Читать книгу "Противоденствие"

Его задумчивые размышленья прервал Дарби, подбежавший подергать его за рукав блейзера —

– Профессор, профессор! Линдзи только что отпустил клеветническое замечание о матери Майлза, меж тем как сам постоянно третирует меня за использование «жаргона», а справедливо ли сие, я вас спрашиваю?

– Недисциплинированной белибердой, Сосунг, – сурово провозгласил Линдзи, – вы однажды заработаете то, что среди нижнего плавсостава известно под названием «ливерпульский поцелуй», задолго до того, как вам вообще достанется его более обычная разновидность, не считая, быть может, тех редких случаев, когда ваша мать – несомненно, в некоем припадке рассеянности, – ловила себя на том, что способна оделить вас сим поразительным, пусть, опасаюсь я (несчастная женщина), и неуместным знаком приязни.

– Видите, видите? – взвизгнул Дарби, – нападать на мать парня —

– Не сейчас! – завопил Рэндолф, смахивая с себя докучливую хватку юного маскотта и пугая его едва ль не до помутнения рассудка. – Противолет, балласт, моряк! оставьте этого несуразного дурынду в покое и майнайте за борт мешки с песком, не то нам кранты!

Цып пожал плечами и выпустил Майлза из своей хватки, после чего жеманно проследовал к ближайшему планширю, дабы разнайтовить там балластные мешки, оставив Линдзи, у кого не было времени приспособиться к погрузневшему своему бремени, и тот грянулся о палубу с заполошным воплем, а Майлз Сплошалл, уже только что не в истерике, обрушился на него сверху. С громким трямом, каковой запросто мог бы оказаться и Трубным Гласом, трос, намотавшийся ему на стопу, дернулся и освободился от своего крепленья к Главному Клапану, пусть прежде и успел растянуть превыше ее предела упругости ту пружину, каковой полагалось возвращать клапан в безопасно закрытое положение. Оный оставался ныне приотворенным – само устье Ада!

– Сосунг! наверх – и быстро!

Проворный паренек стремглав кинулся вверх по такелажу, Рэндолфу же, озабоченному кризисом, шатко бредшему по палубе, как-то удалось споткнулся о Линдзи Носверта, кто пытался высвободиться из-под елозившей груды Майлза Сплошалла, и Рэндолф нежданно влился в ряды своих горизонтальных сослуживцев. Взглянувши вверх, обозрел Дарби Сосунга, который вопросительно пялился на него сверху.

– Что же я должен тут сделать, Профессор? – крикнул простодушный маскотт.

На глаза Рэндолфу навернулись слезы досады, Линдзи ж тем временем, чуя в своем начальнике знакомую инертность, меж тем как речь его лишь временно приглушилась локтем Майлза, устремился, хотя точнее сказать – пополз, – в образовавшийся вакуум власти.

– Верните клапан вручную, – крикнул он вверх Дарби, – в его закрытое положение, – добавив, – дурачок вы эдакий, – едва слышимым тоном. Дарби, плеща мундиром в стремительном выделенье газа, доблестно поспешил подчиниться.

– Хотите, я распечатаю какую-нибудь парашютную экипировку, Носверт? – протянул Цып.

– Г-н Носверт, – поправил его Линдзи. – Нет, Противолет, думаю, не стоит, едва ли на сие у нас достанет времени – мало того, сложности, сопутствующие оснащению Сплошалла подобающим снаряженьем, истощат и топологический гений самого герра Римана. – Ирония сия, однакож, не достигла цели ни в Цыпе, ни в ее предмете, каковой, наконец как-то воздвигшись на ноги, уже ковылял с безмятежной беззаботностью к фальшборту, очевидно, дабы полюбоваться пейзажем. Над ним Дарби с победоносным «Ура!» преуспел в закрытии клапана, и громада воздушного корабля соответственно ослабла в своем низверженье до ускорения не более зловещего, нежели у листка по осени.

– Что ж, мы точно перепугали тех парняг внизу, Профессор, – заметил Майлз, воззрившись через борт. – От того, что столько мешков-то с песком выкинули, держу пари.

– Э? – К Рэндолфу постепенно начал возвращаться вид его обычной флегматической осведомленности. – Что там еще?

– Ну, они просто очертя голову бегут, – продолжал Майлз, – и-и позвольте, на одном даже нет никакой одежды, уж точно совсем на это похоже! – Из ближайшего рундука с инструментами он извлек мощную подзорную трубу и навел оную на предметы своего любопытства.

– Будет вам, Сплошалл, – Рэндолф, подымаясь оттуда, куда пал, – в данный миг достаточно чем заняться и без дальнейших праздных выкрутасов… – Его перебил вздох ужаса, исторгнутый Майлзом.

– Профессор! – вскричал этот парень, потрясенно вперяясь через отполированный цилиндр, – неодетая фигура, о коей я сообщил, – она не парняги на самом-то деле, а скорее… дамская!

К фальшборту случилось «устремленье толп» и совместные попытки вырвать телескоп у Майлза, который, впрочем, упорно за него цеплялся. Все между тем рьяно вглядывались или щурились, стараясь удостовериться в сем объявленном привиденье.

По травянистому ворсу внизу, в убывающем свете, среди более ярких звездчатых клякс лопнувших балластных мешков, опрометью, будто бы через некую земную твердь, несся плотный господин в норфолкской куртке и брюках-гольф, одной рукой прижимая к затылку своему соломенное «канотье», другою же уравновешивая на плече фотографический аппарат и треногу. По пятам за ним бежала его спутница – о коей и сообщил Сплошалл, – в руках неся ком дамского облачения, хотя сама в сей миг обряжена была мало во что, за исключеньем некоего сорта цветочной диадемы, державшейся очаровательно набекрень в копнах светлых волос. Дуэт сей, похоже, направлялся к ближайшему клочку леса, то и дело бросая опасливые взоры вверх на громадный газовый мешок спускавшегося «Беспокойства», словно бы то было неким исполинским глазным яблоком, быть может – самого Общества, неизменно приглядывающим сверху в духе конструктивной цензуры. К тому времени, как Линдзи удалось изъять оптический инструмент из влажных рук Майлза Сплошалла и побудить недовольного в силу этого вьюношу спустить дреки и помочь Дарби в прикреплении огромного воздушного судна к «Матери Земле», неблагопристойная парочка сокрылась средь листвы, как, с неизбежностью, и сия область Республики в нисшедшей тьме.

=♦=♦=♦=

Совсем как настоящая мартышка, Дарби, перебирая руками, докачался до земли по якорному канату, обрел почву под ногами и, проворно пританцовывая под «Беспокойством», умело поймал каждый швартов, сброшенный ему сверху Майлзом Сплошаллом. Точно загоняя киянкой один за другим крепкие деревянные колышки в огоны пеньковых стренг, он вскорости уже поставил исполинскую махину на бездвижную привязь над собою, словно бы некий миниатюрный укротитель околдовал зверя, дабы тот покорился.

Вот за борт лязгнул штормтрап Иакова, а по нему, чуть погодя, в неуверенном нисхожденье – Майлз, навьюченный исполинским мешком испачканного белья. На небесном западе оставалось лишь глубоко алое послесвечение, супротив коего просматривался очерк Майлза, равно как и головы других ребят над изогнутым ободом гондолы.

С самого того утра, не успело еще рассвести, не утихал пикник развеселой толпы аэроманов всех мастей, и весь день уже vol-à-voile-ировала[4]4
  От фр. vol à voile – планировать.


[Закрыть] она сюда еще долго и после заката, по среднезападному летнему вечеру, меланхолию чьего гаснувшего света им по большинству своему слишком уж некогда было ловить, крылья их как неподвижны, так и размашисты, крылья чайкины, альбатросовы и летуче-мышьи, крылья из золотобитной кожи и бамбука, крылья кропотливо уснащенные целлулоидными перышками, великим небосводным мерцаньем сбирались они, неся всякий род авиаторов – от лабораторного скептика до восхищенного Иисусом вознесенца, – сопровождаемых частенько небесными псами, выучившимися сидеть тихо, забиваться с ними вместе в рулевые рубки их воздушных суденышек, наблюдать за приборными досками и лаять, коли заметят такое, чего не удалось заметить пилоту, – хотя иных можно было видеть у планширей и на верхних штурманских мостиках, головы их выставлены в мимолетный ток воздуха, на мордах – блаженство. Время от времени аэронавты приветствовали друг друга через мегафоны, и вечер тем самым полнился щебетом, словно деревья далеко не одной улицы в городе поблизости, летчицких любезностей.

Тотчас же ребята установили шатер кают-компании, собрали дрова и развели в камбузной печке небольшой огонь, хорошенько по ветру от «Беспокойства» и его водородного генератора. Майлз занялся миниатюрным камбузом и вскорости изжарил им «стряпню» из сомика, выловленного тем утром и хранимого весь день на льду, чье таяние задерживалось высотной мерзлотой. Вокруг них другие компании братьев небесных занимались собственными своими кулинарными приготовленьями, и томимое на огне мясо, жарящийся лук и выпекаемый хлеб распространяли аппетитные ароматы, расползавшиеся по всему громадному расположенью лагеря.

После ужина и Раздачи Коек ребята посвятили несколько мгновений песне – как компания, заинтересованная иным, могла бы посвятить оные молитве. После гавайских их проделок несколькими годами ранее («Собратья Случая и Проклятье Великого Кахуны») Майлз заделался энтузиастом-укулелистом и сегодня ввечеру, убрав буфетную и возвернув отсек для приема пищи к его обычному безупречному состоянию, извлек один из многих четырехструнных инструментов, кои держал у себя в небесном рундуке, и, натренькав краткое вступление, подыграл ребятам, пока те пели:

 
Живут иные в городках,
На фермах годы тратят
Не выбираясь никогда
Из любящих объятий —
Зато известна им всегда
Их жизнь на много лет, —
Но есть и те, кто говорят
«Прощай» перед «привет»,
Ибо мы
Асы Выси, ибо мы
Шири Шатуны…
Иные в ужасе дрожат —
Мы ж не раздражены.
Сдувает Бофорта пусть со шкалы,
Мраку ночи не видно конца,
Хлещет молния пусть —
Гром развеет нам грусть,
Бодры юные наши сердца!
Ибо…
Собрат Случа́я – от-важный орел,
Не станет ни ныть, ни вопить, ко-неч-но,
Его кровь красна, а ум так же чист,
Как полоски на ки-и-теле без-уп-речны!
 

В тот вечер Цыпу и Дарби как левобортной секции экипажа выпало стоять вахту, а Майлзу и Линдзи разрешили «сход наземь» в Чикаго. Каждого по-своему будоражила перспектива навестить Выставку, и оба парнишки опрометью переоблачились в парадные мундиры, хотя Майлз столкнулся с такими трудностями при шнуровке краг, завязывании шейного платка с нужною симметрией и правильном застегивании сорока четырех пуговиц своей манишки – по одной на каждый Штат Союза, – что Линдзи, уже применившему несколько капель макассарового масла к собственным локонам и тщательно их расчесавшему, пришлось поспешить на подмогу своему неумелому сослуживцу.

Как только Майлза привели в надлежащий вид, дабы по всей возможности достойно явить себя очам населенья «Ветреного города», двое ребят проворно вытянулись по стойке смирно, на расстояние локтя вправо разом-кнись в круге кострового света, ожидая осмотра. К ним подстроился Пугнакс, хвост покоен, взор ожидающ. Рэндолф возник из своей палатки в партикулярном, с иголочки донельзя, как и весь его наряд в увольнение, ибо ему тоже предстояли дела наземные, а его летный мундир Собратьев Случая сменился на костюм из кентуккийской поскони и аскотский галстук, весь же ensemble венчала щегольская федора.

– Ну и ну, Рэндолф, – окликнул его Дарби, – вид у вас такой, будто собираетесь на встречу с девушкой!

Поскольку тон его поддразнивания не был чист от примеси мужского восхищения, Рэндолф предпочел не отвечать на инсинуации тем выпадом, какового то иначе бы заслуживало, а вместо этого парировал:

– Я не отдавал себе отчета, что парни ваших лет сознают различия между полами, – вызвав сим у Линдзи благодарный смешок, а затем незамедлительно вернулся к нравственной серьезности. – На закраинах, – напомнил Рэндолф идущим в увольнение, – любых скопищ в масштабах сей выставки могут обретаться порочные и низменные элементы, чьею единственной целью будет злоупотребить в своих корыстных интересах неосторожными. Не стану удостаивать названием ту зловещую местность, где с большою вероятностью сии опасности могут повстречаться. Сама вульгарность означенной ее стороны, в особенности – в ночную пору, – скажет за себя, отвращая всех, кроме самых беспечных в том, что касается их благополучия, от того, чтобы задерживаться в помышлении, не говоря уж о деятельном изучении тех бездоходных наслаждений, кои там предлагаются. Умному свистни – а он уже смыслит… или, как в данном случае… хррумпф, хмммм, как бы там ни было… хорошего вам увольнения, ребята, однако ж, и удачи. – С теми словами Рэндолф отдал честь, отвернулся и беззвучно скрылся в громадной душистой тьме.

– Вы на вахте, Сосунг, – предупредил Линдзи перед отбытием. – Вам известны наказания, если уснете, – доведите их до сведения вашего совахтенного Противолета, склонного, я подозреваю, к лености. Обход периметра каждый час, равно как и снятие показаний давления газа в оболочке, с поправкой, едва ли следует прибавлять, на пониженные температуры ночного времени. – Он повернулся и направился к Майлзу, Пугнакс же, чей хвост вновь обрел свою привычную подвижность, остался обследовать границы лагерной стоянки, выискивая улики присутствия других собак и их людей, могущих стремиться к недозволенному вторженью.

Оставшись в одиночестве при свечении вахтенного костерка, Дарби с привычною живостью своею применился к починке главного водородного клапана, чья механическая неисправность ранее едва не обрекла их на преждевременный конец. То неприятное воспоминанье, как и поломка под проворными пальцами Дарби, вскоре вполне устранена будет… словно бы подросток всего лишь прочел об этом в какой-нибудь приключенческой книжке для мальчиков… словно бы та страница их хроник упокоилась перелистнутая и дочитанная, а могущественный, однако незримый Командующий Днями Земными, к кому Дарби вновь обратился с дружеским послушаньем, отдал приказ «кругом!»…

Едва завершил он починку, как, подняв голову, заметил у костра Цыпа Противолета – тот заваривал кофе в котелке.

– Не желаете? – предложил Цып. – Или вам такое пить еще не разрешают?

Нечто в само́м тоне его предполагало, что сие было всего лишь дружелюбным подначиванием, какового парень в возрасте Дарби вынужден ожидать и с оным мириться.

– Спасибо, от чашечки отнюдь не откажусь.

Сколько-то времени они посидели у костра, молчаливые, как парочка скотогонов, вставших на привал посреди западной прерии. Наконец, к удивлению Дарби:

– Как же мне Папани не хватает, – вдруг признался Цып.

– Наверно, для вас это ужас как трудно, Цып. Я-то своего, сдается мне, и не припомню.

Цып скорбно вперялся в костер. Мгновенье спустя:

– Штука в том, что, я уверен, он удержался б. Если б смог. Мы напарниками были, понимаете? Нам всегда что-нибудь да перепадало. Какой-нибудь славный маленький приработок. Такое не всегда шерифу по нраву, но на фасоль в котелке-то хватало. Все эти переезды среди ночи еще ничего, а вот захолустные суды – к ним я так и не сумел привыкнуть. Судья, бывалоча, лишь глянет на нас – и уже молоток подымает, шварк! а мы уж за дверь да на широкую дорогу, не успеет он опуститься.

– Спорить готов, недурная разминка.

– Ну, да только Папаня как-то притормаживать начал. Из-за меня как-то, что ли. Знаете, лишние хлопоты или еще что.

– Уж скорее похоже, что все из-за той китайской бучи, что вы упоминали, – сказал Дарби, – а вовсе не из-за вас. Вот, такие курите? – поджигая разновидность сигаретки и предлагая одну Цыпу.

– Ох ты ж моя двоюродная бабка Петуния! – вскричал Цып, – что это за запах?

– Полноте, это кубеба. Только для медицинского употребления. Табак на борту не разрешен, как вам, вероятно, памятно из вашей Клятвы Членства в Собратьях Случая.

– А я клялся не курить? Должно быть, в уме у меня все перемешалось. Без табака! Поди ж ты, да тут прям «Снадобье Кили», злать его. Как же вы, публика, день выдерживаете?

Вдруг раздался яростный лай, похоже, целой псарни.

– Пугнакс, – пояснил Дарби, отметивши тревогу на физиономии Цыпа.

– Он и еще кто?

– Один старина Пугнакс. У него много талантов. Знать, стоит нам сходить да взглянуть.

Пугнакса они обнаружили на ногах, сжавшегося и настороже – он пристально вглядывался во внешнюю тьму, готовый, насколько ребята понимали, начать крупное контрнаступление на все, что б ни приближалось теперь оттуда к их периметру.

– Вот пожалте, – окликнул незримый голос, – славный песик! – Пугнакс стоял на своем, но лаять прекратил, очевидно сочтя посетителей назально приемлемыми. На глазах у Дарби и Цыпа из вечера дугою вымахнул, медленно вращаясь, исполинский бифштекс и плюхнулся наземь едва ли не точно между передних лап Пугнакса, а тот взялся его осматривать, воздев одну бровь, можно сказать, презрительно. – Эй, дома кто есть? – На огонь костра вынырнули два мальчика и девочка с корзинами для пикника и в летных мундирах из мохерового бриллиантина цвета индиго в алую тонкую полоску, а головные уборы их не достигали незатейливой геометрии хорошо известной фески Храмовников: были они намного причудливей и – даже для своей эпохи – вероятно, отнюдь не в лучшем вкусе. Из верхушки, например, торчал чрезмерно большой шишак в германском стиле, и сколько-то эгреток, окрашенных в бледный эклипсово-зеленый. – Здоро́во, Дарб! Что там над и что тут под?

Признав в них членов А. К. «Скитальцы Синевы» – клуба вознесенцев из Орегона, с которыми Собратья Случая частенько летали на совместных маневрах, – Дарби расплылся в приветливой улыбке, в особенности обращенной к мисс Пенелопе («Пенни») Чёрн, чья эльфийская наружность маскировала бестрепетный дух и несгибаемую волю, и к кому он питал «чувство» столько, сколько помнил.

– Здрасьте, Райли, Вжик… Пенни, – робко прибавил он.

– Для вас – «капитан». – Она выставила рукав, являя четыре золотые нашивки, по краям коих виднелись признаки недавнего шитья. Скитальцы были знамениты и уважаемы за то, что предоставляли болтливому полу членство на строго равной основе с ребятами, включая и равные возможности к повышению. – Угумс, – ухмыльнулась Пенни, – мне дали «Tzigane»: только что пригнала старую лохань сюда из Юджина, пришвартовала вон там за рощицей, никого не потрепало.

– У-ух ты! Ваше первое командование! Это ж рекордно! – Дарби поймал на себя на том, что нервно топчется без всякого понятия о том, куда деть руки.

– Вы б лучше меня поцеловали, – сказала она, – такова традиция и все прочее.

Даже под хор улюлюканья, которое это вызвало у других ребят, Дарби счел, что мимолетное соприкосновение ее веснушчатой щеки с его губами более чем стоит отягчающих обстоятельств. После того, как всех друг дружке представили, Цып и Дарби вынесли складные походные стулья, Скитальцы раскрыли свои корзины лакомств, и коллеги устроились проводить вечер за сплетнями, цеховыми разговорами и небесными байками.

– По пути к вам, Дарб, над «Египтом» в южном захолустье Иллинойса попались мы в восходящий поток от кукурузного поля возле Декейтера, думали, что уже на ятой луне окажемся… пыршу пырщенья, – прервавшись чихнуть, – сосульки соплей у нас до ременных пряжек, все уж посинели от света этой электрической жижи, что вихрится у нас вокруг голов… ахх-пффюггхх!

– О, Gesundheit[5]5
  Будьте здоровы (нем.).


[Закрыть], Райли, – произнес Вжик, – но в последний раз, когда вы это рассказывали, там были странные голоса и тому подобное —

– Мы и сами кой-какое гальваническое гало подцепили, пока сюда добирались, – сказал Цып, – при такой-то скорости и всяком прочем.

– А-ай, да это еще что, – воскликнул Райли, – по сравненью с тем, чтоб весь день увертываться от смерчей! Хотите настоящего электричества, голубчики, так езжайте как-нибудь в Оклахому, вас там в придачу по ушам так угостит, что любые странные голоса по соседству уж как пить дать заглушит.

– Кстати, о голосах, – промолвила Пенни, – что вы слышали об этих… «наблюдениях», о каких все время в рапортах пишут? Не только экипажи в воздухе, но даже иногда и гражданские с земли?

– Имеете в виду, помимо обычных, – сказал Дарби, – фата-морган, северных сияний и тому подобного?

– Другие, – Вжик тихим, зловещим голосом. – Там огни, но еще и звук. Преимущественно на больших высотах, где даже днем все делается такое темно-синее? Голоса выкликают все вместе. Со всех сторон сразу. Словно школьный хор, только без мелодии, лишь эти —

– Предостереженья, – сказал Райли.

Дарби пожал плечами.

– Для меня это новость. «Беспокойство» – мы лишь последыши Организации, у корыта в конце очереди, нам никогда никто ничего не рассказывает – только приказы все время спускают, а мы их выполняем, вот и все.

– В общем, были мы возле горы Этна еще весной, – сказала Пенни, – и вы помните, я надеюсь, тех «Garçons de '71»[6]6
  Ребята <18>71-го» (фр.).


[Закрыть].

Цыпу ж Дарби пояснил, что подразделенье сие сформировалось больше двадцати лет назад, при Осадах Парижа, когда пилотируемые воздушные шары часто бывали единственным средством связи города или с городом. Пока ордалия длилась, некоторым из этих воздухоплавателей, наблюдающим сверху и вечно пребывающим на острие смертельной опасности, стало ясно, насколько выживание современного Государства зависит от поддержания условий перманентной осады – посредством систематического окружения жителей, истощения их тела и духа, неуклонного упадка благовоспитанности, покуда гражданин не обращается против гражданина вплоть до совершения зверств, подобных тому, какие творили печально известные pétroleurs[7]7
  Поджигатели (фр.).


[Закрыть] Парижа. Когда Осады завершились, оные воздухоплаватели предпочли не приземляться – освободившись ныне от политических заблуждений, кои более обычного воцарились на земле, давши обет верности лишь друг другу, летая себе дальше так, словно по всему миру осада так и не снята.

– В наше время, – сказала Пенни, – они прилетят туда, где б ни понадобились, высоко над крепостными стенами и национальными границами, прорвут блокаду, накормят голодных, приютят больных и гонимых… поэтому, конечно же, врагов себе они заводят, где б ни появились, с земли в них стреляют все время. А тут другое. Нам в тот день случилось подняться с ними вместе, и страннее не придумаешь. Никто не увидел никаких снарядов, но вот только… нечто вроде силы… мы почувствовали энергию, направленную на нас лично…

– Там кто-то, – мрачно произнес Вжик. – Пустое пространство. Но населенное.

– Тебе от такого нервно, Цып? – поддразнил Дарби.

– Не-а. Прикидываю, не хочет ли кто вон тот последний яблочный пирожок.

=♦=♦=♦=

Меж тем Майлз и Линдзи отправились на Ярмарку. Транспортное средство на конной тяге, на борт коего они взошли, провезло их через кишащие улицы южного Чикаго. Майлз пялился с обостренным любопытством, однакоже Линдзи созерцал окружающее взором капризным.

– Что-то вы несколько угрюмы, Линдзи.

– Я? нет, отнюдь – за исключением неизбежного опасенья при мысли о том, что корабль наш полностью в руках Противолета, а за ним никто не приглядывает, я жизнерадостен, аки зяблик.

– Но с ним же там Дарби.

– Умоляю. Какое бы влияние Сосунг ни умел оказать на натуру, настолько развращенную, оное в лучшем случае окажется незначительным.

– О, но позвольте, – прикинул добросердый Майлз, – Противолет, похоже, крендель что надо, и я поспорить могу – скоро он уже ко всему приноровится.

– Как у Старшины Корабельной Полиции, – пробурчал Линдзи, быть может – лишь самому себе, – мой собственный взгляд на людскую натуру по необходимости не столь радужен.

Наконец повозка высадила их на перекрестье улиц, от которого, как их заверил кондуктор, до Ярмарочной площади – короткая прогулка; или же, хмыкнул он, «в зависимости от того, насколько поздний вечер, – энергичная пробежка», после чего отправился своей дорогой в лязге и цокоте металла-по-металлу. Вдали ребята видели в небе электрическое сиянье Ярмарки, здесь же все оставалось в тени. Вот уж отыскали они брешь в заборе и входную калитку, в коей виделось нечто самодельное, освещенную единственным свечным огарком; на служителя при калитке, хмурого азиатского в некотором роде карлика, хоть он с достаточной готовностью и принял предложенные ими пятидесятицентовые монеты, скрупулезный Линдзи вынужден был нажать, дабы получить должным манером исполненную квитанцию. Миниатюрный страж при сем раскрыл пред ними ладонь, как бы рассчитывая на чаевые, коей ребята пренебрегли.

– Нищеброды! – завопил он, тем самым приглашая их к празднованию четырех веков пришествия Колумба на наши берега.

Откуда-то спереди, где так темно, что ничего и не разглядишь, доносилась музыка небольшого оркестра, необычайно синкопированная, – она постепенно набирала в громкости, покуда ребята не смогли разглядеть маленькую танцевальную площадку под открытым небом, почти не освещенную, где пары танцевали, а вокруг повсюду плотно струились толпы: средь ароматов пива, чеснока, табачного дыма, недорогих духов и – от «Балагана Дикого Запада Бизоньего Билла» где-то впереди – несомненного запаха согнанного вместе домашнего скота.

Наблюдатели Ярмарки замечали: чем дальше идти по ее Центральной аллее, тем более европейскими, цивилизованными и… ну, говоря откровенно, белыми казались экспонаты, размещенные ближе к центру «Белого Города», меж тем как чем дальше от алебастровой Метрополии осмелиться забрести, тем очевиднее признаки культурной тьмы и дикости. Ребятам казалось, что пробираются сквозь некий отдельный, безламповый мир, что лежит где-то за неясным порогом, с его собственной экономической жизнью, общественными привычками и обычаями, и сознает он, что сам имеет мало общего – если вообще хоть что-нибудь – с официальной Ярмаркой… Словно бы полусвет, правящий сей, быть может, даже не нанесенной на карту периферией, был не простой нехваткой уличных фонарей, а намеренно обеспечивался из милости, как необходимая вуаль для здешних лиц, кои обуревал такой пыл, что был неким манером чересчур насыщен для полного света дня и тех американских посетителей – с их «кодаками» и парасолями, – кои могут как-то набрести на это место. Здесь же, в тенях, лица шедших мимо улыбались, гримасничали или взирали прямо на Линдзи и Майлза так, словно откуда-то их знали, как будто в долгой карьере приключений в экзотических уголках мира у ребят накапливался, для них самих неведомо, запас недопониманий, обид, задолженностей, перевыражаемый тут в виде странного Лимба, через который они должны заново пробраться, в любой миг ожидая «стычки» с каким-нибудь неприятелем из прежнего дня, пока не успеют достичь безопасности далеких огней.

Тени неутомимо патрулировались вооруженными «вышибалами», набранными из рядов чикагской полиции. Театральная труппа зулусов воссоздавала избиенье британских войск при Изандлване. Пигмеи пели христианские гимны на пигмейском диалекте, ансамбли еврейского клезмера наполняли ночь неземными соло кларнета, бразильские индейцы дозволяли глотать себя исполинским анакондам лишь для того, чтобы вновь выбраться наружу непереваренными и, очевидно, безо всякого для змеи беспокойства. Левитировали индийские свами, китайские боксеры финтили, пинались и швыряли друг друга туда и сюда.

При каждом шаге таился, к вящему недовольству Линдзи, соблазн. Павильоны здесь, казалось, представляли не нации, а чуть ли не Смертные Грехи. Зазывалы в своих попытках убеждения только что не хватали блуждающих вьюношей за лацканы.

– Экзотические курительные практики всего мира, громадной антропологической ценности!

– Научный экспонат, голубчики, новейшее усовершенствование шприца для подкожных инъекций и множества способов его применения!

Здесь вазири из Вазиристана показывали друг на друге разнообразные способы грабежа путников из засады, что в той стране считается основным источником дохода… Индейцы тараумара из северной Мексики сидели на корточках, явно в совершеннейшей наготе, внутри моделей пещер их родной Сьерра-Мадре, воссозданных из дранки и штукатурки, делая вид, будто поедают кактусы, вызывающие виденья, отчего впадали в зрелищные судороги, едва отличимые от конвульсий обычных «уродцев», давно знакомых завсегдатаям американских карнавалов… Тунгусские погонщики северных оленей стояли, показывая на гигантскую вывеску, гласящую «ОСОБОЕ ДЕЙСТВО С СЕВЕРНЫМИ ОЛЕНЯМИ», и зазывали на своем родном языке собравшуюся перед ними стайку зевак, а парочка молодых женщин в достаточно откровенных костюмах – будучи блондинками и тому подобным, они, судя по виду, с тунгусами имели не слишком много общих расовых черт, – извивались рядом с очень терпеливым северным оленем, поглаживая его с возмутительной сокровенностью и приставая к прохожим с непристойными фразами на английском, как то: «Заходите и научитесь десяткам способов веселиться в Сибири!» и «Посмотрите, что на самом деле творится долгими зимними ночами!»

– Не похоже, что это, – Линдзи, потерявшись меж завороженностью и неверием, – вполне… какое-то подлинное.

– Подходите сюда, голубчики, первый раз бесплатно, выпадет красный – станет вам прекрасно, выпадет черный – будет вам позорно! – кричал жизнерадостный негр в шляпе «пирожком», стоявший неподалеку за складным столиком, раскладывая и снова собирая с него игральные карты.

– Если бы мне ума не хватало, я б решил, что это одна из тех игр в три листика, – пробормотал Линдзи, учтиво подавляя свое неодобрение.

– Нет, хозяин, это древний африканский метод ворожбы, позволяет судьбу изменить. – Шулер, обращавшийся теперь к ним, принялся тасовать карты с ошеломительной скоростью. Временами карт становилось столько, что и не сосчитать, а в другие разы вообще ни одной не было видно – казалось, все они исчезли в каком-то измерении далеко за третьим, хотя это, возможно, был обман наличного света. – Ладно! возможно, у вас сегодня удачный вечер, просто скажите нам, где эта красная масть, ну? – Три карты легли перед ними рубашками вверх.

Мгновенье тишины спустя ясным и твердым голосом объявил Майлз:

– Все карты, что вы тут выложили, так уж вышло, черной масти; ваша «красная» – девятка бубен, проклятье Шотландии, и она у вас вот тут, – протянув руку, приподнял на шулере шляпу, снял с его макушки и выставил напоказ обсуждаемую карту.

– Господи помилуй, последний раз, когда со мной такое бывало, я очутился в тюрьме округа Кук в славном долгом отпуске. Должное вашему острому глазу, молодой человек, и без обид, – протягивая десятидолларовую банкноту.

– О, это… – неуверенно начал было Линдзи, но Майлз уже прикарманил подношение, дружелюбно отозвавшись:

– Вечера вам, милсдарь, – и они, гуляючи, отошли прочь.

На лице Линдзи стало заметно удивление.

– Это было… хорошо исполнено, Сплошалл. Откуда вы узнали, где та карта?

– Порой, – Майлз с нотой странной опаски в голосе, – меня окружают эдакие причудливые чувства, Линдзи… вроде как электричество включается – будто бы я могу видеть все ясно как днем, как… как все друг другу подходит, соединяется. Но долго такое обычно не длится. Довольно быстро я опять начинаю путаться в своих же ногах.