Читать книгу "Лагерные этюды. Повести, рассказы"

– Ну-у… может быть, это крест по-гречески… или… – он призадумался и начал кусать нижнюю губу, что выдавало нервный мыслительный процесс.

– Вот видишь, Шепа, – сказал я. – Ты веришь, а вера должна основываться на духовном знании, которого у тебя нет. Ты веришь в мертвую букву. Ты фарисей, Шепа.

Он посидел немного, ходя желваками и продолжая кусать губы. Глаза его горели нездоровым блеском. Потом встал, подошел к двери, хотел выйти, но остановился. Минуту постоял, смотря на меня и пытаясь что-либо возразить, но не нашелся и, молча, вышел.

Кто-то переключил канал на музыку. На экране появился «Фифти Сент». Я глянул на молодежь и, замечая попадание момента, проговорил:

– Кто поспорит, что человек произошел не от обезьяны?

Все хором засмеялись.

Теперь мы сидели в купе «столыпина» и неспешно катили на Воронеж. В окне мелькала блеклая зелень. Вдали текла бескрайняя степь. Шепа расположился, выпил успокаивающие таблетки, помог с вещами Гаго, и начал знакомиться с мужиками. Он, как настоящий бродяга, как страдалец за общее дело, хотел не ударить в грязь лицом.

– Так… Кто – откуда? С каких отрядов? Кто по жизни?.. Мужики. Понятно. Какие погоняла?..

Пара мужиков неохотно назвались, промямлили ответы на вопросы, показывая всем видом, что их хата с краю, и они будут сидеть тихо, как мыши.

– Кто тут еще? – окинул взглядом купе Шепа.

– Банщик, – показал я наверх.

– Ты что там?.. Ты кто?

– Я, банщик, – послышался подавленно-резковатый голос.

– Банщик? Ну и что?.. – ухмыльнулся самодовольно Шепа. – За образ жизни подхода нет. Только за поступки. Ведь так, Тенгиз?

– Да, так, – подтвердил я и выглянул посмотреть на…

Федя забрался аж на третью полку, под потолок, хотя второй ярус был пуст. Он смотрел сверху, как перепуганный медвежонок, вскарабкавшийся на дерево от взрослого медведя. Причем переливался всеми цветами: желтый, как несвежий варенный желток, он зеленел; потом синел, доходя до фиолетового; затем бледнел и снова становился желтым. Федя понимал, что загнал себя в угол. В его взгляде застыли мольба и страх.

«Ничего себе, куда забрался, – подумал я. – Сейчас можно на нем отыграться, выплеснуть всю злость. Мы могли бы вдоволь поглумиться, скажи я хоть слово».

– Это просто банщик – Федя, – сказал я Шепе. – Позже приколю одну тему.

Немного погодя проходил дежурный по вагону.

– Гражданин начальник, отсадите меня, я инфекционный, у меня гепатит. Меня надо отдельно… – запричитал Федя.

Дежурный остановился и стал присматриваться через решетку.

– Кто говорит?

– Я здесь. У меня гепатит.

– Ты что туда залез? – разглядел начальник Федю под потолком. – Спускайся.

За Федей пришли, чтобы пересадить в тройник.

Суетливо, находясь в какой-то трясучке, он подмотал пожитки и выкатился.

– Стоять! – приказал дежурный.

Федя стоял напротив купе и посматривал на меня. По вагону лязгали замки, гремели решетки.

– Тенгиз, – заговорил шепотом Федя. – Я понял… все понял…

– Разговорчики! Пошел! – толкнул его в спину дежурный.

Куда-то подевалась козлячая бравада: «Я делаю, как мусора велят! Остальное мне поху..! Я не попаду в другую зону! Я тут все подвязал! Я по самоизоляции езжу!» Все козыря, которыми он так залихватски сыпал, были биты. Бог не фраер, все видит.

Фуфло

Играй, играй, но не заигрывайся

Январский вечер черной тушью разлился по городу. Природа потерялась между временами года – осень проводила, в зиму не вступила. Листья давно осыпались, снегом не покрылись. Сезон вареной картошки и квашеной капусты.

Через неделю после моего возвращения, во второй половине дня позвонили. Это был наш районный участковый. Предложил подойти в местное управление МВД для соблюдения формальностей. Стать на учет по прибытию и тому подобное.

Ноги, отвыкшие от вольных улиц, осторожно ступали по темному асфальту. Небо толстым слоем гуталина намазалось на щетку каштанов. Фары проезжающих машин подсвечивали асфальт тротуара, где лунными кратерами притаились ямы и выбоины.

«Отцвели каштаны, выросли друзья, и в моей прическе поменялось что-то.

Где ж ты, Байсултанка, где ты, молодость моя?..» – напевал я, идя по улице Байсултанова.

Про заботы молчу. Мои заботы были заботами человека, начинавшего жизнь с начала в тридцать три года в месте, где уже позабыли о моем существовании. Я, как и природа, потерялся между двумя мирами, тем и этим, свободой и зоной. Кофта и куртка на мне уже новые, вольняшки. А штаны еще шкары, ботинки – прохоря, зоновские. В кармане ни копейки денег и пока еще волчий билет.

Проходная управления МВД обварена тигрятником. Иллюминирована холодным светом прожекторов. Дежурный в бронежилете с калашниковым наперевес сурово бдит. Каски в ряд на полке. Глаза пробегающих сотрудников мелькают опаской. Нальчик, Нальчик!.. Во что ты превратился, курортный городок?! Такое чувство, будто не освободился, а всего лишь поменял режим, перебрался из одной зоны в другую, или в расконвойку. Город не отошел от нападения 2005 года. Предреволюционное, предвоенное состояние. Режим КТО вводится чуть ли не каждую неделю.

Спустился участковый, довольно молодой парень, в форме, в фуражке, с коричневой папкой в руках. Суетливо поговорил со мной на смеси кабардинского и русского языка, покрутил в руках портянку волчьего билета. Вполне откровенно признался, что формально делает свою работу, но… побегав глазами по годам начала и конца срока, замялся, предложил пройти на второй этаж к начальнику… к Кудасову, Жеглову, Мегре и Пуаро в одном лице.

В рабочей обстановке небольшого кабинета за столом сидел крупный мужчина под пятьдесят в светлом свитере. Из горловины свитера вырастала могучая шея и бизонья голова. Мощные руки локтями давили стол. Массивная волевая челюсть выпирала бульдозерным отвалом.

Мужчина представился и предложил присесть. Положил перед собой портянку волчьего билета и, блуждая по ней глазами, стал задавать интересовавшие его вопросы.

Седина посеребрила бизонью голову, как утренний иней густую траву. Комплекция выдавала в нем профессионального любителя либо борьбы, либо гиревого спорта. То, что надо, чтоб выбивать показания. Один вид действовал угрожающе. Прямо-таки гроза преступного мира.

Когда дошли до статей, по которым я отбывал наказание, я посчитал нужным уточнить.

– Пометьте у себя, там, что статьи уголовные, – показал я взглядом на журнал, в котором он что-то черкал. – Я никакого отношения к терроризму, экстремизму и прочему… (чуть не сказал: «онанизму») не имею. А то вы подгребете меня, ненароком, под одну гребенку.

Свет был немного тускловат и придавал атмосфере кабинета что-то потаенно-зловещее. Крупный начальник как-то проникновенно посмотрел на меня. По его мнению, серьезные преступники по выходу сразу пересаживались с автозаков на джипы, вместо бирок вешали на себя золотые побрякушки и вообще… седоватый паренек… не бьется как-то. Казалось, повидал он на своем веку немало, но впервые видит бандита, разбойника (если верить волчьему билету), дающего заслуженному борцу с организованной преступностью советы с легкостью Борщевского.

Любопытство бросило его на тонкий лед.

– Ты блатной, что ли? – пробасил он. – Отрицала?

Я не собирался с ним выяснять – кто я по жизни, тем более, сам толком не разобрался. По лагерной характеристике проходил как поддерживающий воровские традиции, отрицательный, дерзкий, но к побегам не склонный. А вообще, я на это смотрел с иронией, потому что иначе – это такая пошлятина.

Оперативные навыки подсказали ему проверить эту информацию, ведь всех блатных и отрицал он должен знать, если не в лицо, то по картотеке. И если выявил такого отрицалу, то надо занести в эту самую картотеку. И потом бдительно отслеживать, пока тот не вернется в свой дом – тюрьма, или не загнется в канаве, после пьяной поножовщины или передозировки наркотиков. Тогда карточку можно будет сдать под пыльный покров архива.

– Ты где сидел? – поинтересовался начальник.

Но в выражении лица непримиримого борца с преступностью читался другой вопрос: «Кто тебя знает? Заливаешь мне тут. И не таких видали!»

– В Воронежской области, – ответил я.

Он надул щеки: «Не наша территория». Когда в нем наблюдался напряженный мыслительный процесс, он, чуть раскачиваясь, подавался вперед, пытаясь продавить своим весом стол.

– Кто-нибудь из земляков, с республики, там был? – проявил он удивительную оперативную смекалку. Типа: «Кто может подтвердить, что ты тот, за кого себя выдаешь?»

Я не собирался ни за кого себя выдавать, ни в чем его убеждать, и отрицательно покачал головой.

– Правда…

Этап приходил по графику два раза в неделю, по вторникам и средам. Во вторник этап из лагеря Кривоборье, ничего интересного, одни и те же туда-сюда катаются. А в среду приходила свежая кровь из тюрьмы, вновь осужденные, тепленькие первоходы. Мы встречали этап, как черти встречают попавшие в ад души. Стоя перед решкой (металлической решеткой ворот локального сектора межобластной больницы), черти бояться пропустить сами не знают что. Как в бочку параши, все, что сюда попадало, неважно, чаяно, нечаянно, становилось этой парашей – серо-коричнево-черной массой, пригодной лишь удобрить землю.

Частью этой массы был я. И хорошо знал эту массу и положение в ней, как свое, так и многих. Три года в Воронежском управлении научили здешнему порядку, традициям и жлобскому (как говорят сами местные) менталитету.

В среду от безделья я крутился возле решки, как на небольшом митинге, среди больных, получающих послеобеденные таблетки из окошка. Тут же толклись встречающие этап с тюрьмы, поджидающие отрядника, спецчасть, ларек и тому подобное. Коридор или продол, как говорят там, пятого отделения, похожий на нескончаемо длинный переулок, утекал во тьму. Тот конец не просматривался по причине тусклого освещения, табачного смога и призрачных теней, темных силуэтов, висящих, мелькающих в этом переулке.

Лязгнул замок. Решка открылась, отгоняя, как баранов воротиной загона, серую мужицкую массу. Пространство распахнулось, ударяясь в стену арестантов. В переулок прошли какой-то бродяга и несколько мужиков. Бродяга был одет в черные спортивные штаны, черные кроссовки и фиолетовую кофту, в руках держал пакет. Мужики тащили похудевшие после шмона баулы.

– Большой этап?

– Пять человек.

– С тюряшки все?

– Один транзитный.

– Левобережные есть?

– Щербак не приехал? – походу перекидывались мужики.

Смотрящий по пятому отделению собирает этап в котловой палате. Процедура известная: Знакомство. Чифир. Разговоры. Завхоз начинает суетиться – колготиться, как говорят там, с распределением прибывших по палатам. Они растворяются в отделении, как рафинад в горячем крепком чае.

Бродяга с пакетом посматривал филином, спокойно, уверено, с достоинством. Оказался моим земляком! За три года в этом краю свекловодов, как говорят сами местные, попался первый земляк. Были разные выходцы с Кавказа, но земляк из республики впервые. Я приложил все усилия, чтоб не ударить в грязь лицом, принес сигареты, чай, конфеты. После трехчасового общения за чифиром при масленой лампадке в палате у полосатиков (особый режим) мой земляк изрек: «А ты, пиздец, какой неглупый пацан».

Я ухмыльнулся про себя такому комплименту, сам не знаю почему. И огляделся. За окном решка трафаретом отпечаталась на черном бархате ночи. Огонек лампадки мирно лился во мрак палаты. Когда дверь палаты открывалась, огонек вздрагивал, искрил масляным фитильком и начинал танцевать, выписывая петельки коптившим хвостиком. Двуярусные шконки складскими стеллажами громоздили палату. На некоторых мертвым грузом лежали мужики. Где-то шконари пустовали, постояльцы либо терлись у плиты, либо грели лавки на телевизоре в подвале, либо горбили спины на катране.

Земляка звали Зураб. «Погоняло Зура», – как он сам представлялся. Он был постарше меня, и если я только приближался к экватору срока, то Зура вышел на финишную прямую. Ему оставался год из десяти. Впору было подумать о жизни на воле.

Пришел Зура по этапу из Тверской области, из Лыкошино. Положение там назвал: «гадюшником», чем вызвал недоумение… лагерь Лыкошино имел репутацию… попросту сказать, слыл «пионерским лагерем». Странно. Может быть, поменялось положение? Всякое бывает.

– В лагерь я не поднялся, – сказал Зура, стряхнул в ладошку пепел сигареты и проглотил. – Под крышей больше года просидел.

Я кивнул на пепельницу, на что он заметил: «От изжоги помогает».

Под крышей я пока не сиживал, опыта не было, бог и хозяин миловал. И смотрел на Зуру как на матерого волка. Оттарабанил, пропер девятку, что тут скажешь? Зура отлично, я бы даже сказал, превосходно создавал впечатление опытного, повидавшего, бывалого человека. Маги приняли бы его в свой тайный орден. В нем было много мистического подтекста. Точной фразой, вовремя, к месту сказанной, мог проникнуть в душу собеседника, как камертон настроить на свой лад. В его арсенале были многозначительные взгляды, мхатовские паузы, словом, все то, что делает человека хорошим психологом и непревзойденным оратором.

За разговорами о положении в Тверском управлении, он рассказал, что срок мотает за убийство. Постоял за честь, в селе на свадьбе застрелил человека, за что конкретно не уточнял. Причем при внешней твердости, глаза моргнули сожалением и угрызением совести. И вообще, коснулся этого настолько туманно, что его история разлетелась в моем воображении эхом по ночному ущелью, унося образы в грохоте ревущей горной реки.

Было что-то фатальное в его душе, в судьбе роковое. Тогда я не понимал этого, понял много позже. Там все или почти все были такими. Над каждым висел черный нимб.

Это был тот случай, когда ветер далеко от корня укатил перекати-поле. Покатавшись, Зура прикатился с севера, из Тверской области в среднюю полосу России, в центральное Черноземье. Кому армия, кому тюрьма стала экскурсионной возможностью выехать за пределы села, посмотреть нашу необъятную страну. Осанка и походка выдавали в Зуре типично сельского парня. Рост средний, кость широкая. Премудрость косовища, смекалка пастуха перла из него, в отличие от меня, городского парня, хотя он называл меня председателем колхоза. Других ассоциаций мой вид у него почему-то не вызывал.

Уважаемая в селе семья. Отец учитель физкультуры в сельской школе.

– В семьдесят лет на турнике солнышко крутит, – хвастался Зура отцом без особой гордости, как бесполезным качеством для старика.

Старший брат примерный семьянин и трудяга. Зура как-то пренебрежительно отзывался о нем, как о самоустранившимся от проблем, предпочитая тихую жизнь подальше от дурной молвы. У самого Зуры была жена и два сына, глядящие волчатами с фотографии, которую Зура хранил среди писем и малочисленных вещей. Короче говоря, он был типичным позором семьи, отравившим старость родителям. Чем-то таким, от чего отцу было стыдно перед родственниками и односельчанами. Получается, всю жизнь учил детей, воспитал немало разрядников, кандидатов и даже мастеров спорта, а собственного сына воспитать не смог. Кстати, как решился вопрос кровной мести, совсем не канувший вглубь веков, а притаившийся в горных ущельях, являлось загадкой.

Впрочем, ладно.

Будни тюремной больницы текли своим чередом, как стоячая вода равниной реки. Неделю Зура пролежал на шконке, прихлебывая чифир и глотая табачный дым и пепел, выдавая соломоновы мудрости: «В познании предела нет. Война это не людское. Землячество не по понятиям. Сухарь под личиной человека много бед натворить может. Опаснее всех тот, кто легко перекрашивается».

Я много времени проводил с ним, напитываясь байками о положении в наших лагерях. Он рисовал такие притягательные картинки, что желание попасть туда, поближе к дому, хоть на остаток срока, подталкивало меня написать очередное ходатайство о переводе по месту жительства. Но… прозвенит звонок, я так и не доберусь до земли обетованной. Что и к лучшему, скажут знающие люди.

«Там наш ход. Дорога с волей постоянно. По зеленой все канает», – рассказывал Зура по настроению. Или: «Под крышу не пускали смотрящего, пришлось стену изолятора разобрать по кирпичику. Меня вывозили из-под крыши. Даже не дали вещи собрать».

Сказками «Тысяча и одной ночи» были для меня рассказы Зуры. Сладким эфирным маслом затекали в уши и грели душу. Манили пусть и рискованной, лихой, но все-таки романтикой.

Через неделю снова пришел этап из тюряжки. Я не встречал, болтался ротозеем по больнице. Зура нашел меня.

– Там грузин молодой пришел с Москвы. Пойдем, посмотрим, – предложил он. – Они у полосатиков в палате.

В угловом проходе за небольшим столиком меж двуярусных шконарей, громоздивших палату, сидел народ. Тут же стояла большая спортивная сумка – баул, как пришвартованный корабль. Кружка чифира гуляла по кругу. Уже по баулу я понял, что заплыла жирная рыбина. Абы кто с такими баулами не ездит.

Мы с Зурой поздоровались, присели.

– Дато ростовский, – представился молодой грузин и, пожимая руку, скользнул хитрым улыбчивым взглядом.

Первое впечатление создавалось хорошее. Глаза светлые, правда, хитрющие. Волосы русые, аккуратно подстрижены. Кстати, на грузина не похож. Приятный молодой человек. Такие девкам нравятся. Прикинут по моде, путевые кони, на руке фильдеперсовые котлы. Ловко крутит четки. Курит «Мальборо».

Баул, прикид, котлы, четки, «Мальборо», понятно, козырный фраер!

Дато тараторил по фене без акцента, с присутствующими тут грузинами перекидывался на картвеле. Язык без костей. Точно, козырный фраер! Раздражала только некоторая слащавость.

Я передал по кругу поднесенный кругаль чифира, закурил и прислушался к разговору.

– Большой срок?

– Понты, два года.

– Первая ходка?

– Третья.

– Где раньше сидел?

– В Ростове. В Йошкар-Оле.

– Щя откуда?

– С Москвы, с Бутырки… Анзор безрукий провожал…

Анзор безрукий… был такой, – припомнил я про себя. – Так, так… Я сам пришел сюда три года назад из Бутырки. Два года проплавал там, как в транзите, знал тюрьму, как облупленную.

– С какой осужденки уходил на этап? – поинтересовался я у козырного фраера, Дато.

– Я со спеца уходил, – бросил он и продолжил тараторить.

– А как так получилось? – попытался уточнить я.

– Как-то так… – улыбаясь, кольнул меня хитрым взглядом Дато.

Я еще посидел чуток и пошел докуривать на продол. Мужики, как муравьи, носили пайки и шлёмки баланды с ужина. «Как-то так…» На моей памяти после приговора всех переводили в осужденку. Она поэтому так и называется. Даже тех, кто платил, по изоляции кто, кумовских, всех. Странно.

Позже Зура нашел меня.

– Ну что скажешь? – спросил он, заглядывая в глаза.

– Про Дато?

– Да.

– Мутный тип.

– Да ладно… хороший пацан, – махнул Зура на меня рукой и ушел.

На следующий день Зура долго не показывался. Сарафанное радио, работавшее исправней обычного, передало, что ночью в третьем отделении был славный катран. Вновь прибывшие фраера решили проверить масть. Собрались бесшабашные авантюристы пестрой курочкой поддержать общачок.

Дурное предчувствие повеяло прохладой. Как Зура попал в катран, сел играть, взял в руки карты? Ведь у него ничего нет за душой. Босяк босяком. Или я чего-то не знаю? Тоже мне земляк.

Спросонья взгляд филиньих глаз блуждал поверх меня, сквозь меня, по углам, только не смотрел в глаза. В облаке табачного дыма, пытаясь разогнать остатки сна и похмелье неудачной ночи, Зура выглядел как попавший впросак недотепа. Мужики уже курили после обеда, чтоб затуманив голову табачной дымкой нырнуть под бушлат тихого часа. Зура только продирал глаза. Он достал из кармана мятый замусоленный тетрадный листок, тачковку, где под его именем стояло шестьсот рублей минусов. Я рассмотрел тачковку как шумерскую табличку – головоломку.

– Во что играли? – поинтересовался я, механически, потому что это было не важно.

– В двадцать одно, – ответил Зура. – Дато предложил поиграть на руку, время скоротать.

Поиграть «на руку» подразумевало, что партнер садится незаметно подыгрывать.

– На что играли?

– Дато достал сто долларов.

Это почти три тысячи, – подумал я и еще раз заглянул в тачковку. Под именем «Дато» корячились двести рублей минусов. Шестьсот плюс двести – восемьсот рублей. Сто долларов с лихвой покрывают эту сумму. Ничего расплатятся.

Появился Дато. В отличие от помятого не чифирнувшего Зуры, он выглядел козырным фраером – бодро и весело. Дато попросил тачковку, ткнулся в нее носом, пошептал что-то и легко и непринужденно объявил, что каждый платит за себя. Никакого уговора играть «на руку» не было, Зура его неправильно понял. И вообще, как он мог предложить такое человеку, которого знает полдня. Дато удалился, весело напевая себе под нос.

Отыграл свою партию красиво. Ничего не скажешь, козырный фраер.

Зура остался с видом оскорбленного дворянина. Посылая вдаль, куда удалился коварный подлец, Дато, презрительные взгляды прищуренных глаз.

Получалось, что Зура не собирался играть на интерес, просто поддержал гусарский порыв из благородных побуждений. А тут такое… Надо срочно найти выход из положения, ведь карточный долг – долг чести. И он впредь близко не подойдет к азартным играм, в чем готов поклясться кем угодно и на чем угодно.

Тоже отыграл свою партию красиво.

Я смотрел на этот спектакль с чувством брезгливой досады. Казалось, наперед знаю все ходы и действия. И с удовольствием предпочел бы в этом не участвовать. Железная логика говорила – беги от этого подальше. Но какое-то чувство твердило, что земляка, единственного земляка на чужбине надо выручать. Это в том числе и мое лицо. Как часто такой подход к вещам приводил меня к плачевному результату. Я разрывался на части и больше страдал от отношения к этому, нежели от поступков этих людей. Но ничего не мог с собой поделать.

В первой декаде марта приближался мой двадцать седьмой день рождения, и я держал семьсот рублей, чтоб хоть как-то скрасить этот день, уйти от тюремных будней. Но раз уж так получилось, я подумал, что не впервой забывать про свой день рождения, это баловство, когда на кон поставлена честь моего земляка. И хоть до расчета было еще несколько дней, я решил не тянуть, сразу разрубить этот узел. Зура дал мне слово, что впредь не сядет играть, что такое недоразумение больше не повторится.

Мы зашли в котловую палату. Послеобеденный пасмурный день лежал крупными серыми мазками на полу, шконках, тумбочках. На стене висел сюжетный ковер «Похищение невесты», повышая уют тюремной больничной палаты до уровня комнаты студенческого общежития, и этим выделяя котловую палату из ряда прочих. Кроме смотрящего за больницей, Гены Карпа, здесь оказался, кстати, смотрящий за игрой. Мы поздоровались, перекинулись парой фраз.

– Вот Зурин расчет, – протянул я шесть сторублевок смотрящему за игрой.

Он полез в карман, достал тачковку. Сверился, принял деньги.

– Расчет, – буркнул он, довольно.

При этом Гена Карп внимательно бегал глазами по нашим лицам. Расчет чистым налом был редкостью, как найденный на делянке самородок. По большей части, игрались сигареты, в лучшем случае фильтровые. Мужики же гоняли из баула в баул усманьскую «Приму». Бывало, играли даже вещи.

Мы скрепили расчет рукопожатием. Гена Карп высказался по поводу того, как приятно иметь дело с порядочными людьми. Выдавил из себя какую-то шутку и оскалился в кривой улыбке, показав железные фиксы.

Камень свалился с души, гнетущее чувство покинуло меня, я вздохнул с облегчением. Ведь по молодости, по наивности не мог допустить и мысли, чтобы поступить непорядочно. Притворство, плутовство были недопустимы, когда речь шла о чести и достоинстве. Я воспринял земляка как самого себя и точка! Ошибиться может каждый, – думал я. – Важно как можно скорее исправить ошибку.

На следующий день ситуация повторилась. Сарафанное радио, катран… Зура опять попал. Меня уже не интересовала проигранная сумма. Он дал мне слово и сел играть. Не через неделю, не через месяц, не через год. В эту же ночь, как дал, глядя в глаза, слово больше не играть, он сел в катран. Недолго музыка играла, недолго фраер танцевал. У меня сложился пазл, составилась полная картина. Определение давать не хотелось, но вырисовывалась пугающая тенденция.

Человек пришел по этапу с одним лишь пакетом. Теперь было понятно… так бывает, когда у человека маленький срок, или когда это бродяга, дошедший до высшей степени альтруизма, как монах, паломник, пилигрим. У Зуры срок десять лет, девять за спиной и на монаха он не похож, скорее наоборот, тот еще прожигатель жизни. А личных вещей нет. Пакет. У меня за спиной пока пятерка, но баул подсобрался немаленький. Хотя никто не назвал бы меня Плюшкиным. За годы это нормально. У козырного фраера, Дато целый корабль. У Зуры пакет.

Я припомнил, как он рассказывал, что начинал сидеть на родине, под Нальчиком, в Каменке. Сам хвалил режим: «Наш ход. Все по зеленой и тому подобное». И сам же говорил: «Вывозили из-под крыши. Даже вещи не дали собрать». При «нашем ходе» так не бывает. Брехня! Так бывает при жестком навороте мусоров, при произволе администрации. Про «наш ход» я слышал до Зуры и не раз. Так вывозят, когда соблюдается строжайшая изоляция при опасениях за жизнь того, кого вывозят. Что надо сделать в лагере на родине, чтоб администрация тебя вывозила в другое управление под строгой изоляцией даже не дав собрать личные вещи? Это вопрос! И вывезли подальше, в Тверскую область, в Лыкошино. Зура не какой-то преступный авторитет вроде Пузыря или Шайтана, чтоб влиять на политику целого управления. Видимо…

Я позвал Зуру в прогулочный дворик от лишних ушей. Взял с собой как очевидцев: чеченца Залимхана, который частенько угощал меня копченым курдюком; и ингуша Султана, пришедшего из Иваново с пятнадцатилетним сроком.

Зура вышел в тапках, в накинутой на плечи телогрейке, как готовый к выписке из госпиталя партизан. Ветерок реалий трепал маску матерого волка, пытаясь сорвать. Залимхан и Султан угрюмо поздоровались с Зурой, как секунданты перед дуэлью.

Бетонная коробка пустого прогулочного дворика наполнялась сыростью первых мартовских дней. Окантованное колючей проволокой, размазалось по периметру густое тяжелое небо. Оно отражалось в окнах административного корпуса, как в бельмах слепого. За запреткой сырость нарядила голые деревья капельками стеклянных бус. Казалось, они дрожат от холода и городского гула, в который провалился, как в колодец, прогулочный дворик.

– Ты дал слово не играть, – начал я без лишних церемоний.

Зура курил и спокойно, выдерживая паузы, отмерял слова.

– Я… думал… отыграться…

– Сколько попал?

– Двести.

«Это бег по кругу, – подумал я. – Все и так понятно».

– Какое ты увидел отношение с моей стороны? – задал я вопрос, сверля филиньи глаза, пытаясь найти в их омуте признаки совести.

– Братское, – ответил он, и добавил. – Я такого отношения не видел даже на Каменке.

– Хорошо. Теперь посмотрим на твое отношение, – сказал я, твердо.

Кивнул секундантам, мол, разговор окончен.

Раздутая жаба смеялась, прыгала внутри меня. Дурак! Прешься со своим участием! Пропали деньги бестолково! А это шесть блоков фильтровых сигарет, два месяца комфортного существования. Теперь наркоманы их прокайфуют! Лох! Простак!

Разум придушил жабу. А как я должен был поступить? Как? Кто знал? А теперь знаю. Дороговато, но ничего не поделаешь. Попал под чары земляка. Как он там говорил: «В познании предела нет. Землячество не по понятиям. Сухарь под личиной человека много бед натворить может». Раз война это не людское, войну объявлять не будем. Пустим на самотек. Жизнь покажет.

Будни тюремной больницы текли своим чередом, как стоячая вода равниной реки. Такая размеренность и монотонность была по душе большинству доходяг прозябающих здесь. В палатах тепло. Больничная пайка куда сытнее лагерной. Режим не докучает, спи от вольного. Штрафной изолятор, «классики», как тут называют, пустуют, сквозняки там гуляют. И главное город, Воронеж, все ближе матери и жены. А еще, какая-никакая поддержка медикаментами. Хоть желтый горох – витамины и то польза.

Процедурный кабинет работал до обеда. Там делали перевязки, брали кровь на анализы, кололи, капали. Больных от медсестер отделяла решетка с окошком для уколов. Больные подставлялись к этому окошку, чуть приспустив штанину. За решеткой колдовали две медсестры, Оля и Света. Оля, легкая рука, колола мягко. Света оставляла после себя воспоминание. Порой всадит небрежно, как в самый тончайший нерв попадет, неделю место укола болит. Даже внешне они разные. На первый взгляд мелькают за решеткой две фигурки в белых халатах, готовят уколы, гремят шприцами, кидают пустые пузырьки в утилизационный бак. А приглядеться… Оля аккуратистка, из-под медицинского камуфляжа только большие серые глаза мигают огоньком, да тонкие брови на прозрачном молоке кожи. Ничего лишнего. Света, бывает, нагибаясь со шприцем в руках, покажет под халатом бретельку лифчика и кремовые груди. Халатик порой не на все пуговицы застегнут, до локотка рукав подвернут, можно полюбоваться девичьей кожей, на которой золотым колоском волосики потянулись редкой грядкой. Масленая пленка похоти вокруг Светы, дает повод изголодавшейся закисшей арестантской крови нет-нет да булькнуть.

Все же я любил заглядывать в озера Олиных глаз, любил ее легкую руку.

– Придержи, – говорила Оля тихо, притирая проспиртованной ваткой место укола.

Я поправлял штаны, придерживая проспиртованную ватку, когда в процедурку ввалились два охламона: коренастый дагестанец, погоняло Даги, и молодой маленький таджик Бача. Они, как дрессировщик и его обезьянка, бродили по больнице и хохмили на каждом шагу. Завидев их в дверях процедурки, я невольно улыбнулся, памятуя недавний прикол.

Мы сидели в углу шестнадцатиместной палаты у Даги. Тусклый свет пыльной мешковиной свисал с потолка. Было уютно, как в плацкарте ночью. Тихо бубнило радио. Пришел строгач Стас, принес траву. Даги предложил позвать ради прикола молодого таджика Бачу. Когда пятка была потушена в пепельнице, Даги разогнал повисший ползучий дым и сделал радио погромче. Бача, щерясь в глуповатой улыбке, начал кривляться под музыку. Даги предложил Баче не стесняться, потанцевать, если хочется. Стас поддержал:

– А че, был бы я помоложе, я бы щяс так зажег! Прям здесь, на продоле!

– Да, да, – согласно кивал Даги.

Бача подорвался будто только этого и ждал, и на пятачке между шконорями пустился в пляс. Это был энергичный танец из восточных и современных колен, слившихся в забавный микст. Мы хохотали от души.

Когда музыка прекратилась и Бача перевел дух, Даги, указывая рукой на дверь, погнал его:

– А тепер пашол вон! Ти булкотряс!

Все еще стоя в процедурке и массируя место укола я наблюдал за этими охламонами. Даги стал в дверях и подталкивал Бачу к решетке: «Спроси. Спроси». Бача ломался. «Спроси», – настаивал Даги. Бача глупо улыбался. Это продолжалось ровно столько, чтоб повисла интрига. Я сам уже хотел спросить, не знал, правда, что? Света подошла к решетке и, поправляя прозрачные медицинские перчатки, заинтриговано хлопая глазами, сказала: «Спроси. Не бойся». Бача потупился, втянул голову в плечи и забился в угол.