Читать книгу "Лагерные этюды. Повести, рассказы"

Гнилой зуб проще вырвать, чем пытаться лечить. Но сердце болит и заставляет старика разрушать то хозяйство, которое он всю жизнь строил. Кидать в беспощадный огонь заработанное кровью и потом. Когда в сына вселился этот бесчувственный дракон? Если в старинных преданиях драконы забирали лучших девушек, то теперь дракон, поселившийся в сыне, сожрал все: машину, корову, баранов, пенсию. Старик устал, сердечная боль и тяжелые мысли придавили его. Спина не гнется, ноги не ходят, с рук все валится. Он перестал понимать сына. Перестал понимать себя. Перестал понимать горы. Перестал понимать небо.

Зура пил кровь не только у родни, он и по лагерю собирал доверчивые души. Без зазрения совести проигрывал благотворительность, попавших под его гипноз мужиков. Ингушской диаспоре, принявшей его как родного, за помощь в расчете, Зура зарекся, что если впредь сядет играть на интерес, пусть ему сломают руку. Зарок нарушил и за очередную помощь в расчете, Зура закатил рукав по локоть, обозначая готовность подставить руку. Ингуши поспорили, что лучше подойдет для поломки руки – ножка от табуретки или черенок от лопаты и послали его подальше. Позже Зура появился снова и предложил старшему ингушу, Хану, человеку авторитетному в лагере, поклясться на Коране, что играть больше не будет. За эту высшую клятву попросил отдать ему телевизор, видеомагнитофон и стереосистему, блага сопоставимые с домом, дачей и машиной на свободе. Хан посоветовал Зуре, в довольно бескомпромиссной форме, потеряться с глаз долой.

– Ты клятву нарушишь. А клятва на Коране дело серьезное. Я не хочу в этом участвовать, – сказал мудрый Хан.

В ту пору в лагере существовал «потолок» три тысячи. Если игрок проигрывал эту сумму, то должен был расплатиться и только после этого продолжить игру. Такая мера полагалась неписаным законом, чтобы не плодилось фуфло. Превышать «потолок» позволялось лишь тем, кто доказал платежеспособность.

«У бродяг потолков нет», – изрек Зура очередную мудрость и продолжил тонуть в торбе виртуальных кредитов. «Потолок» появился одновременно с фингалом под левым глазом, который Зуре поставил Влас, местный игровой. Вместе с фингалом под глазом Зуры, Влас поставил перед смотрящим за лагерем и смотрящим за игрой вопрос: «У бродяг потолков нет, но это не бродяга. Это мутный тип под большим вопросом». После этого Зура, отсвечивая фингалом, ходил к смотрящему за игрой просить разрешение превысить «потолок». В ход пошел магический дар убеждения, включая письма про корову. Помня еще свежий в памяти расчет на десять тысяч, смотрящий за игрой поднял «потолок» до аналогичной суммы. Когда Зура подпер и этот «потолок», пришел ко мне.

Послеобеденный летний день, гулявший по предзоннику, рисовал в жилсекции барака солнечные квадраты на стенах и белоснежной после недавнего ремонта известке потолка. Тянул душу во двор, где мужики, собравшись вокруг кружки чифира, лениво травили байки. Голубятник задирал голову, любовался повисшими над лагерем, как бабочки, голубями. Сбивая просмоленным указательным пальцем пепел с «Примы» вставленной в мундштук, зыркал по краям небесного колодца, не появится ли коварный кобец, который задрал, утащил на той неделе двух молодых голубей.

Летний день тянул во двор, а я копался в обеденной баланде, отбирал кусочки картошки и рыбы из мутной жижи, так называемой, ухи, чтоб потом пережарить с луком на плите. Перепачкал руки в липком пахучем бульоне. Поискал глазами тряпку, а увидел появившегося в дверном проеме барака Зуру. Он подошел, поздоровался, присел напротив и вперил горделивый взгляд филина куда-то вдаль. Ничего нового, те же черные спортивные штаны, та же фиолетовая кофта.

Барачная тень пряталась под шконками. В телевизоре говорила ведущая «МУЗ-ТВ», объявляя следующий трек в хип-параде. В аквариуме фланировали рыбки. «Давненько не появлялся, – подумал я, посматривая на Зуру. – Что на этот раз привело его ко мне?»

Выдержав многозначительную паузу, Зура сказал:

– Помоги с расчетом… клянусь мамой, играть больше не буду.

«Опять двадцать пять! Кто о чем, а вшивый о бане».

– Ты мне лучше скажи вот что, – поинтересовался я. – Ты, помнится, на больнице говорил, что не травишься… А когда пришли встречать этап в карантин, ты укололся, так?

Зура многозначительно покивал.

– Зачем?

– Чтоб увидеть эту грязь, – пафосно ответил он.

Такого ответа я, честно говоря, не ожидал. Жертвенность какая-то… не кайфануть, не повтыкать и почесать нос… А чтоб увидеть эту грязь! Молодец! За что и дорог!

– Объясни, – продолжил я, копаясь в баланде. – Зачем ты играешь? Лежи на шконке, плюй в потолок, чеши языком. У тебя неплохо получается. Тебе все сами принесут. Все дадут. Не каждого бродягу так встречают. Поверь мне, я здесь уже четвертый год.

– Я игровой, я играю…

– Видел я игровых… у них не одна колода под себя заточена. Несколько пар камней. Они по прибытию, в катран не садятся. Присмотрятся поначалу. А ты не успел в лагерь приехать, сразу в катран… Или эта тактика такая? Чтоб увидеть эту грязь. Ты сыновей своих любишь?

Он покивал.

– А ты не задумывался, что ты от сыновей кусок хлеба отрываешь?

Филиньи глаза не моргая посмотрели на меня.

– Помоги с расчетом, клянусь мамой, играть больше не буду, – повторил он.

– Ты уже клялся, – бросил я.

– Там мамы не было.

Приступ хохота накрыл меня. Такого изворотливого проходимца я еще не встречал. Мысленно я аплодировал ему. Это ж надо сказать такое: «Там мамы не было». Подавив хохот, я покачал головой.

– Сейчас ты говоришь: «Там мамы не было». Завтра ты скажешь: «Там детей не было». И так до бесконечности. Количество тех, кем ты можешь поклясться, невозможно сосчитать. И почему ты решил, что у меня есть возможность тебя рассчитать? Имея такие куражи, которые ты проигрываешь, я бы не копался тут в баланде, – вытер я руки тряпкой.

– Ты смотришь за отрядом, – взгляд филиньх глаз перетек на большую общаковую тумбочку.

– Ну и что?

Зура горделиво молчал, действуя гипнотически.

– Даже если бы была возможность, я тебе пачку сигарет не дал бы.

– Почему?

– Потому что ты в моих глазах фуфлыжник, – понизил я тон, от лишних ушей.

– Зачем ты меня оскорбляешь?

– Я тебя не оскорбляю, а говорю, как есть. Тот, кто сел играть на воздух, на то, чего у него нет, – хлопнул я по карману, – в моих глазах фуфлыжник.

– Фуфла не будет, – сказал Зура уверено.

– Как не будет? – меня даже не интересовало – о какой сумме идет речь.

– Я сказал – не будет, – посмотрел он решительно на вышку за окном.

– В запретку кинешься или в петлю полезешь?

– Фуфла не будет, – твердо повторил он.

Тут крылась ошибка. Не знаю, сознательная или нет, но ошибка в его представлении о карточном долге и чести.

– Ты проиграл деньги. Тот, кому ты проиграл, ждет от тебя деньги, а не ЧП в лагере.

– Я расплачусь жизнью.

– Э-э-э, нет. Кому нужна твоя жизнь?

– Фуфла не будет, – отрезал он, встал и покинул барак.

Замусоленной рубашкой прилипали друг к другу, как карты старой колоды, скучные лагерные дни. Отыгранными картами, откидывало их время в безвозвратную кучу прошлого. И только посылочные или ларёчные дни весело бились козырями, радовали опустошенные души, задабривали как на праздник. В такие дни вдоволь чифирили даже последние бедолаги.

Ряды последних бедолаг в ту пору пополнил козырный фраер, Дато. Правда, для большей части лагеря это стало полной неожиданностью. Мужики привыкли к нему, как входящему в первую пятерку блатных. Его путевые кони, фильдеперсовые котлы, ловко крутящиеся четки мелькали в угловых проходах по всему лагерю. Правой рукой смотрящего за лагерем он был, и даже носил в кармане тачковку со всей черной бухгалтерией. Смотрящим за маклями он был, распределял нарды, четки, шкатулки. Смотрящим за столовой он был, совал свой нос в варочные котлы. Все вакантные портфели блаткомитета перетаскал. На сходняках чуть ли ни последнее слово было за ним. Предъявить мог кому угодно, не смотря на былые заслуги перед братвой. Короче говоря, блатовал по полной… И вдруг, как гром среди ясного неба, попал в стационар (закрытый локальный сектор). Попал с побоями средней тяжести. Оказалось, что козырный фраер, Дато – козел. Не больше, не меньше, а козел! Прошлым сроком в Йошкар-Оле был при козлячьей должности и состоял в активе, со всеми вытекающими…

Для меня все стало на свои места, пазл сложился.

Слив информации произошел от администрации, как это обычно бывает. Пока нужен был, давали козлу гулять в огороде. Пока исполнял свою роль, не мешали. Потом выбросили, как использованный… Может быть, тактика игры сменилась. Ведь за этим последовала смена блатной элиты. По лагерю поползли кривые толки. Попали под сомнения арестантской массы смотрящий за лагерем и все окружение, подпустившее козла к общим делам. В итоге тень была брошена на многих – кто полоскался с Дато в одном корыте.

Я под эту тень не попал, потому что не подпускал козырного фраера, Дато близко, хоть он и пытался залезть мне под шкуру. При первом нашем знакомстве у меня возникло подозрение, и теперь оно только подтвердилось. Дыма без огня не бывает.

А тем временем Зура шагнул в пропасть. Если раньше его несло, то теперь он просто летел в бездну без парашюта. Еще недавно он проиграл десять тысяч и чудесным образом расплатился. Потом три тысячи и снова расплатился. Еще три тысячи и опять – расчет.

– Тут все удивляются моей живучести, – говорил Зура украдкой, как раскрывая какой-то секрет. Будто испытывал степень своей удачливости. Хотел проверить, догрести до дна, содрать об дно когти.

И вот, как гонит осенние листья ветер, пригнал слухи, что в кремле третьи сутки идет игра. Зура играет со смотрящим за лагерем. Схлестнулись лоб в лоб. Большим кушем. Ва-банк!

Я решил прогуляться в кремль, послушать новости. Время было предобеденное. Погожий день проникал через окна и мешался с барачной геометрией. «Кремлевский» барак копошился еле заметным движением, как муравейник поздней осенью, когда кажется, что это просто куча навоза. В угловом проходе за игровым столиком сидел Зура. Он выглядел, как император Бхараты, проигравший свое царство. Перед ним лежали большие резные нарды, работы местных умельцев. Фишки в позиции «длинной» партии, белой и черной гусеницами тянулись по бортам. Место соперника пустовало. Зура ожидал. В руке курительной палочкой тлела сигарета. Сизый дымок вился тонкой ленточкой вверх, при моем появлении ленточка дрогнула и стала петлять. Зура кивком головы сухо поздоровался и как будто не узнал меня. Сейчас он был на троне. Хоть на время игры, хоть на зыбком, но троне. В воспаленных глазах отражалось отчаяние. Но глубже, за стеклянной витриной отчаяния, проглядывал мемориал упрямства.

В противоположном углу барака была передышка и консультации по тактике дальнейшей игры.

Я прошелся по бараку, нашел своего приятеля, Шалая. Шалай поводил носом, покривил лицо так, как кривят, когда приходится рассказывать – как позорно проиграла твоя команда.

– Этот дурак третьи сутки играет. Князь устанет, сажает за себя… сам пойдет, поспит, поест, чифирнет, потом опять присаживается. А этот… без передыха прёт. Видно, в длинную он неплохо мылит. Князь зары постоянно меняет. Шестнадцатую фишку ему насунул. На шестнадцати фишках и то умудряется партии забирать. То качели туда – сюда, то проваливается и тонет камнем.

– Сколько утонул?

– Точно не знаю… много, – помотал головой Шалай.

Интуиция мне подсказывала, что здесь происходит действо, от которого лучше держаться подальше, если, вообще, не бежать сломя голову. Передо мной предстал образ императора Бхараты, проигравшего свое царство, со стеклянными глазами полными отчаяния… этот образ сменялся другим – самоуверенное лицо и слова: «Фуфла не будет».

С ненастными осенними днями пришло известие, что игра кончилась проигрышем Зуры. Проиграл он двадцать тысяч, расчет должен произойти в течение двух недель. «Финита ля комедия!» Все посвященные в игровые дела бродяги ждали развязки. Ведь на их глазах этот залетный пиковой масти не раз выходил сухим из воды, из, казалось бы, безвыходной ситуации. Платил суммы неслыханные в этом лагере. Играл деньги невиданные. Творил невозможное для понимания жлобского менталитета. Но, как предчувствие зимы, все чуяли на этот раз – не выбраться из капкана «носорогу», прихватило зверя до кости, хоть глаза зажмуривай. Из дому не слышно больше ответа. Горное озеро родительской любви велико, но не бездонно. В лагере тоже иссяк кредит доверия. Отвернулись все сердобольные и сочувствующие, не хотят больше слышать брехню горделиво-порожнюю.

Почуял Зура, как зверь, что подул ледяной ветер, от которого загривок дыбом становится. Стал искать щель, куда приныкаться. Надежней способа, как уйти от наказания, не придумал, чем попасть в изолятор, способ проверенный не одним поколением фуфлыжников. Как ни нарушал режим, не сажали его. Иного за пустяк перед долгожданным свиданьем с женой в изолятор волокут. А тут как назло… Тогда придумал Зура способ верный: запрещенный предмет (карты) в свою тумбочку подложить и козлу (завхозу) намекнуть, чтоб донес куда следует. Сам, как настоящий бродяга, на пятнадцать суток матрас подмотает в изолятор страдать, а козлу поощрение за бдительность и донос. Одним выстрелом двух зайцев… да осечка вышла. Не посадили Зуру в изолятор. Офицер по безопасности, что при поверхностном шмоне по наводке карты нашел, ушел с ними на вахту. Козел, подгоняемый Зурой, поспешил на вахту за офицером. Вернулся ни с чем. Не проканала подляна. На вахте сказали: «Карты можно и подбросить. На них не написано – кто хозяин».

Ни кинулся Зура в запретку под пулю, ни в петлю не полез. Гусарские баллады тут ни к чему. Ту честь давно уж вычистили. Добился все-таки, чтоб прикрыли его в изолятор на пятнадцать суток. Кому-то из офицеров нагрубил, посыпал матерными словами. В изоляторе намерено нарушал режим – продлил себе ПКТ на полгода, которые не пройдут еще, как прозвенит звонок. Срок у Зуры заканчивается. Добивает десятку на жилах – сухожилиях.

Смотрящий за лагерем прознал Зурин расчет – из-под крыши уйти на свободу. В сердцах пригрозил устроить за воротами встречу кровожадную. Созову, мол, шайку разбойничью, пусть решат с фуфлыжником лихо по совести. Поделом будет всякому фуфло плодить. А с паршивой овцы хоть шерсти клок.

Брошенная угроза дошла до Зуриных ушей. Испугался Зура расправы скорой, да так, что пошел на членовредительство. Заштырился под крышей гвоздем строительным. Долго гвоздь тот готовил: шляпку да под шляпкой насечки – щели жаберные акульи сточил об камни тюремные, отшлифовал в крошке кирпичной, прокалил на факеле из одеяла казенного, продезинфицировал. Приставил готовый штырь меж ребер по науке анатомической. Сокамерник одним ударом штырь этот ему вогнал каблуком ботинка лагерного. За кожу потянул, кончик штыря под кожей спрятался. Побелел Зура, как известь потолочная, грязными белилами. Задышал, как больная собака. Прилег на невредимый бок. Температура подскочила, залихорадила, порумянила щеки бледным румянцем. Глаза поволока затянула пузырем бычьим.

Повезли Зуру-членовредителя первым же этапом в больницу межобластную. След его и простыл. Как освободился, куда подался, жив ли, нет ли, ничего не известно. Остались лишь кривые толки, да покусанные локти, что ушел от возмездия пиковый проходимец. Играл по крупному. Платил по крупному. И по крупному двинул.

По первым позднеосенним заморозкам продернули и меня на этап в межобластную больницу. Овчарка на вахте посмотрела на бедолаг – этапников, раззявила пасть в сонном зевке, дыхнув паром, клацнула зубами. Позвенев будочной цепью, прилегла, посвистывая. Принюхалась к холодному воздуху, облизывая мокрый черный нос, покосилась на пустую зализанную миску, мол, работа работой, а обед по расписанию. Автозак хлопнув железной дверью, закашлял, пополз, бурча, раскачиваясь, как при морской качке, по поселковой колее.

Город замер в ожидании облачиться в белоснежный кафтан. Природа как будто уснула за работой, так и не дошив зимний наряд. Ветры стихли, положив лужи под хрупкое ледяное стекло. Днем колеса машин плавили поверхность асфальта до грязного сока, к ночи гололедица снова стеклила лужи.

Возвращался в больницу я в который уже раз. Администрация катала осужденных туда-сюда с целью профилактики. Может, кто дошел, пусть в больнице загибается, как положено. За кем новую болезнь найдут. И главное, чтоб не присиживались, ротация, так сказать, смена обстановки.

Будни тюремной больницы текли своим чередом, как стоячая вода равниной реки. Кто-то хотел поскорей отсюда уехать, держал баул собранным. Кто-то наоборот подольше здесь остаться. Кто-то исправно лечился, не пропускал процедур и приемов пищи. Кто-то махнул на это рукой и только собирал бычки. Кто-то съедал всю баланду подчистую, нагуливал грязный жирок. Кто-то питался сухим пайком. Кто-то проводил все свободное время на телевизоре в подвале. Кто-то, завалившись ворохом бумаг на спальном месте, сочинял письма заочницам. Кто-то писал ходатайства и жалобы во все инстанции. Кто-то играл на интерес: в лото, нарды, карты. А кто-то смотрел на все это потухшими безразличными глазами из-под бушлата.

Сюда, как в бочку параши, что попадало, становилось этой парашей – серо-коричнево-черной массой, пригодной лишь удобрить землю.

Как-то крутился я возле решки, как на небольшом митинге, среди больных, получающих послеобеденные таблетки из окошка процедурного кабинета. Тут же толклись поджидающие отрядника, спецчасть, ларек и тому подобное. Продол пятого отделения, похожий на нескончаемо длинный переулок, утекал во тьму. Тот конец не просматривался по причине тусклого освещения, табачного смога и призрачных теней, темных силуэтов, висящих, мелькающих в этом переулке.

Лязгнул замок. Решка открылась, отгоняя, как баранов воротиной загона, серую мужицкую массу. Пространство распахнулось, ударяясь в стену арестантов. В переулок прошли несколько мужиков в положенных внутренним распорядком черных робах.

– На процедуры шерсть из классиков подняли, – прошел шепот по митингу.

Сопровождавший группу козел (завхоз) зашел в процедурный кабинет. Черные робы, как военнопленные, понуро стали по стеночке. На одном лице остановился взгляд. Что-то знакомое, едва уловимое было в нем.

– Тенгиз, это я, Дато, – сказал незнакомец и скривился в вымученной улыбке.

– Дато? – присмотрелся я. – Дато… Ты, что здесь? – спросил я, машинально.

– После операции, на процедуры, уколы…

– После какой операции?

– Живот располосовали, ежиков доставали, – задрал он робу, оголяя живот. По тощему животу от солнечного сплетения вниз дождевым червяком уползал свежий розовый шрам. – Я три ежика проглотил, замастырился…

– Ежиков от колючки?

– Да, от колючей проволоки.

– Зачем?

Подкативший к горлу ком не дал ему договорить. Глаза блеснули, налившись слезами. Время поменяло его с той поры, когда он блатовал по лагерю. Хитрый улыбчивый прищур потух. Глаза поблекли, провалились в глазницы. Скулы вышли наружу. Щеки впали, как у старика. Это был другой человек. Передо мной сейчас стоял каторжанин, бедолага, страдалец. Роба, одетая без белья на голое тело, только подчеркивала это.

Не помню, как мы расстались. Группу в черных робах угнали в подвал, в «классики», как рабов, тянущих тяжелые кандалы своих грехов. Я подумал: «Как хорошо, когда можешь мысленно стать на место другого человека. И как плохо, когда пытаешься прожить не в своей шкуре».

Я не собирался ни в чем убеждать крупного начальника, и отрицательно покачал головой.

– Правда… был один земляк… фуфло двинул и закрылся, – ответил я, припомнив эту историю, и назвал, не задумываясь, будто это вчера было, имя, фамилию и даже село, откуда был Зура.

Бизонья голова начала багроветь. Затем бледнеть, терять цвет, как надуваемый шарик. Казалось, сейчас он взбрыкнет и полетят во все стороны столы, стулья, пишущая машинка, журнал и я вместе с ними. Но выдержка возобладала, он скрепился, пришел в себя, разбухшие шейные артерии вошли в привычное русло. Он вернул мне портянку волчьего билета и выдавил из себя:

– Свободен.

Я возвращался по улице Байсултанова. Небо толстым слоем гуталина намазалось на щетку каштанов. Фары проезжающих машин подсвечивали асфальт тротуара, где лунными кратерами притаились ямы и выбоины. Не попадая в такт шагам, путалась под ногами догадка: «Почему так странно отреагировал начальник?»

«Отцвели каштаны, выросли друзья, и в моей прическе поменялось что-то.

Где ж ты, Байсултанка, где ты, молодость моя?..» – напевал я.

Вдруг меня осенило! Все сошлось, стало на свои места. Я понял, почему побагровела бизонья голова и надулись артерии… Хотел под меня подкопать, найти зацепку, а получилось, я наступил ему на больной мозоль.

Когда из лагеря след Зуры простыл, на десерт, после покусанных локтей, пришло известие по сарафанному радио, что дабы не случилась обещанная расправа, встретить горемыку к воротам межобластной больницы приезжал с родины какой-то силовик на служебной машине. Поговаривали, вид встречавшего силовика был довольно грозный, а мощные руки так и чесались придать подзатыльником ускорение непутю. Но человек, которого администрация межобластной больницы передала практически из рук в руки, и так ковылял нетвердой походкой.

Черная волга без опознавательных знаков, но с блатными номерами и кварцевальной лампой – мигалкой, чтоб не посмели приблизиться вирусы и бактерии, поглотила за тонированными стеклами конец этой истории и помчалась на выезд из города.