Читать книгу "Противоденствие"

Был там итальянец с аккордеоном. Собравшиеся запели – из «Собственного песенника рабочих», хоть большинство и не заглядывая в текст, – избранные хоровые номера, включая недавнее сочинение Хьюберта Пэрри на «Иерусалим» Блейка, не без оснований воспринимаемый как великий антикапиталистический гимн, замаскированный под хоровое произведение, в котором лишь слегка подправлена последняя строка – «В зеленой здесь земле родной»[24]24
  Парафраз перевода С. Маршака.


[Закрыть].

И еще один, гласивший:

 
Свирепый, аки вьюга,
Холодный, аки мрак,
Всё мелет жернов Алчности,
Жестокоокий враг…
Где руки милосердные,
Где лик в тепле добра,
Где в оголтелой бойне
Обетованный край?
В поту, в грязи, презренные,
Под банкирскою пятой
Мы на морозе мерзнем,
А они плюют на то —
Нещадна к грешнику любовь
И зло святого не спасет,
Расплаты ночь все ближе —
Пусть сердце ж не замрет.
Любить нас холод научи,
Когда бежать придется…
Свободным и бесстрашным – жизнь,
Смерть – тем, кто продается!
 

…смещаясь из минорной тональности, в какой звучал сплошь, в мажорную, а заканчивался он пикардийской терцией, коя, если и не вовсе разбила Лью сердце, то наверняка оставила в нем тонкую трещинку, которую, как показало время, не залатать…

Ибо что-то тут поражало его своим тем, что пришлось бы назвать странностью. Ни у Нейта Бирютча, ни кого другого в «Р. Б. Г.», не говоря уж о большинстве их клиентов, не нашлось бы слишком доброго слова о профсоюзах, что уж там говорить об анархистах любого окраса – если б они вообще видели меж ними разницу. В конторе бытовало широкое допущение, что все трудящиеся мужчины и женщины более-менее поголовно злодеи, наверняка заблуждаются и не совсем американцы, а то и не вполне люди. Здесь же перед ним был зал, полный американцев, без вопросов, даже если родились за границей, как подумаешь, откуда они приехали и что, должно быть, надеялись здесь отыскать и тому подобное, американцев в молитвах своих, во всяком случае, и, возможно, кое-кто сколько-то времени не брился, но все равно трудно уразуметь, как кого угодно из них близко подогнать под описание бородатого, дикошарого красного, катающего бомбы, а, по сути, дай им хорошенько выспаться ночью и накорми плотно разок-другой, и даже ветерану-детективу трудно будет отличить их от рядовых американцев. Однако здесь они выражали самые подрывные мысли так, как обычная публика может обсуждать виды на урожай или вчерашний матч. Дело это, понял Лью, не завершится тем, что он сегодня вечером выйдет за дверь и уедет надземкой на какое-нибудь следующее задание.

=♦=♦=♦=

Должно быть, это все тот австрийский эрцгерцог. Присмотри за одной особой королевских кровей – и все примутся делать допущения. Поскольку анархисты и главы государств в наши дни определяются как естественные враги, Лью по этой логике стал естественным топтуном, нацеленным на анархистов, где б ни случалось им выскочить в ти́ре повседневной истории. Повестки, так или иначе связанные с анархистами, с некоторым постоянством начали приземляться к нему на стол. Он оказывался у фабричных заборов, где дышал угольным дымом, ходил с пикетчиками в разнообразных личинах «Р. Б. Г.», выбранных из тысяч, выучил достаточно слов из нескольких славянских языков, чтобы выглядеть достоверно в тех шалманах, где собирались отчаянные недовольные, беспалые ветераны боен, бойцы нерегулярной армии горестей, предсказатели, видевшие Америку такой, какой она б могла быть в тех виденьях, каких не могли стерпеть вертухаи Америки.

Вскоре вместе с десятками конторских ящиков, набитых добытыми сведениями, Лью переехал в собственный кабинет, на чьем пороге со временем, сдавши шляпы в приемной, начали возникать должностные лица правительства и промышленности – почтительно просить совета, за рыночной ценой которого пристально следил острым глазом Нейт Бирютч. Конечно же, это вызывало в цехе некоторое ворчанье, главным образом – от «Пинкертона», кто, раз допустивши, что Американский Анархизм – их личная банка печенья, не понимал, как выскочки вроде «Белого Города» осмеливаются претендовать на нечто больше крошек. Недовольство проявилось и в самой конторе «Белого Города», поскольку «Недреманное око» начало переманивать к себе сотрудников, вскоре – больше, чем Нейту по карману было потерять. Однажды он заскочил в кабинет к Лью весь в нимбе бодрячества, фальшивого, как лавровишневая вода по никелю за кварту —

– Хорошие вести, агент Бомрак, еще одна ступень вашей личной карьерной лестницы! Как вам нравится… титул «региональный директор»?

Лью поднял голову с непроницаемым лицом.

– Это в какой же «регион» меня усылают, Нейт?

– Лью, ну вы остряк! Давайте посерьезней! – «Р. Б. Г.» решили открыть контору в Денвере, пояснил Нейт, а поскольку анархистов на квадратный фут там больше, чем человек даже может начать считать, кому лучше, как не Лью, пропихнуть там всю работу?

Как будто ему задали настоящий вопрос, Лью принялся перечислять имена убедительных коллег, все с преимуществом по старшинству перед ним, пока хмурая складка Нейта не стала достаточно глубока.

– Ладно, босс, я понял, к чему вы клоните. Решать не вам – вы это собирались сказать?

– Лью, там золотые и серебряные рудники. Самородки бери да собирай. Услуги, за которые можешь назначать свою цену.

Лью потянулся к панателе и закурил. После двух-трех медленных пыхов:

– Когда-нибудь выходили с работы в этом городишке, чтоб в небе еще свет, а фонари вдоль больших проспектов и у Озера только зажигают, и все девушки вывалили из контор и лавок и направляются домой, а мясные ресторации только раскочегариваются к вечернему наплыву, и сияют витринные окна, а у гостиниц выстроились пролетки, и —

– Нет, – Нейт, воззрившись нетерпеливо, – не чересчур часто, я слишком допоздна работаю.

Лью выдул дымное кольцо и еще несколько, концентрически.

– Ну, тогда хреново дело, Нейт.

=♦=♦=♦=

Почему-то Лью было неловко сообщать Собратьям Случая о своем переводе. За тот недолгий срок, что он летал с ними, в «Беспокойстве» ему едва ли не стало по-домашнему уютнее, чем в Агентстве.

Видимость сегодня была неограниченной, Озеро посверкивало миллионом бликов, маленькие электрические баркасы и гондолы, толпы на пласах, примыкающих к исполинским зданиям выставки, белизна этого места едва ли переносимая… Из павильонов Аллеи возносились слабые звяканья музыки, басовый барабан бу́хал, словно стук сердца какого-то живого коллективного существа внизу.

В тот день с ними отправился профессор Вандерсок – он завершил все свои дела, какие задерживали его в Чикаго. Детективные рефлексы предупреждали Лью о чем-то глубоко уклончивом в этом представительном академике, о чем-то таком, догадывался он, что мальчики тоже ощущали, хотя как с этим обходиться – их дело. Его присутствие отнюдь не облегчало Лью задачу передать свое известие, однако выпалить ему наконец удалось:

– Пес его знает, но мне будет этого не хватать.

– Еще несколько недель, пока ярмарка не закроется, – сказал Рэндолф.

– Меня здесь уже не будет. Меня отправляют на запад, парни, и тут мы, наверное, попрощаемся.

Вид у Рэндолфа сделался сочувственный.

– Вам хотя бы говорят, куда отправят. А наше будущее после церемонии закрытия тут сплошь пусто.

– Вполне может оказаться, что это не тот Запад, на какой вы рассчитываете, – вставил свое слово профессор Вандерсок. – Еще в июле мой коллега Фредди Тёрнер приехал сюда из Гарварда и выступил с речью перед ватагой всяких антро, которые все собрались в город на свой съезд – ну и, конечно, на Ярмарку. В том смысле, что Западного пограничья, которое, как мы все считали, хорошо нам известно по песням и рассказам, на карте больше нет, оно пропало, впиталось – дохлая утка.

– Чтоб показать вам, о чем он, – произнес Рэндолф, перекладывая штурвал и вынуждая «Беспокойство» свернуть вглубь суши, курсом норд, к Союзным мясобойням.

– Да, здесь, – продолжал Профессор, показывая подбородком на Бойни, когда те поплыли под ними, – вот тут Тропа наконец достигает своего завершенья – вместе с Американским Ковбоем, который раньше жил на ней и ею. Сколь добродетельным ни поддерживал бы он имя свое, сколько злодеев ни умудрился б миновать, не нанеся им урона, как бы хорошо ни относился к своим лошадям, каких бы девушек целомудренно ни целовал, кому б ни пела серенады его гитара, или с кем бы он ни ходил и ни возносил аллилуйю – все это теперь там, обращено в дорожную пыль, и никакого значения ничто не имеет, ибо там внизу найдете вы влажное слиянье и финал его засушливой повести и неблагодарного призванья, «Балаган Дикого Запада Бизоньего Билла», вставшее с ног на голову: зрители незримы и безмолвны, не почтишь ничью память, а единственное оружие, какое там видать, – «Инструменты Блица» да «Пробойники Уэкетта», какими вырубают животных, да еще перья, которые, конечно, тут у всех, да клоуны с родео болбочут на каком-нибудь непостижимом жаргоне, чтобы зверя не отвлекать, а скорее обострить и поддержать в нем внимание к единственной задаче, им предстоящей: довести его до тех последних нескольких калиток, к устройствам для оглушенья, поджидающим внутри, к забою и крови сразу за последним спускным желобом – и ковбоя вместе с ним. Вот. – Он протянул Лью полевой бинокль. – Вон тот маленький шарабан внизу, что как раз сворачивает с Сорок седьмой?

Пока воздушный корабль спускался ближе, Лью понаблюдал за тем, как открытая повозка въехала в ворота с улицы Холстед, чтобы высадить пассажиров, и понял – с некоторым недоуменьем, – что это экскурсионная группа – в город она приехала ознакомиться с убойными цехами и колбасным производством, поучительный час перерезывания глоток, обезглавливания, свежевания, потрошенья и расчленения —

– Ну и ну, маменька, вы только гляньте на вот этих бедолаг! – следуя за скотом в их мрачном проходе от прибытия в железнодорожных вагонах, в вонь навоза и химикатов, прогорклого сала и ткани больной, умирающей и мертвой, и в возносящийся фоновый хор животного ужаса и криков на человечьих языках, каких немногие раньше слышали, покуда движущаяся цепь не вносит наконец подвешенные на крюках туши величественным парадом в остывочные. У выхода посетители найдут сувенирную лавку, где смогут приобрести пластинки для стереоптикона, открытки с видами и банки сувенирного закусочного мяса «Высшего Гурманского Уровня», где, как известно, содержатся пальцы и прочие части тел неосторожных работников.

– Не думаю, что покамест откажусь от стейков, – произнес Лью, – но волей-неволей задумаешься, насколько отъединенная, должно быть, та публика внизу.

– В этом-то почти все и дело, – кивнул Профессор. – Пограничье заканчивается, начинается отъединенность. Причина и следствие? Да откуда мне, к Диккенсам, знать? Свои ранние бесогонские годы я провел как раз там, куда вы направляетесь, в Денвере, Увечном Ручье и Колорадских Родниках[25]25
  Криппл-Крик, Колорадо-Спрингз.


[Закрыть], покуда там еще существовало пограничье, ты всегда знал, где оно и как до него добраться, – и оно не всегда пролегало попросту между местными и приезжими, или англами и мексиканцами, или кавалерией и индейцами. Но его можно было безошибочно почувствовать – вроде водораздела, когда знаешь, что можно встать, и ссаки потекут сразу в обе стороны.

Но если Пограничья больше нет, означало ли это, что и Лью отъединится от себя? его ушлют в изгнание, в некое безмолвие превыше безмолвия как воздаяние за далекий и древний порок, что вечно вот-вот вспомнится, полуоглушенного, в полусне, словно узелок хирурга, проворно зацепленный в ткани времени и туго затянутый, доставят прямиком под контроль действенных оперативников, не желающих ему добра?

=♦=♦=♦=

Ребята вручили Лью золотой эмалированный значок почетного члена «Собратьев Случая», какой надобно носить под лацканом, и он, будучи предъявлен в любом отделении по всему миру, даст ему право на привилегии посетителя, предоставляемые согласно «Уставу С. С.». Лью взамен отдал им миниатюрную подзорную трубу «верхоглаза», замаскированную под брелок для карманных часов, также содержащий единственный патрон .22-го калибра, коим труба эта могла при крайней необходимости выстрелить. Ребята вполне искренне поблагодарили его, но в конце того дня, после Вечернего Сбора допоздна спорили о постоянно встающем вопросе, допускать ли на борту «Беспокойства» огнестрельное оружие. В том, что касалось подарка Лью, решение было довольно простым – держать его незаряженным. Но оставалась загвоздка пошире.

– На сей миг мы все друзья и братья, – предположил Рэндолф, – но исторически арсенал любого корабля – непринайтовленная емкость возможных неприятностей, притягательная для будущих бунтовщиков, и мало что иное. Стоит себе, выжидая время, занимая место, которое – в особенности на воздушном корабле – можно отвести на что-то с большею пользой.

О другой опасности говорить было труднее, и все – за исключением, возможно, Пугнакса, чьи мысли оценить затруднительно, – поймали себя на том, что говорят эвфемизмами. Ибо по всей службе известны были случаи, и о них ползали шепотки более уверенные, нежели праздные слухи или небесные байки, – о затянувшихся дежурствах до того ужасных в своих требованиях боевого духа, что время от времени, не в силах продолжать, какой-нибудь бессчастный Собрат Случая решал покончить со своею жизнью, а из всех средств представлялся ему ошеломляющий «полночный нырок» – попросту перевалиться за планширь в ночном полете, – однако тем, кто мог бы предпочесть меньшую зависимость от высоты, любой ствол на борту оказался б неотразимо привлекателен.

Жизнерадостность, некогда принятая за условие жизни на «Беспокойстве», по сути в эти дни все более являла себя ребятам скорее как товар сомнительный. Казалось, их держат здесь как бы под некими чарами, им не ведомыми. Средь заброшенных городских кварталов углублялась осень, у гула жизни здесь возникла кромка, порою незримая и вороватая, словно бы сношенные каблуки исчезают за углами величественных аркад, где ребята бывали, в огромных убогих помещеньях, среди запахов прогорклого животного жира и аммиака на полу, с мармитами под стеклянными колпаками, с которых предлагались три вида сэндвичей на выбор, ягнятина, ветчина или говядина, все с избытком жира и хрящей, затхлые запахи, хмурые женщины шлепают вместе ломти мяса и хлеба, трясут ложкой, плюхающей густую от муки подливу, как штукатурку, очи весь день опущены долу, за ними перед зеркалом высится пирамида дешевых миниатюрных бутылочек, известных в здешних краях как «мерзавчики», а в них три вида вин на выбор, красное, белое и мускатель.

Когда не шатались совсем уж неуправляемо, как пьянчуги, ребята собирались, бывало, отужинать этими кошмарными, раскисше-черствыми сэндвичами, выпивая недорогого вина и с затрудненным юмором отмечая, до чего скоро каждый, казалось, толстеет на глазах у всех остальных.

– Пропади оно все пропадом, парни, – выступил Рэндолф, – нам нужно попытаться из этого выбраться!

Они взялись мнить себе, совместно и порознь, какого-нибудь спасателя – вот входит он в кубрики команды, движется средь них, взвешивает, выбирает, существо фантазии, которое вернет каждого к невинности, выведет из ненадежного тела и уникальной для каждого утраты отваги, что взращивалась многие годы, – хотя, как единодушно ни восхищался им весь экипаж, оказался им отнюдь не Лью Бомрак. Тот двинулся дальше, как и столь многие в их жизни, и они продолжали существовать в расщепленной своей грезе, которая, как они выяснили, зачастую возвещала некую перемену в делах.

И вот, конечно, однажды утром ребята обнаружили небрежно всунутый меж двух стренг швартовочного троса как всегда не связанный ни с каким действием, какое они могли б обдумывать, приказ, безмолвно доставленный среди ночи.

– Курс на ост – вот, считайте, и весь сказ тут, – Рэндолф в тихом оцепенении. – Ост-тень-зюйд.

Линдзи извлек карты. День начал заполняться умозрительными построеньями. Некогда довольно было знать ветра и как они дуют в каждое время года, чтобы грубо представлять себе, куда они могут направляться. Нынче же, раз «Беспокойство» начало приобретать себе собственные источники внутренней тяги, следовало брать в расчет и другие глобальные течения – электромагнитные силовые линии, предупреждения об Эфирных штормах, перемещенья населения и капитала. Не та профессия воздухоплавателя, какой ребята когда-то учились.

=♦=♦=♦=

Позднее, после дня закрытия, когда осень над искаженной прерией углубилась, когда пресловутый Ястреб, во многих милях в выси, незримо репетировал Арктический свой репертуар стремительного спуска, безжалостного нападенья, восхищенья душ, – заброшенные конструкции Ярмарки стали домом для безработных и голодных, каких там всегда хватало, даже в самый пик сезона чудес, только что завершившийся. «Лагерь Колорадского серебряного рудника», как и все прочие бывшие павильоны, нынче занимали бродяги, самовольные поселенцы, матери с грудными младенцами, буяны, нанятые на время Ярмарки, кои, исчерпав теперь свою рыночную ценность, вернулись к утехам пития, собаки и кошки, предпочитавшие общество собственного биологического вида, некоторые притом еще несли на себе воспоминания о Пугнаксе и бесед с ним, а также о вылазках, на каких побывали. Все сбивались поближе к кострам из обломков Ярмарки, некогда самого вещества чуда, раз температура уже взяла курс вниз.

=♦=♦=♦=

Вскоре после того, как Эрлис отвалила с Зомбини Таинственным, Мерлу Выдаваю приснилось, что он в великом музее, составленном из всех возможных музеев, среди статуй, картин, глиняной посуды, народных амулетов, устарелой машинерии, чучел птиц и животных, старомодных музыкальных инструментов и целых коридоров всякого, какое увидеть ему не доведется. Был он там с небольшим отрядом людей, которых не знал, но во сне предполагалось, что знает. Внезапно перед витриной с японским оружием его схватил кто-то официальный в драном партикулярном платье, небритый, недоверчивый и озлобленно сухой, кто мог быть, а мог и не быть музейным охранником, – по подозрению в том, что Мерл украл некое мелкое произведение искусства, – и потребовал, чтобы он вывернул карманы, а также пухлый и потертый старый бумажник из коровьей шкуры, который этот «охранник» велел тоже вытряхнуть. Вокруг собралась толпа, а также знакомая-незнакомая компания, с которой он сюда пришел, все молча пялятся. Сам бумажник его был чем-то вроде музея – только в меньшем масштабе: музей его жизни, до предела набитый старыми билетными корешками, квитанциями, памятками самому себе, именами и адресами полу– или порой совершенно забытой публики из его прошлого. Посреди всего этого биографического мусора возник портрет-миниатюра ее. Он проснулся, сразу же понимая, что всею целью сна было напомнить ему, с дьявольскою околичностью, об Эрлис Миллз.

Имя ее никогда не оказывалось вдалеке от дискурса дня. Где-то с той же минуты, как Орги научилась разговаривать, в том, что касалось всевозможных интересных вопросов, на нее всегда можно было рассчитывать.

– Так и что тебя в ней привлекло в самом начале?

– Не удрала с воплями, когда я ей сказал о том, каково мне.

– Любовь с первого взгляда, что-то вроде?

– Прикинул, что нет смысла пытаться это скрыть. Еще полторы минуты – и она б сама все равно вычислила.

– И…

– Что я вообще делал в Кливленде?

Так обычно Орги и доводилось слышать о своей матери – такими вот отрывками да обрывками. Однажды Мерл прочел в «Хартфордском куранте» о парочке профессоров в Кейсовском институте в Кливленде, которые планировали некий эксперимент, чтобы выяснить, как движение Земли подействует на скорость света сквозь светоносный Эфир – и подействует ли вообще. Он уже как-то смутно слыхал об Эфире, хотя, будучи во всем скорее практиком, никак не мог узреть в нем какую-либо пользу. Существует, не существует – да какое отношение, по сути, он имеет к цене на репу. А что б ни происходило на скорости света, в нем, для начала, все равно слишком много неизвестных – это ближе к религии, чем к науке. Однажды он обсудил это со своим другом в Йеле, профессором Вандерсоком, который, только выйдя после очередной своей лабораторной неудачи, каковыми был широко известен, как обычно, нес на себе запах хлорида аммония и паленых волос.

– Небольшое столкновение с электрофорной машиной Тёплера, ничего страшного.

– Схожу-ка я лучше гляну. Наверное, опять та зубчатая передача.

Они прогуливались в тенях вязов, ели сэндвичи и яблоки из бумажных пакетов, «перипатетический пикник», как его назвал Профессор, вслед за чем соскользнул в свой лекторский стиль.

– Вы, разумеется, вполне правы, Эфир всегда был вопросом религиозным. Некоторые в него не верят, некоторые верят, ни те, ни другие не убедят друг друга, все это в нынешний миг одна лишь вера. Лорд Солзбери сказал, что это лишь существительное для глагола «колебаться». Сэр Оливер Лодж определил его как «одно непрерывное, заполняющее все пространство вещество, способное вибрировать светом… расщепляться на положительное и отрицательное электричество», и тому подобное длительным списком, как в Апостольском Символе веры. Он определенно зависит от верования в волнистость света – будь свет частичен, он бы просто несся сквозь пустое пространство, и никакой Эфир для его переноски не был бы нужен. Вообще-то, в преданном эфиристе обнаруживается неизбывная предрасположенность натуры как к непрерывному, так и против дробного. Не говоря уже об огромной терпимости ко всем этим малюсеньким вихрям, каких стала требовать теория.

– Считаете, оно стоит того, чтоб за ним съездить в Кливленд?

– Г-н Выдавай, мы в настоящий миг бродим в эдаких вихревистских потемках, держа фонарь Максвелловых уравнений поля и щурясь в попытках найти дорогу. Майкельсон прежде уже ставил этот эксперимент в Берлине, но ни разу не столь тщательно. Этот новый может оказаться той гигантской дуговой лампой, какая требуется нам, дабы осветить путь в грядущее столетие. Лично я этого человека не знаю, но все равно сочиню вам рекомендательное письмо, не повредит.

Мерл родился и вырос в северо-западном Коннектикуте – в краю часовщиков, оружейников и вдохновенных умельцев, поэтому поездка его в Западный Резерв была всего-навсего личным выражением общей миграции янки. Эта полоса Огайо строго к западу от Коннектикута уже много лет – со времен еще до Американской независимости – считалась частью первоначального землеотвода Коннектикута. Поэтому, несмотря на дни и ночи, проведенные в дороге, у Мерла оставалось жутковатое ощущение, что из Коннектикута он так и не выехал: все те же дома со щипцами над фасадами, белые шпили конгрегационалистских церквей, даже каменные заборы – все тот же Коннектикут, только сдвинутый на запад, вот и все.

По прибытии Мерл обнаружил, что «Лесной город» одержим погоней за изобретательным головорезом Моргуном Морганом, коего искали за то, что якобы убил полицейского детектива, пытаясь спасти участника своей шайки, сцапанного за ограбление меховщика. Мальчишки-газетчики орали эту повесть, слухи летали, как летом жучки. Повсюду расхаживали детективы, их жесткие черные шляпы блестели, словно шлемы воинов в старину. Бравы-в-синем[26]26
  От исп. bravo – головорез.


[Закрыть] Шефа Шмитта задерживали и подвергали длительным и в большинстве своем бесцельным допросам всех, чей внешний вид им не очень нравился, а в их число попадал широкий срез населения, включая Мерла, которого остановили на улице Роквилл, когда Мерл как раз направлялся в Кейсовский институт.

– Что в фургоне, сынок?

– Ничего особенного. Взгляните, если хотите.

– Ну, это что-то новенькое, нам обычно шутят про Моргуна.

Мерл пустился в долгое и спутанное описание эксперимента Майкельсона-Морли и своего к нему интереса, который полицейские не разделили: сперва сделались сухими, а затем и язвительными.

– Похоже, тут еще один кандидат для Ньюбёрга.

– Ну так давайте проверим. Скошенные глаза, высунутый язык, Наполеонова треуголка?

Говорили они о Психиатрической Больнице Северного Огайо, что в нескольких милях к юго-востоку от города: там нынче размещались некоторые самые беспокойные из научных чудаков, какими Кливленд в те дни быстро наполнялся, энтузиастами со всех краев нации – да и из-за рубежа тоже, – готовыми купаться в сиянии прославленного эксперимента по дрейфу Эфира, что происходил в Кейсе. Некоторые оказывались изобретателями со световыми двигателями, на них весь день мог работать велосипед, но с наступленьем темноты они резко останавливались, отчего велосипед падал с вами вместе, если вы не были осторожны. Иные утверждали, будто свет обладает сознанием и личностью и с ним можно даже поболтать – он часто выдает свои глубочайшие секреты тем, кто правильно к нему подступается. Группы этих субъектов можно было видеть на заре в Монументальном парке – они сидели в росе в неудобных позах, и губы их неслышно шевелились. Были там личности с пунктиком на диете – величали себя Светоедами, питались одним только светом, даже устраивали себе лабы, которые считали кухнями, и стряпали себе трапезы по рецептам из света: жареный свет, световое фрикасе, свет à la mode, где требовались различные типы нитей накала и цвета стеклянных колб: лампа Эдисона была в те дни новиночкой, но уж точно не единственным исследуемым образцом. Имелись там светоманы, кто при закате начинали потеть и чесаться, и запирались в туалетах с переносными электрическими фонарями. Некоторые почти все время проводили в телеграфных конторах, щурясь на длинные свитки таинственно поступающих «метеосводок» – о погоде не в атмосфере, а в светоносном Эфире.

– Да, всё тут, – сказал Дейв Двинут, один из завсегдатаев салуна «Нефтяная скважина», – скорость Эфирного ветра, Эфирное давление, есть инструменты для их измерения, даже некий эквивалент температуры, который зависит от ультрамикроскопических завихрений и того, насколько энергично они взаимодействуют…

Мерл вернулся еще с пивом на круг.

– А что там влажностью?

– Противоречиво, – сказал Дейв. – Что в Эфире заняло бы место водяного пара в воздухе? Кое-кто из нас полагает, что это Вакуум. Крохотные капельки совершеннейшего ничего, смешанные с преобладающей Эфирической средой. Пока не достигнется точка насыщения, конечно. Затем еще есть конденсация и бури, когда по той или иной области проносятся не дожди, а осадки ничто, бывают циклоны и антициклоны – не только местно, на поверхности планеты, но и за ее пределами, еще и по всему космическому пространству.

– Есть Бюро США, отвечающее за сообщения обо всем этом? – поинтересовался Розуэлл Отскок, доходно самозанятый фотограф, – сеть станций? Суда и шары?

Дейв насторожился.

– Это ваше обычное занудство или вам действительно интересно?

– Существуй надежный светометр, – сказал Розуэлл, – он бы существенно помог узнать о том, как передается свет, вот и все.

То было нечто вроде небольшого эфиристского сообщества, возможно – ближе всего к тому, как если б Мерл когда-нибудь решил вступить в церковь. Ошивались они в салунах Горки Виски, и их терпели, пусть особо и не любили завсегдатаи, которые по-прежнему были фабричными работягами и терпеть не могли крайних проявлений веры, если та, конечно, не была Анархизмом.

В ту пору Мерл уже много времени, не говоря о деньгах, тратил на пару сестер по имени Мадж и Миа Кульперец, работавших в заведении подруги Моргуна Моргана Нелли Лоури на Гамильтоновой улице. Пару раз он на самом деле замечал, как кричаще облаченный Моргун входит туда и выходит, как замечала это, вероятнее всего, и полиция, потому что за этим местом пристально наблюдали, но поскольку внимание к выполнению долга в те дни могло служить предметом переговоров, там случались и периоды незримости – у тех, кому они бывали по карману.

Гораздо чаще, чем нет, Мерл оказывался «собачкой» в игре – пытался утихомирить опасно рьяных, находил работу оказавшимся на мели, размещал людей у себя в фургоне, когда стервенели квартирохозяева, меж тем сам старался остаться в разумных пределах не впутанным в аферы по зашибанию денег, а аферы эти, честно сказать, хоть и обильные, словно грибы после дождя, слишком уж часто граничили с невыполнимой причудью,

– …раз количество света во Вселенной конечно и достаточно быстро уменьшается, так что возможны становятся запруживание, перенаправление, нормирование, не говоря уже о загрязнении, как с водными угодьями, только иначе, и наверняка будет международная свара за то, чтоб захватить свет в свои руки. У нас есть свои наработки, самые изобретательные на свете инженеры и механики, нам нужно только забраться достаточно далеко, чтобы уловить преобладающие потоки…

– Воздушными судами?

– Лучше. Психическим анти-тяготением.

Эфиристы, одержимые до такой степени, обычно оказывались насельниками Ньюбёрга, откуда им нужно было устраивать виры, и Мерл через некоторое время стал известен как тот парень, к кому надо обращаться, коль уж развились у него отношения с теми элементами тамошнего персонала, кто не возражал время от времени против беглецов, раз объем работы таков, каков есть.

– Сбежал!

– Дейв, тебя услышат, постарайся не вопить так уж —

– Свободен! Свободен, как птица!

– Тш-ш! Будь добр просто… – К каковому мгновенью стража в мундирах уже приближалась в темпе, который можно было б назвать умеренным.

=♦=♦=♦=

Мерлу с чего-то взбрело на ум, что эксперимент Майкельсона-Морли и охота на Моргуна Моргана как-то взаимосвязаны. Что если Моргуна когда-нибудь поймают, не окажется также и Эфира. Не то чтоб одно в точности вызывало другое, но и то, и другое будут различными выражениями того же самого принципа.

– Это примитивный сглаз, – возражал Розуэлл Отскок. – С таким же успехом можно податься в глухие джунгли и обсудить это с деревьями, поскольку в этом городишке такой способ мышления не годится, нет, милсдарь мой, совсем не годится.

– Но вы же видели его портреты в газетах. – Если верить сообщениям прессы, глаза у Моргуна видели мир каждый по-своему: левый пережил непонятную травму – либо от преждевременной детонации, когда запарывали медведя, либо от флотской гаубицы, когда Моргун сражался в Восстании. Сам он рассказывал об этом несколько историй.

– Ходячий интерферометр, как вы бы сказали, – предположил Дейв Двинут.

– Двойной рефрактор, если уж на то пошло.

– Вот, пожалуйста. Как ни верти, асимметрия относительно света.

Однажды Мерл узрел эту поразительную истину, хотя, по общему признанию, почти весь вечер перебирался, выпивая, из одного салуна Горки Виски в другой. Почему ж не видел он этого раньше? Это так очевидно! Профессор Эдвард Морли и Чарлз Морган по кличке «Моргун» – один и тот же человек! Разделенный парой-тройкой букв в фамилии, словно бы алфавитно двупреломлен, можно сказать…