвкушал встречу и готовил разные хохмы. Он снова задумался – как там Джава? Ведь это совсем не его мир.

Начальник оперчасти выразил сожаление:

– Свидание было две недели назад. Не положено.

Джони представился не просто братом осужденного, но и общественным защитником. Показал удостоверение адвоката и, подложив под бумаги на столе купюру, абсолютно убедил принципиального начальника. Тот лично проводил Джони в адвокатскую комнату.

Деликатно справился:

– Что в пакете?

– Сигареты, чай… Угощайтесь.

– Спасибо, – достал начальник пачку «Мальборо». – Ваш брат стал на путь исправления. Поэтому и мы… Что мы не люди?

Завели Джаву. Выглядел он неважно: похудел, осунулся, под глазами появились темные круги.

«Это тебе не с девками по кабакам гулять, – подумал Джони».

– В вашем распоряжении полчаса, – буркнул начальник и закрыл дверь с той стороны.

Джони кинулся к брату, обнял его.

– Джава, как ты, брат?!

Джава был подавлен, как в оцепенении. Он молчал и не смотрел в глаза.

– Давай, брат, переодевайся, меняемся, – торопил Джони. – Все хорошо. Я решил твои проблемы. Что с тобой? Подумаешь, две недельки потоптал зону. Алик все объяснит. На, закури. Да что с тобой?..

– Этот человек здесь, – промямлил Джава.

Джони шел с вахты в отряд. Арматура решеток локальных секторов мелькала в глазах. Казалось, ничего не было: веселых попутчиков, поезда, Москвы… Алика, Бельмондо, Гриши… Уютной московской квартиры, сауны, девочек… Все прошло как сон. Пролетело как один день. Теперь привычная роба и специфичная вонь. Поверки, разводы, шмоны… Еще год терпеть бетон и арматуру в поселке обратной перспективы.

Но был и приятный момент. Джони был горд, что помог брату, провернул непростое, даже лихое, дело за такой короткий срок. При этих мыслях ветерок лизнул прохладой виски. Джони поправил кепку. Он предвкушал встречу с братвой, как подросток первого сентября, когда идешь в школу с радостью, хотя понимаешь, что это всего лишь эффект от встречи с друзьями после каникул.

Оставшийся год Джони просидит, как король. К зоне так привыкаешь, что кажется – это и есть естественная среда – жесткая, зато предсказуемая. «Кормят, охраняют. Чего не хватает?» – шутят зеки. Тем более он усилил свои позиции и нуждаться ни в чем не будет.

Джони подошел к локальному сектору «жилая зона». На дверях стоял старшина козлов, москвич Эдик.

Может он и не москвич, но, когда пришел по этапу с Москвы, блатные москвичи увидели в нем родственную душу. Подтянули к себе и уверяли братву, что он бродяга. Позже Эдика кто-то узнал. И как это бывает, те, кто больше всех за него глотку рвал, первые отвернулись. Эдик, недолго думая, перебежал в отряд СДП (секцию дисциплины и порядка), чем снял все вопросы. Потом нацепил самый большой «косяк» – красную повязку, и вышел патрулировать плац в звании старшины козлов. «Лучше быть первым во втором ряду, чем вторым в первом, – был его девиз. – На свободу с чистой совестью!»

– Что несешь? – спросил козел-Эдик.

Джони передернуло. С каких это пор козел набрался смелости разевать роток на его сидорок?

– Тебе какая разница? – бросил Джони.

– Там тебе объяснят, какая разница. Иди в отряд.

Джони направился к локальному сектору своего, как думал, отряда.

– Куда?! – крикнул в след козел-Эдик. – Тебе туда, – показал на отряд СДП. – С вахты пришел, забыл все?

В голове Джони поднялся тайфун, все загудело. Кулаки зачесались. Он чуть не кинулся на оборзевшего козла. Но на плацу, под камерами… Нельзя. Да и на вышке сидят контролеры.

Металлическая калитка локального сектора СДП открылась. Ноги не шли. Кто-то внутри Джони уперся и не хотел заходить. Зайдешь, все. Пиши, пропало. Что жил – то зря. Такую кляксу с доброго имени не сведешь. У Джони был выбор: дать волю эмоциям и затоптать козла прямо тут, на плацу. Поступить как истинный бродяга. Но это прибавка к сроку. В лучшем случае год ПКТ, откуда ничего не исправить. Или подчиниться, понять, что случилось. Козел борзел не просто так. Значит, что-то произошло.

Джава, Джава… Джони стал догадываться, в голове крутились слова начальника оперчасти: «Брат стал на путь исправления». Две недели не смог пролежать на шконке. Натворил дел. Перевернул все с ног на голову.

Джони притаился. Пропал сон и аппетит. Его спутниками снова стали чай и сигареты. Нужно было все разузнать. Когда вляпался в дерьмо, все отходит на второй план пока не отмоешься.

Вмиг Джони превратился из авторитетного в зоне человека в «шерсть», чей статус ниже плинтуса. Он зарабатывал авторитет с таким усердием, с каким верующие строят храм. И теперь все рухнуло.

Такой подставы удачливый авантюрист не ожидал. Считал себя умным, расчетливым, предусмотрительным, но подобного развития событий не предполагал. Что казалось ему пустяком, оказалось темным лесом для брата.

Барракуда возвращался из швейки. Нес подлатанные прохоря, которые должны прослужить еще одну зиму перед тем, как он захлебнется кровью на больничной койке.

В сумерках Барракуда заметил одинокий силуэт в локальном секторе СДП. Огонек сигареты мерцал глубокой затяжкой.

– Барракуда, – позвал голос. – Подойди.

Барракуда огляделся. На плацу было пусто.

– Джони, ты? – пригляделся Барракуда.

– Да, я… На, вот, покуришь, – протянул пачку «Мальборо».

Барракуда спрятал сигареты в карман.

Джони хотел знать, что произошло. Барракуда долго не верил в историю с подменой, но все как будто сходилось. Он почувствовал себя вовлеченным в тайну.

Не смотря на порицание братвы за шушуканье с козлами, Барракуда долго простоял возле локального сектора СДП. Он рассказал, что, когда Джони сходил на свиданку и поменялся с братом, если это конечно правда, в отряд поднялся некий Тельман, недавно прибывший этапом и, как отрицала, «загоравший» в ШИЗО.

В этот день Джони или тот, другой, близнец, не встретил человека в отряде, как это всегда бывало, а вел себя как-то странно, будто заболел. Тем более прибывший оказался кавказцем, как бы земляком Джони, и весь вечер приставал с вопросами: «Не знакомы ли они?»

Ночью в углу барака горела самопальная балдоха. Табачный дым клубился и нависал над доской, замирал, потом уползал, поняв исход партии. Мужики всю ночь просыпались от монотонного стука костей.

Наутро Тельман объявил, что Джони проиграл ему в нарды десять тысяч. А так как время расчета не оговорили, подразумевалось, что играли на «сразу». Таков неписаный закон, таковы традиции.

Собрались бродяги и порешили, что Джони должен тут же рассчитаться. Расчета не оказалось. Двинул фуфло. Дали ему по голове. За день он наслушался – как поступают с фуфлыжниками, что фуфлыжнику не место среди порядочных людей, что фуфлыжник хуже пидораса и тому подобное, и по вечерней поверке «стал на лыжи». А место такой нечисти в козлятнике.

– Красивая история, – пробубнил Джони и бросил бычок, разбившийся в искры, подхваченные осенним ветром. – Только от своих можно ждать такую подлость. Послушай, Барракуда, принеси мою заточку. Ту, с клепаной ручкой. В ножке твоей шконки я заныкал.

Старший козел-Эдик подтягивал правописание – заполнял графики выполнения хозработ. Одни горбатятся в предзоннике, промзоне, столовой. Другие откупаются. Даже ставшие на путь исправления, как считает их администрация, не равны. Каждого в списке знал Эдик, и знал – кого кем заменить, если придет очередь пахать тому, кто откупился. Недавно он вписал в список новую фамилию и ждал подношений, иначе погонит новичка на самую тяжелую и унизительную работу.

Отрядник такую тактику негласно поощрял. Какая разница – как подопечные трудятся на благо хозяина, и зарабатывают свободу. В своем кабинете он должен чувствовать себя начальником и видеть уважение и трепет подчиненных. А чтобы так было, козла надо хорошо выдрессировать. Плохой козел – непослушное стадо.

От того, насколько Эдик ладит с отрядником, зависело его личное благополучие. Прогляди хитрого пройдоху, дай себя подсидеть, и самого погонят, подбодряя дубиналом, на унизительную работу. И с тех пор, как Мамедов перебежал к ним в отряд, Эдик не спал спокойно. Потому что для Эдика он был не Джони, а осужденный Мамедов – очередной скурвившийся или ссученный блатной, от которого можно ждать чего угодно.

Джони зашел в кабинет старшины, к козлу-Эдику. Положил перед ним пачку чая и пару пачек сигарет «Мальборо».

– Проведи в отряд, – твердо сказал Джони.

Косясь на подарок, Эдик призадумался.

– Придумай что-нибудь.

– Пойдешь после обеда с Констанцией на уборку отряда? – предложил Эдик. – Я тебя запишу в разнарядку.

Разумеется, это претило Джони до тошноты, но другого варианта попасть в бывший отряд не было. Он чувствовал себя сидящим в бочке с дерьмом, которую провозят через весь мир на постыдное обозрение. Так унизительно никогда в жизни не падал. Инстинкт самосохранения говорил – смирись, осталось меньше года и свобода, ты все забудешь, как дурной сон. Но гордость не хотела слышать этого. Джони стал как помешанный. Погрузился в состояние аффекта. Мысли закипали до шевеления волос на голове. Проходя по зоне, он ни с кем не здоровался. Мужики делали вид, что не замечают его. Он в опале. С ним не желательно контактировать. Он стал изгоем. Это было противоестественно его природе и приводило в бешенство.

Проникнув в отряд Джони позвал положенца, смотрящего за игрой, и попросил собрать сходняк. Он вел себя уверено и этим подкупал. Держался так, будто ничего не было: фуфла, побоев, бегства в отряд СДП. Положенец послал пробить зоновский сходняк. Каждый из двенадцати отрядов послал по два-три достойных делегата. Из инвалидного отряда приковылял старый крытник, одноглазый карлик. Присел в углу на табурете, его обступила молодежь. Повисло монотонное бубнение. Собрание пестрило наколками, фиксами, четками. Напряжение и табачный дым выдавили кислород из помещения. Открытая форточка не справлялось, было тяжело дышать. Все посматривали на положенца.

Рядом с положенцем стоял прежний Джони, которого знала зона. Только братве нужен был не прежний Джони, а подломленный гривотряс – исполнительный и без амбиций. Многих присутствующих раздражал этот пронырливый «зверек». Залетный, а заткнул за пояс местный блаткомитет. Хоть завистники сами не раз кормились с его рук, но упустить возможность подмять под себя Джони, а значит, контроль наркотиков, не хотели. Кто получит такую марионетку, тот царь и бог.

Расчет Джони был на былые заслуги и понимание братвы. Он раскрыл карты – рассказал о подмене с братом. Предложил братве, если рассчитается с Тельманом, и положит в общак неустойку, то реабилитируется. А это подразумевало, что все вернется на круги своя: отряд, проход, деревянная кровать и ковер: «Утро в сосновом бору».

Положенецу предложение неустойки в общак понравилось. Смотрящий за игрой был не против, какой-никакой расчет лучше, чем фуфло, ничто, воздух. Но положенец решил пока оставить Джони под вопросом. Ведь были и непримиримые поборники чистоты понятий, а они и слышать не хотели о реабилитации.

Сверкнув глазами, Тельман брезгливо показал на Джони, как на падаль, и зло бросил:

– Для меня он все равно останется фуфлыжником!

Джони подскочил, блеснула заточка… Тельман издал глухой стон. Зрачок расширился.

Душа покинула тело. Повисела под потолком – убедилась, что заточка попала в сердце и, брякнув форточкой, вылетела из барака.

Поднялся одноглазый карлик и истошно прокричал:

– Братва! Бей фуфлыжника! Ломай блядину!

(Прошу прощение. Меня часто обвиняют в натурализме. Поэтому скажу так).

Поднялся одноглазый карлик и торжественно провозгласил:

– Господа! Накажем этого джентльмена! Он перешел все рамки, не посчитался с нашим этикетом!

Стая шакалов кинулась на волка. Эфир наполнился лязгом зубов, треском костей, рыком и визгом…

Появился Анубис, предводитель шакалов. Толпа расступилась. Анубис обошел тело, обнюхал и прилег у изголовья, облизался и застыл.

Глаза залил яркий свет. Шум стих, потом пропал… Джони увидел золотое солнце… Как бежит вдоль берега моря… Услышал прибой и крики чаек. Крики чаек… Крики… Чаек…

Мамедова Джавида повесткой вызвали в Главное Управления Исполнения Наказаний (ГУИН). Он догадался, что это по поводу брата, и оделся, как на парад, как на важное судебное заседание. По дороге в ГУИН не покидало тревожное чувство. Что опять стряслось? Как надоел ему Джони со своими проблемами. Все у него не как у людей. Именно Джони был непоседой и главным источником головных болей родителей. Но почему-то мать всегда больше переживала за Джаву, а не за Джони. За Джони она почему-то была спокойнее. «Джони не пропадет, – говорила мать. – А ты, Джава, мягкотелый».

Джавиду вручили свидетельство о смерти брата и скупо пособолезновали. Посадили на стул. Налили стакан воды. Потом попросили расписаться в каких-то бумагах. Объяснили, где и когда можно будет забрать личные вещи брата.