Читать книгу "Лагерные этюды. Повести, рассказы"

– А-а… какими прокладками пользуетесь? – выпалил Даги.

– Дураки! Пошли вон! – буркнула Света и отошла от решетки.

Вот остолопы, – подумал я и вышел из процедурки.

Долго еще смеялся Даги, прикрывая ладонью рот с проеденными кислотой зубами.

Света ловко колола костлявых доходяг, бинтовала пролежни, капала полутрупы, только наркоманы заставляли повозиться до капелек пота на лбу под чепчиком. Тогда Света призывала на помощь, отступая от правил, Сидора, махрового воронежского наркомана, который умудрялся найти вену даже у коллеги, открывшего оба паха.

Будни тюремной больницы текли своим чередом, как стоячая вода равниной реки. Кто-то хотел поскорей отсюда уехать, держал баул собранным. Кто-то наоборот подольше здесь остаться. Кто-то исправно лечился, не пропускал процедур и приемов пищи. Кто-то махнул на это рукой и только собирал бычки. Кто-то съедал всю баланду подчистую, нагуливал грязный жирок. Кто-то питался сухим пайком. Кто-то проводил все свободное время на телевизоре в подвале. Кто-то, завалившись ворохом бумаг на спальном месте, сочинял письма заочницам. Кто-то писал ходатайства и жалобы во все инстанции. Кто-то играл на интерес: в лото, нарды, карты. А кто-то смотрел на все это потухшими безразличными глазами из-под бушлата.

Слухи, кочующие по больнице из палаты в палату, дошли и до моих ушей: «Зура опять играет». Я принципиально не интересовался азартными играми. И после разговора в прогулочном дворике при очевидцах, не хотел знать о похождениях Зуры на этом поприще. Но на этот раз любопытство одержало верх. Заняться было нечем, я и так слонялся бесцельно по больнице и решил заглянуть, посмотреть на этого каталу.

Пройдя вглубь по лабиринту меж двухъярусных шконок, громоздивших палату, я вышел на крохотный пятачок к окну. За маленьким столиком друг напротив друга сидели Зура и Влас, местный игровой, недавно пришедший по этапу. Палата пустовала, мужики гремели ложками в столовой. Бардак пиратского трюма насыщал это мрачное помещение. Немного поднимало настроение мартовское солнце, робко проливая свет через мутное окно.

Оба пялились в стиры – самодельные карты без рубашки с незамысловатым трафаретом мастей. На столике, как мусорная куча на пустыре, набитая и просыпавшаяся бычками через край, стояла пепельница, стояли кругали, один с густыми чайными нифилями, другой с глиняным осадком остывшего чифира, и лежала тачковка. Я поздоровался, присел, пробежал глазами по тачковке. Пока Зуре фартило, он вез триста рублей куражей.

– Еще, – тянулась рука за картой, лицо выражало покерную невозмутимость.

Влас посматривал на соперника так, будто ему в лицо бил прохладный ветер. Он заметно заерзал при моем появлении, предполагая укрепление позиции противника, но пытался не подавать вида. Я чувствовал, Влас не так прост, у него припрятано какое-нибудь хитрое колено. Плюса Зуры это временный кураж, лоховской фарт. Влас даже плевался ругательствами для пущей убедительности. Тут появился Кумарик, молодой пластилиновый человек, высокий, но сутулый, с отвисшими чуть ли не до колен оглоблями рук. Ноги его принесли из столовой. Смахнув ладонью обеденные крохи с подбородка, протягивая сладкой жвачкой слова, он проговорил:

– Че, братва, пустите третьим… короля за бороду потянуть? – и, шевеля отвисающей губой орангутанга, расплылся в улыбке.

Влас промолчал. А Зура с той же покерной невозмутимостью кивнул, мол, присаживайся, сколько вас не было бы, всех обыграю. Кумарик, потирая руки, примостился на свободное место.

Я подскочил, надо сказать прямо, нарушая все правила приличия на катране.

– Он садится тебе игру ломать! Зачем пускаешь?! – психанул я, будто Власа и Кумарика здесь не было. – Ты… ты… – махнул рукой и ушел.

Такого я еще не встречал. Будучи абсолютно не азартным человеком и то знал тонкости игровых уловок. А этот… катала! У меня просто не было слов. Может быть, я чего-то не понимаю? Может, что-то тут не так? Как хотелось ошибаться. Но, увы…

Слухи, кочующие по больнице из палаты в палату, донесли до моих ушей вечером, что Зура снова попал. «Баран, – плюнул я. – Пусть делает что хочет».

Зуру, что называется, понесло. Он одновременно играл в нескольких катранах. Его пафосный профиль, проникновенный взгляд филиньих глаз, можно было наблюдать в местах, где варился чифир, клубился сизый дым и метались стиры. Глядя на неудержимый азарт, поработивший волю и разум этого человека, мне всякий раз приходили на ум его сказки «Тысяча и одной ночи» с мутными образами и небьющимися фактами. Откуда у человека будут личные вещи, баул, если он все подчистую проигрывает. Так поступают те, кто пустился во все тяжкие, кому терять нечего. Когда одержим бесом азарта, легко запутаться, раздвоиться, оторваться от правильного корня. Гонит ветер людского гнева таких как перекати-поле. Вот он и катится из управления в управление, сея гнилые семена, пустоцвет, а то и вредные семена-паразиты. Очевидность тюремного постулата: «Фуфлыжник хуже пидораса», – все чаще всплывала на поверхность.

Как-то раз перед отбоем Зура присел в нашей палате, как в парке на лавочке, перегородив доской нард узкий проход. Соперник Зуры, невзрачный тип, играл без эмоций, постоянно потирая нос и постукивая указательным пальцем в нервном тике. Временами он ломал камень – прихлопывал кидку, как мух ладонью, предлагал перекинуть. Зура кидал камни по-разному: то снизу, то сверху, то подкручивая. Когда выпадал «плохой» камень, Зура ударял себя по колену и извергал смачные ругательства. Потревоженный этим мужик, читающий желтый детектив, лежа на пальме (верхний ярус), свешивал переспелым яблоком голову и безразлично блуждал глазами по доске. Кидали камни – зары и стучали фишками в «короткую» (партия десять рублей, «марс» двадцать) несколько часов, пока я не предложил азартным нардистам покинуть помещение. Погнал бы сразу, но меня бы не поняли, к игре на интерес арестанты подходят с уважением. Просто никто не знал, что Зура катает воздух.

Недолго музыка играла, недолго фраер танцевал. Администрация таких терпеть не намерена. Лечиться не лечиться. Под бушлатом тихо не лежит. Блатных раздражает. Активу не подыгрывает. Мусора свои прокладки знают на отлично, методички век не переписывались. Последним этапом под конец месяца, когда наступает время игровых расчетов, с вещами на выход. Нет вещей и того проще – на этап налегке. Покатилось перекати-поле в лагерь Кривоборье.

Проводив земляка, я вздохнул с облегчением. С глаз долой… После разговора в прогулочном дворике при очевидцах я отпустил ситуацию. Тем не менее, такой земляк скреб душу черной кошкой. Я сто раз объяснил себе жизненную необходимость держаться от таких людей подальше, но все равно не мог оставаться полностью равнодушным и, вспоминая всякий раз, брезгливо кривил лицо.

По стоячей воде равниной реки трудно определить течение, но это вовсе не означает, что течения нет. Весенняя талая вода обострений и авитаминозов гнала много мути и всякого хлама в больницу. Режим не менялся годами, мелькали только лица. Состав нашей небольшой восьмиместной палаты, похожей на длинное купе, поменялся. Из прежних постояльцев остались я и молодой долговязый обрусевший московский грузин Алан, отбывавший небольшой срок за кражу. Он нашел в моем лице старшего брата и земляка – я учился и проживал в Москве, его родном городе, пришел этапом из Москвы, как и он сам, и еще кровь как-никак, кавказская кровь. Черный перец грузинского темперамента папы, которого Алан от рождения не знал, проступал через квашеную капусту московской ментальности. Короче говоря, нас многое сближало. Алан меня уважал и часто сверял со мной часы тюремно-лагерных понятий.

В палату к нам положили азербайджанца Фархада, промышлявшего в Воронежской области в поисках лучшей доли, нарушившего закон и попавшего на очередной срок. Стройность и большие черные глаза делали его похожим на сказочного Алладина.

Еще в нашем купе поселился вышеупомянутый Сидор, погоняло происходило от фамилии Сидоров, махровый воронежский наркоман, болтливый и пронырливый. С особым бахвальством он гордился, что порой помогает медсестре Свете находить вены. Бывало, Сидор возвращался в палату как после сложной операции, ставил варить чифир, закуривал, и пересказывал – куда посадил «бабочку» на этот раз. Сидеть ему было не впервой. Тюрьма и мамины передачи возвращали его из состояния наркотической зависимости в состояние мещанского жлобства. Сам никогда не поделится, надо попросить. Если и оторвет от себя, как от сердца, то с такой подстилкой, что кусок в рот не полезет. Я частенько дразнил его, гладил против жлобской шерсти, за что он меня тихо ненавидел. А Алан за это меня сильнее уважал.

– А чё!.. Нас повсюду жлобы воронежские называют, – говорил Паук, крутившийся у нас в палате как приятель Сидора. Тоже наркоман и всеядный проходимец. Голову при разговоре прятал в плечи, блатной распальцовкой дирижировал, расставлял ударения в словах.

Вдобавок к нам перевели из третьего отделения козырного фраера, Дато. Он чувствовал прохладу с моей стороны и держался учтиво и насторожено. Днем козырный фраер редко бывал в палате, крутился среди блатных, шконка его прибранная сиротливо пустовала. Прибегал под поверку и прятал лицо за веселой маской доброжелательности, как вежливый квартирант.

А квартирка наша была, как я уже сказал, длинным узким тесным купе. Уютно, как в каюте, пространство сужено до минимума, до многих предметов можно дотянуться с места, пройти по проходу боком между двухъярусных шконок в четыре шага. Мусора редко шмонали нашу каюту, ленились – не развернуться.

Но были палаты, где мужики ютились по шестнадцать – двадцать человек. Там царил бардак пиратского трюма: кашель, ворчание, храп; табачный дым сизым туманом стлался там по холмам казенных одеял.

Правда, были и блатные, привилегированная каста, которые жили по двое – трое в палате. Только, чтоб туда попасть, надо было заключить сделку… Короче говоря, тут одних общечеловеческих ценностей недостаточно. В общем, не место красит человека, а человек место. Каюта меня устраивала, вот пассажиры?..

А пассажиры – все молодые пацаны, кроме нас с Аланом, были строгачи, то есть мотали не первый срок. Мы были первоходы. Алан мотал небольшой срок, у меня же сроку было, как у дурака махорки. И этот срок, эту тягомотную лямку я почти дотянул до экватора. Впрочем, все ходки Сидора или Паука укладывались в мою одну, по которой я прошел путь от детской впечатлительности до психической устойчивости. И если какая-нибудь эмоция и пробивалась через защитный панцирь к душе, за парализованной маской лица ничего было не понять.

Тюрьма посадила природу в клетку. Природа замерла, потеряв счет времени. За окном притаился весенний вечер. Зима подмотала пожитки и, подобрав подол белого платья, удалилась. Бумажные кораблики уплыли по ручьям. Земля подсохла, деревья выпили влагу, налились почками. Весна начала неторопливо украшать землю. День вытянулся как эластичный бинт. Птички распевались как на репетиции.

Притаившийся весенний вечер дышал в открытое окно палаты. Алан подошел к окну, уставился в даль. Воронежский пейзаж негативом проявленной пленки был безальтернативно прибит гвоздями. Алан вздохнул и прочитал с неподражаемым выражением отрывок тюремной лирики.

Опять весна, опять грачи,

Опять тюрьма, опять дрочи.

Погоготал над точностью поэтической формы.

– Курить хочу, – сказал он, и дверь палаты, закрывшись, заглушила шарканье тапок по кафелю коридора.

Чистой родниковой струйкой затекал вечерний весенний воздух в приоткрытое окно палаты. Будоражил сердце, тревожил душу. Порой за окном в сумеречной тишине побрякивали ключи корпусного, слышны были шаги, долетал скрип тележки хозобслуги. Лежа на шконке, я читал Климова: 13-й отдел КГБ, спецпроект «Чертополох», ослиная шкура Апулея, кружились надо мной в ментальном облаке. Паук бубнил вместо радио, дирижировал распальцовкой, наплетал паутину лапши на уши Сидора.

– Во Паук припиздошивает! – угорал Сидор, скидывая с ушей лапшу.

Тапки Алана пришаркали обратно. Он плюхнулся на шконку, держа в руках жестяную шайбу из-под халвы, как ларец с драгоценностями.

– Курева нет нигде, даже на общаке… голяк! У одного запасливого мужичка табаку нашел, – раскрыл он жестяную шайбу из-под халвы. Из неё пахнуло букетом просмоленных бычков, дешевой махорки и дикого самосада.

– Ничего… так позлее, – достал Паук из-под матраса старую газету, разорвал на тарочки и принялся слюнявить самокрутку. Сидор свернул «козью ногу». Дурманящий дым поплыл по палате клубнями, танцующими узорами, пополз слоями серо-бурого сукна, окутывая лампочку под потолком, как пороховой дым солнце на поле боя. Горло и бронхи покусывал дьявол, сидящий в типографской краске.

Прибежал вежливый квартирант, козырный фраер, Дато, продавил пружины шконки задницей, затараторил больничными новостями.

– Слышали, что дурачок из мужицкой палаты учудил?

– Которого контролеры волоком тащили в классики? – уточнил Сидор. – Он еще кричал: «Подождите, я ложку забыл!»

– Да, да, да, – хохотнул Дато. – Бедолагу в изолятор тащат, а он ложку забыл.

– Троглодит.

– Так за че его в классики потащили?

– Слушай, щя умрешь. Серьезные качели. Этот дурачок подошел к завхозу, мол, дай мне кусок мыла. Тот ему отвечает, где я тебе щя мыла возьму? В начале месяца приходи. Тот, нет, щяс давай, ты должен. Короче, завхоз послал этого дурачка. Тот от лестницы арматуру оторвал и шел завхоза гвоздить.

– Охренеть, как он арматуру от лестницы оторвал?! – удивился Алан.

– У дураков дури много. Война войной, а обед по расписанию.

– Ушатал бы завхоза на глушняк, если бы дурака не перехватили. Арматура со сварочным припоем, как раз черепушки крошить.

Вошел весь вечер где-то пропадавший Фархад. Потоптался в дверях, погляделся в слюду небольшого зеркала и примостился на краю шконки, тоже принялся крутить самокрутку.

Я отложил книгу. Не знал, куда себя деть. Прогулочный дворик уже закрыли к отбою, а то пошел бы через клеточки звезды считать, сорочий треск слушать.

Затянулся пару раз самокруткой Алана, ватная шапка дурмана повисла на ушах.

Помели грязные языки похотливый мусор.

– Где пропадал, Фархад? – поинтересовался Алан.

Фархад как-то неловко улыбнулся, не спешил отвечать.

– По девкам ходил, – ляпнул Паук. – Собаку таскает.

– А че ж не молоденького петушка? – спросил Сидор. – Или молоденький только пришел, не сразу?..

Фархад закивал, раскуривая самокрутку, мол, правильно понимаешь.

– То-то я смотрю, весь блаткомитет клинья подбивает. Как с девкой по продолу тасуются, – понес Сидор. – Ресницы длинные! Ну девка и все!.. Сколько их щя в курятнике?

– Армян, Узбечка, Собака и этот, молодой, – прищурился от едкого дыма Фархад.

– Армян перелешинский? Понял. Узбечка, Узбечка?.. Что-то не припомню.

– С Матроски пришла по этапу. Одним этапом шли, – сказал Алан. – Только этапом шел как мужик, как нормальный, хе! – ухмыльнулся дураком Алан. – С людской хаты вышел. Тут встретили как полагается, с мужиками положили. Потом с Армяном сел в нарды играть. Порядочный разве сядет играть с пидорасом? Кончилось тем, что пришел Армян к блатным и говорит – я, мол, Узбечку к себе в курятник забираю. Я её, говорит, этой ночкой за расчет натянул. Проиграла она мне. Подтянули Узбека. Правда, что Армян говорит? Тот нет, не правда. Пиздит, говорит, Армян, пидор гнойный. Подтянули Армяна. Сразу ведь со слов пидораса мужику предъявлять не с руки. Короче, когда приперли, сознался. Еще сознался, что нравится по-офицерски с вазелином. Любители этого дела из блаткомитета попользовались, проверили, сказали Армяну, забирай в курятник. Щя Узбечка вещи делает за пачку кучерявого чая и пачку фильтровых. Я, грешным делом, еще по этапу на него криво смотрел. Тогда еще он мне не понравился. Было в нем что-то бабское. Еще себя за дурные мысли ругал. Тьфу!.. – сплюнул табачинку Алан.

Я припомнил взгляд черных диковатых азиатских глаз и мурашки побежали по коже.

– С вазелином, знает толк, – протянул Фархад.

– Приколю щя про вазелин… не про вазелин, правда, про крем, нет, тьфу, про мазь, короче, – подхватил Паук. – Когда гулял после той отсидки, коришь один, наш, районовский, пригласил в гости. Говорит, пойдем к моей. Я, говорит, со старшей мучу, а там еще младшая сестра есть. Пойдем, может приболтаешь, только по-хорошему, без грубости, – втянул Паук голову в плечи, задирижировал блатной распальцовкой.

– Во припиздошивает, Паук, – подзадорил Сидор. – Во припиздошивает, гля!

– Слушай, щя поймешь, в чем прикол! Короче, посидели, выпили малёха, коришь со старшей сестрой в другой комнате закрылись. Я к этой яйца подкатываю. Ничего такая… шестнадцать, все при ней. От старшей не отстает. Только не дает и все. Говорит, я девочка, не хочу так, без любви. Я похвалил её, говорю, понимаю, но и ты меня тоже пойми, возбудила во мне желание, яйца звенят. Короче, прибалтываю её в попку. Вроде как и попробуешь и девочкой останешься. Приболтал как будто, но она из-под меня по-пластунски гребет. Я к ней, она от меня. Припер к краю кровати, но не могу, туго все, она из-под меня юзит. Говорю, крем какой есть? Она – в тумбочке возьми. В темноте нащупал тюбик какой-то, к носу, пахнет кремом. Мазнул ей по рубцу, себе на конец не жалея…

– Во припиздошивает, гля!

– Влупить не успел. Как защипало! Как зажгло! Она в крик! В ванную сорвалась… Короче, скорую вызвали. Оказалось, это была мазь на змеином яде, как там её?..

– Финалгон.

– Да, финалгон – страшная херня! – кинул блатную распальцовку Паук. – Я к чему это вспомнил, вазелином при такой беде надо ожог снимать, ну или маслом на крайняк. Это я уж потом узнал. А мы под воду полезли.

– Короче, испортил ты девку, – заключил Алан.

– Фархад, Собака только на пассатижи берет, под хвост не балуется? – спросил Паук. – Че молчишь? Ты же профессионал по этой теме.

– Кароце, берешь видро теплай вады… – начал было Алладин.

– Фархад, послушай, – перебил я. – Такая ситуация: сунул, высунул, конец в говне, что делать?

Фархад запнулся, посмотрел на меня смущенным взглядом. Но причиной смущения был не сам вопрос, сколько то, что задал его я, отстранено читавший книгу и не участвующий вроде бы в похабных разговорах. Он как будто не ожидал такого от меня. И сделал вдох, чтоб начать говорить.

Тут дверь палаты распахнулась. Занавеска качнулась. На пороге появились три молодых пацана из третьего отделения.

– Здоровы были! – поздоровались они на местный манер, и стали в дверях, потому что пройти было некуда. Каюта была переполнена. Дым – хоть топор вешай. Иконки на подоконнике в углу нахмурились. За окном ночь задрапировала чернотой силуэты деревьев.

За нашей палатой закрепилась репутация братской хаты, где постоянно тележатся серьезные вопросы по понятиям: про положение в тюрьмах и лагерях, про воров, про бродяг, про поступки, подходы, рамсы. Молодежь часто захаживала к нам напитаться блатной романтики. И в этот раз они, видимо, заглянули послушать «людские» разговоры.

Три молодых пацана стали в дверях, покручивая четки, стреляя глазами по мне, Алану, Дато, Фархаду, Пауку, Сидору, на пальме (верхнем ярусе) еще лежал мужик и грел уши.

– Тут Тенгиз задал вопрос, – внес ясность Алан. – Мы призадумались.

– Че за вопрос? – перетоптались пацаны.

– Тенгиз, повтори вопрос, – предложил Алан.

Чувствуя неловкость момента, я отказался. Повисла интрига.

– Задай вопрос, Тенгиз, по-братски, – настаивал Алан.

Я уперся. Чем больше меня уговаривали повторить вопрос, тем сильнее раздувалась интрига. Я наотрез отказался. Тогда Алан предложил Фархаду озвучить вопрос. Лица молодых приобрели серьезное выражение. Они ожидали вопрос «по жизни». Фархад чуть развернулся к ним, взяв тремя перстами по-восточному суть мысли, как клубнику за хвостик, проговорил:

– Короце, слушайте… сунул, высунул, канец в гавне, цто делать?

С окаменевшими лицами молодежь молча закрыла дверь с той стороны.

На подоконнике иконка Николая Угодника зажмурилась, такой поднялся хохот.

В середине июня меня вернули в лагерь Кривоборье. Летняя тишина плыла меж бараков. Топольки по периметру принарядились свежей матовой листвой. Березки вдали собрались в рощу, шепчутся с ветром, как группа старшеклассниц – зеленные платья, белые гетры, черные туфельки.

Прошлогодняя амнистия (2000 года) проредила население лагеря, как тяпка свекольную ботву. Удалила средние и малые срока, как сорняк. Косяками по тридцать – сорок человек провожал хозяин амнистированных за ворота, как выпускников ПТУ. По отрядам начались перебои с обслугой. Вышли многие пидорасы. Перевелись шныри и заготовщики. Потянулись недовольной шеренгой босяки в столовую, какие весь срок туда не ходили, за пайкой кровной.

Возвращался в лагерь я не первый раз. Администрация постоянно катала осужденных туда-сюда с целью профилактики. Может, кто излечился и сидит в лечебно-исправительном учреждении на колесе маргарина, а ему пора по промзоне крыс погонять. Кто-то, наоборот, дошел, пусть в больнице загибается, как положено. За кем какую новую болезнь найдут, в карантин мигом. И чтоб не присиживались, ротация, так сказать, смена обстановки.

Поутих лагерь. Перегнил со временем удалой преступный кураж. Поступки отчаянные, поножовщины лихие остались в байках прошлого века. Пригладили ершистую гриву бытом приемлемым, телевизорами да телефонами. Разнообразием конфет ларьковых присластили судьбину горькую. Замурчали арестанты, как кот Вася, пригретый на общаковой коробке.

В отряде блатных как выкосило. Позатыкал ими дыры под крышей отрядник. Кого в изолятор приткнул, кого в БУР пристроил. Пол отряда пустует. Свежей краской полы, стены и оконные рамы вымазаны, ремонт только прошел. Запах краски перебил барачную вонь до поры. «Фартожопый, – говорят мужики, – мы тут шконки да тумбочки припотели таскать из барака в локалку и обратно. А он перекантовался в больничке, приехал на все готовое».

Собрались вечером мужики. В открытые окна барака молодая летняя ночь дышала из предзонника разнотравьем. Месяц плыл в небе, выпасал дюжину звездочек, серебрил в темноте ночной арматурный лес решёток. Мужики почифирили, покурили, послушали новости из города, из больницы, и пригрузили меня за отрядом, мол, раз фартожопый, так тебе и карты в руки. А то отрядник лютует, по-своему наворачивает. Привык на общем режиме панков строить и тут под эту метелку метет. Слово поперек не скажи, мигом под крышей окажешься.

Раз так, принял я отряд. Проверил по тачковке «колхозное» имущество. Невелико богатство. Раньше население отряда до семидесяти душ доходило. Сейчас и половины не наберется. Как взводом командовать. Правда, взвод не простой, из проштрафившихся профессоров да доцентов. К примеру, Коля-спецура, академик, седьмой десяток уж разменял, усами так с самим Будённым мог померяться. В родной деревне после последней ходки не напился вдоволь самогонки, не накурился местного самосада, не налапался деревенских баб, недолго погулял, одним словом, сосед посыпал на него обидными словами, так он соседу голову отрезал и на забор поставил, вместо тыквы на Хэллоуин. Получил срок 22 – два лебедя, вернулся с особого режима, и бродит по бараку, покручивая усы, кряхтя ветхозаветными мудростями. Тот еще любитель поспорить. Правдоруб. Примастырил в оконной раме между стеклами спираль от электроплиты и уверяет, что зимой у всех из окон будет дуть, а у него тепляк. Академик и все тут.

Такой вот отряд – взвод. В армии взводом командуют летехи, а наш отрядник целый майор. «Антоныч» погремуха. Под офицерской рубашкой тельняшку носит, гордится погонами. Самодур среднего пошиба. Поговорил я с ним нормальным, гражданским языком, мы друг друга и поняли. А то скалят беззубые рты некоторые осужденные, погрязшие в блатной романтике, давят на блатпедаль, а по сути и сказать нечего. Плохое воспитание, одним словом. Короче говоря, поняли мы друг друга с Антонычем. Он свою работу делает, я свою.

Правда, была в этом и своеобразная подляна. Это мужики меня за отрядом загрузили. Мужикам мой спокойный рассудительный нрав был по душе. А вот блатные другое дело. Блатным моя самостоятельность не нравилась. Раз наш, должен иметь наши слабости. Так по жизни положено. Не может наш… не иметь зависимости: не играть, портаки (наколки) не колоть, не травиться, не бухать, петухов не щипать. А главное, не участвовать в интригах, терках, рамсах. Короче говоря, блатные восприняли мое выдвижение как случайное и временное дело. Либо сам спечется интеллигент, либо потонет в болоте интриг и провокаций, а нет, так выйдут из-под крыши страдальцы, упрятанные Антонычем, и жестко поставят все на свои места.

Помню, когда только прибыл в лагерь, поднялся из карантина в отряд, стояли мы в группе пареньков болельщиками вдоль локалки, наблюдали, как зеки мяч гоняют по плацу. День сентябрьский солнечный, теплый. Блики с голубого небесного озера льются по желобкам серебристого арматурного леса решёток, растущего из пепельного асфальта. Конторы не видно, все локалки раскрыты. Наш ход. Гуляй рванина!

Выходит из локалки восьмого отряда кавказец. Черная роба на нем только из-под гладильного пресса – мятая, но постиранная.

«Феликс… сегодня из БУРа вышел, – прокатился шепот».

Подходит, здоровается, держится важно, как герой, вернувшийся с фронта. Замечает незнакомое лицо.

– Ара, как звать? – бросает мне.

– Тенгиз.

– Срок какой имеешь?

– Одиннадцать лет.

– Ара, скока челавек убил?

– Никого не убил.

– Ара, такое ар-ристократ-тическое лицо… зачем большой срок дали? – проговорил удивленно Феликс.

Аристократическое лицо в лагере лишний раздражитель. По такому лицу находится много охотников съездить. Да дело и не в лице. Я считал свое лицо самым обыкновенным. Тут скорее весь образ, образ жизни. Это я понимал лучше многих. И загрузился за отрядом не из тщеславия, а для порядка. За плечами у меня была академия Бутырки и практика в Матросской тишине.

Как ни странно, козырный фраер, Дато сыграл мне на руку. Здесь он так же, как и на больнице, был принят братвой «на ура» и давил на блатпедаль до упора. Его путевые кони, фильдеперсовые котлы, ловко крутящиеся четки мелькали в угловых проходах по всему лагерю. Числился Дато в нашем отряде, но жил в «кремле» (кремлем называли место, где обитал смотрящий за лагерем).

Дато прибегал в отряд перед поверкой, плюхался на пустую шконку, таких сейчас было пол барака, подбивал под бок подушку, подбирал под себя ноги и начинал тараторить лагерными новостями.

Как два закадычных друга мы дожидались команды «на поверку», сидя в угловом проходе барака. Мужики нас не тревожили, понимали политическую важность момента. Лишь какой-нибудь нерасторопный мужичок, наспех, сгорбатившись, прокрадывался в свой проход к тумбочке за самодельным ситечком, чтобы перед поверкой успеть чифирнуть. Я вел себя сдержано, будто лагерные сплетни меня мало заботят, или сам все знаю, нечем меня удивить. А козырный фраер, Дато, бегая хитрым улыбчивым взглядом, гремя четками-чекотухами, тараторил такой информацией, какой владеют первые лица лагерной блататы. Сыпал такой мешаниной: кто по игре в куражах, кто в виражах, кто с кем на ножах; кто по этапу пришел, кто ушел; кто на свиданку пошел, кто со свиданки пришел; кого под крышу закрыли; кому предъявили; с кого получили и тому подобное.

Посматривал на меня Дато хитро и приговаривал:

– Здесь один Тенгиз мурч-пурч…

Я не придавал значения его словам, пропускал мимо ушей, чувствовал чистый подхалимаж. Да и феня какая-то не наша, то ли ростовская, то ли грузинская: «Мурч-пурч».

Кстати, рассказывал Дато и про Зуру.

Пока везли этого бродягу, перекати-поле из больничного уюта в лагерные просторы Кривоборья (там езды минут сорок, ну час), он так уши поймал мужикам в автозаке, что по прибытию какой-то поспешил в «кремль» сообщить братве, что пришел по этапу бродяга, каких воронежская земля давно не видывала. Пришаркала блатата в карантин посмотреть на бродягу. Поговорить, встретить как полагается. Постарались не ударить в грязь лицом, по сусекам поскребли, от сердца оторвали: укололи, накурили – подлечили, так сказать. Оставили курева, чая, и распрощались до поры.

Поднялся, как там говорят, то есть распределился Зура в шестой отряд, под боком у «кремля» – поближе к общаковой коробке. Первое время приглядывался. Мерил лагерь вдоль и поперек неторопливыми шагами. Ходил по землякам. Держался в рамках сложившейся репутации. Соседу по проходу в бараке, местному приблатненному, жадному, как Плюшкин, причесал так, что тот раскрыл перед ним свой баул, как душу: «Все мое – твое! И магнитофоном пользуйся, когда захочешь».

Ингушская диаспора самая многочисленная в ту бытность в лагере, приняла Зуру как родного. Ему оставалось пролежать годок на шконке, поплевывая в потолок, изрекая понтовые премудрости, и лететь на свободу вольным соколом. Но, как видно, не судьба, себя не обманешь. Засвербело, зачесались руки, заходила грива ходуном. Неудержимый азарт с новой силой поработил волю и разум этого человека. Его опять понесло. Он одновременно играл в нескольких катранах. Его пафосный профиль, проникновенный взгляд филиньих глаз можно было наблюдать в разных отрядах.

Зура мог набить плюсов в любительской, лоховской курочке, сесть мылить на эти плюса в серьезный катран и там все проиграть. Или подвезти плюса по трем тачковкам, плюса бессонных ночей, сутками просиженных штанов к более фартовому катале и с легкой душой при игре лоб в лоб переписать все плюса на него. Выбор оружия Зура, как настоящий джигит, оставлял за соперником. Как Герасим был на все согласен. Нарды, так нарды: в длинную, в короткую… Карты, так карты: в буру, секу, рамс…

Поверки, банные дни, шмоны, этапы мелькали перед Зурой, как черно-белая хроника в прокуренном кинозале. Баланду, пайку или что-либо съестное он проглатывал беспристрастно, как банкомат купюры. Казалось, еда его вообще мало заботила. Он мог сутками питаться горьким чифиром и табачным дымом. Адреналин азарта подтачивал здоровье, щедро подаренное природой. Все пытки, которым адреналин азарта подвергал организм, взращенный на парном молоке и горном воздухе, сходили, как с гуся вода.

Отряды Зура менял часто, да что там менял, жил в том отряде, где играл. На поверке шестого отряда его не оказалось в строю, когда отрядник назвал знакомую фамилию, Зура, выглядывая из окна третьего отряда, отозвался: «Я здесь». «Там и оставайся!» – махнул на него рукой отрядник.

За несколько месяцев Зура проиграл десять тысяч. И чудесным образом расплатился. В ход пошли оставшиеся бараны, которых отец продал, чтоб помочь сыну. В письмах, которые Зура давал читать своим кредиторам, как ценные векселя, отец просил сына взяться, наконец, за ум. Ведь ничего уже не осталось. Они до сих пор со слезами вспоминают кормилицу-корову, вильнувшую последний раз хвостом по милости непутёвого сына. Но эту карту отца, с одержимостью маньяка, Зура крыл своей картой, мол, если хотите увидеть сына живым, пришлите деньги по такому-то адресу.